Мне уже не больно

Горе не беда, и не важно, на сколько зим - Гнезда навестим, Однажды. (Mujuice «Журавли»)

Впервые за все время моего обучения в лицее отменяют урок. Причем не какой-нибудь, а священную алгебру, хотя «эй, Арнольд» в начале года вещала о том, что количество часов, отпущенное на ее дисциплину, и так слишком мало, чтобы пренебрегать даже одним занятием. Директор разрешает нашему классу устроиться в кафетерии, попросив вести себя тихо. Мы с Виком, Дублем и Кариной занимаем столик у одного из панорамных окон, выходящих на заснеженную парковую территорию. Громов, явно находясь не в духе, садится на диванчик у входа вместе с Пашей Минераловым, тем парнем, факт наличия которого в нашем классе как-то из раза в раз забывается. Ромашка, Антон и Алик не появляются даже к середине урока. И внутри моей грудной клетки настойчивым зудом растет дурное предчувствие. — Мне это ох как не нравится, — заявляет Вик, откидываясь в кресле. Он задумчиво разглядывает трубочку в своем молочном коктейле и пожевывает нижнюю губу. — Они ведь не могли втроем, не сговариваясь, заболеть или решить прогулять. Их богатенькие задницы ничто бы не спасло от гнева Арнольдовны, будь она здесь. Вик поднимает на меня вопросительный взгляд, а Карина, теребя кончик рыжей косички, легонько с намеком покашливает. — Нет, — предугадываю я незаданный вопрос, откусывая от сникерса. Нуга с орехами противно липнет к зубам. — Алик не отвечает на звонки. Я был в полной уверенности, что мы пересечемся еще на школьном дворе. А сейчас, не получив от него ничего, кроме серии протяжных гудков и мертвой тишины в ответ на восемь смс, я начинаю медленно и вдумчиво себя накручивать. Может, что-то случилось по пути с дачи? Застрял в пробке, попал в аварию? Или проспал, сморенный свежим загородным воздухом, и видит сейчас десятый сон? Дубль, поглядывающий на меня из-под русой челки, замечает мою нервозность, поэтому успокаивающе произносит: — Да не парься, Ник. Если бы что случилось, давно бы уже всех на уши подняли. Мы бы сразу узнали. Его слова немного, но успокаивают. Я еще раз кусаю сникерс, на этот раз стараясь сразу же слизать с зубов нугу. — И все же, — не унимается Виктор, барабаня пальцами по подлокотнику кресла. — У меня создается впечатление, будто кто-то методически рушит все, что наработали за долгие годы три гиганта нашего города. Мы с Дублем и Кариной смотрим на него с недоумением, и Вик терпеливо поясняет: — Мой папа не последний человек у Романова. Он сказал, что и у них не все идет так гладко, как хотелось бы... Кто-то прокатил между Милославским, Громовым и Романовым яблоко раздора. — Даже если так, — с нажимом произносит Дубль, подаваясь чуть вперед, чтобы его слова не услышала работница кафетерия, протирающая соседний столик. — Ничего не буду говорить про Ромашку. Но Алик и Антон слишком многое на себя берут. За последний месяц-другой они по уши вляпались в родительский бизнес, таковы были обстоятельства... Но как бы их не поматросило и не вынесло на обочину. Все же, у них нет ни должного опыта, ни знания всех фишек и подводных камней, чтобы пытаться собственными силами предотвратить крушение корабля... Они все еще мальчишки. «Они все еще мальчишки», — эти слова врезаются в мысли оглушительной ударной волной. Мне вспоминаются все слухи о выходках этих ребят, разбитые и подорванные тачки, исключение из американской школы, подложенный огнестрел. Драки до выбитых зубов и сбитых в кровь костяшек. Жуткий опыт Антона с наркотиками, после которого он чуть не задохнулся в луже собственной рвоты. Они все еще мальчишки, чтобы браться за сопряженный с риском бизнес и разбираться в сложной системе вовсе не деловых отношений, за этим бизнесом стоящей. Но они все еще мальчишки, чтобы совершать глупые опасные вещи. Дубль со вздохом откидывается на спинку дивана и достает телефон, включая очередную игрушку и демонстрируя тем самым, что не намерен продолжать разговор. Виктор берет свой и мой бокалы из-под молочного коктейля и идет за добавкой, а Каринка шустро пересаживается ближе ко мне, наклоняется и шепчет мне на ухо: — Дима сегодня утром ругался по телефону. С Аликом. Я удивленно вздергиваю брови. Сердце бьется быстрее. Все утро телефон у Алика был недоступен. Что означает как минимум то, что он сейчас пользуется вторым номером. — О чем они говорили? — шепчу я в ответ, поглядывая на Виктора, смеющегося и болтающего с кассиршей кафетерия. Карина пожимает плечами и кидает полный досады взгляд на Громова. Тот неподвижно сидит на диване в противоположном конце кафетерия, хмуро уставившись в одну точку на стене. — Он только повторял все время «ты никогда меня не слушал», — говорит Карина, а потом неуверенно добавляет: — Я сначала подумала, что речь о ситуации с Ульяной. Но с ней отец Алика разобрался еще вчера, быстро и без лишнего шума... А потом все опять скатилось на личности, и Алик с Димой как обычно стали цапаться на почве прошлых своих отношений... Карина запинается, будто сболтнула лишнего, и смотрит на меня виновато. — Черт. Ты ведь, наверное, не особо хочешь слушать о... Ну, о них... — Карин, — фыркаю я мрачно. — Алик неизвестно где, неизвестно чем занимается, и неизвестно в какую передрягу может попасть. Ты действительно думаешь, что сейчас самое время для меня, чтобы ревновать? Карина слабо улыбается и мягко поглаживает меня по ладони. — Ты ведь не похож ни на кого из нас, знаешь? Знаю. Но ничего ей не отвечаю, только принимаю из рук подошедшего Виктора бокал с шоколадным коктейлем и вновь глушу свое беспокойство в сладости напитка. Мы сидим в молчании еще какое-то время, поглядывая то на часы, то на экраны своих телефонов. Нас объединяет в этот момент железная уверенность в том, что чей-то мобильник вот-вот зазвонит, и на том конце провода окажется Алик или Антон. А потом дверь кафетерия распахивается, и заходит, тяжело опираясь на трость, Олег Милославский. Его светлые с проседью волосы серебрятся в приглушенном свете ламп, широкие плечи кажутся налитыми сталью из-за напряжения — ему все еще трудно подолгу ходить и даже стоять. За спиной Милославского маячит русоволосая статная женщина в брюках с низкой талией и розовом кашемировом свитере. Я узнаю ее в большей степени по пронзительным зеленым глазам — это Мила Васильева, мать Антона. — Господи, — охает Карина, прижимая ладони ко рту. Дима дергается и бледнеет, увидев отца Алика. У меня падает сердце. * * * — Я ничего не знаю! — упрямо повторяет Дима. Он складывает руки на груди, сильнее вжимаясь в спинку стула, закрывается от нас всех. — Он ничего не обязан вам говорить, — подает голос Димин телохранитель, устрашающего вида крепкий парень Илья, прислонившийся плечом к стеллажу. С самого начала аудиенции у директора он молча стоял в стороне, но всем своим видом показывал, что ненавидит всех, кто пытается надавить на Диму, и каждого по отдельности. — Еще как обязан! — раздраженно гремит отец Алика, впиваясь пальцами в подлокотники кресла. — Мой сын непонятно где. И Дима последний, кто выходил с ним на связь. Директор тихо переговаривается с кем-то по телефону в смежном помещении, а Мила Васильева, уперев руки в бока, вышагивает перед массивным рабочим столом, сосредоточенно прислушиваясь к каждому слову, но мыслями явно пребывая далеко отсюда. Дима поднимает на отца Алика больной взгляд и произносит глухо: — Я пересказал весь наш с ним разговор. Знаю только, что они с Антоном валят из города. С каждым новым словом, с каждой новой фразой во мне гаснет что-то жизненно важное, я теряюсь в омуте беспорядочных мыслей и неясных притупленных изумлением и неверием ощущений. Алик ведь не мог, не мог бросить меня здесь одного, ничего не объяснив. — Как это «валят»? — переспрашивает Мила раздраженно. Она присаживается на край стола, закидывая ногу на ногу, и выжидающе смотрит на Диму. Тот пожимает плечами и огрызается: — Разве я похож на того, с кем эти двое будут делиться своими планами? — Раньше вы всюду были вместе, — напоминает отец Алика и кладет трость себе на колени, машинально царапая ногтем указательного пальца резной металлический узор на ней. — Втроем. Так же, как и ваши отцы в свое время. — И посмотрите, к чему нас это привело, — горько усмехается Дима. Я вижу по его измученным глазам, что он смертельно устал. Что он бы все отдал за покой. — Все привело к тому же чертовому разладу. Женя готов рвать глотки за долю в игорном бизнесе, одержимый мыслью, что мы с Аликом только и ждем, что малейшего его промаха, лишь бы отнять у него все. Алик и вовсе полон порывов найти виноватого там, где есть лишь сухие цифры и наши собственные ошибки. Я... — он запинается и произносит дрогнувшим от злости голосом. — Мне восемнадцать. Мне не хочется брать никакой ответственности на свои плечи. Мне не хочется игрушечных войн со вполне реальными последствиями. Я хочу закончить выпускной класс. Хочу никогда не прыгать выше своей головы, поступить на бюджет в финансовый вуз. Хочу любить, хочу просто, блядь, жить. Милославский смотрит на него долгим тяжелым взглядом. Он явно понимает Диму по опыту прожитых лет и прекрасно видит его горечь. И ему приходится отступить. * * * Отец Алика подвозит меня домой. Мы сидим рядом на задних сиденьях машины, пока водитель не спеша везет нас по городским дорогам. Начинает идти дождь, перемежающийся с крупными влажными хлопьями снега. Я смотрю на то, как стылая вода бежит струйками по обратной стороне оконного стекла и вспоминаю с неприязнью, что целую сотню лет назад ехал со схожим душевным настроением в лицей в свой первый учебный день. Я чувствовал себя таким же разбитым и потерянным в жизни. — Это не первый раз, когда он сбегает, — прерывает гнетущую тишину Милославский. Я не оборачиваюсь, и он, прокашлявшись, говорит, будто бы обращаясь в пустоту: — В двенадцать он обиделся на какой-то мой выговор, сбежал, доехал автостопом до дачи и спрятался там. Мы с женой до смерти перепугались, пока пытались его отыскать... — Милославский издает легкий смешок. — Ох и выпорол же я его, когда нашел в окружении десятка вскрытых банок с консервами. Другой еды на даче не было, а ему надо было как-то прожить те два дня. Я невольно усмехаюсь. Узнаю в мальчишке из этой истории упрямого Алика. — Второй раз он сбежал в четырнадцать, — продолжает Милославский задумчиво. — Очень расстраивался из-за неспокойной ситуации в семье. Я тогда не понимал, злился... Потом в шестнадцать, после смерти его матери. У него было разбито сердце. Я выдыхаю, на мгновение закрывая глаза. — А сейчас, — спрашиваю охрипшим от долгого молчания голосом. — Это похоже на предыдущие разы? — Нет, — немного подумав, отвечает Милославский. На влажном лобовом стекле расползается алым пятном сигнал светофора. — Не знаю, что он задумал. Быть может, мечтает докопаться до сути, найти того, кто стоит за всеми грязными махинациями, — Милославский опускает взгляд. Его лоб прочерчивает несколько глубоких морщин, когда он хмурится. — А быть может, я просто плохо знаю своего сына. Мы останавливаемся у дома Василисы. Я вижу Лешку, который стоит под зонтиком и курит. Такой счастливый — что видно даже сквозь замутненное влагой стекло — все еще окрыленный светлой новостью о беременности любимой женщины. Меньше всего мне хочется бросать тень на его счастье. Телефон издает краткий приглушенный карманом сигнал. Я достаю его и дрожащими пальцами ввожу пароль, хотя почему-то знаю, что новое сообщение не принесет мне ни облегчения, ни радости. Оно от Алика. «Не звони и не пиши на этот номер больше. Никогда». конец первой части