Мне уже не больно

Самое забавное, что Леша до сих пор не заметил ничего подозрительного. Два раза на неделе я оставался ночевать у Алика, теперь почти постоянно пропадаю вместе с ним после школы, домой возвращаюсь с откровенными засосами на ключицах и под кадыком, а брат даже бровью не повел. Тему Алика и семьи Милославских он обходит за десять верст, поэтому вывести его на откровенный диалог не удается. Если честно, я даже не знаю, с чего начать этот разговор. Поэтому и сейчас на смс «Сегодня дома?» я отвечаю кратким «Неа», тут же убирая телефон в ящик рабочего стола Алика. В сотый раз окидываю взглядом его кабинет. Все еще чувствую себя здесь неловко, как будто сам работаю в гигантском офисном комплексе, принадлежащем Милославским, и теперь меня вызвали к начальнику на ковер. Хотя и должен, по идее, чувствовать себя хозяином положения. За отсутствием спустившегося за документами Алика устроился в большом кожаном кресле, решаю задачки по алгебре и изредка, уходя мыслями от домашней работы, прислушиваюсь к едва различимой болтовне секретарши в смежном помещении. Даже капучино пью во второй раз, нещадно эксплуатируя кофе-машину. Подумать только, из этого самого кресла Алик наряду с отцом верховодит всей компанией. Задумываясь об ответственности, которая лежит на его плечах, я начинаю представлять, могла ли наша жизнь сложиться иначе. Если бы Алик смог найти меня после той драки в четырнадцать. Мы бы ввязались в новую потасовку, наставили бы друг другу цветастых гематом. Быть может, подружились бы. Вместе гоняли бы в баскетбол после школы. Отец Алика вовремя бы заметил маниакально-депрессивный психоз жены и положил бы ее в клинику. Она бы никогда не сбила моих родителей на трассе. У меня были бы действующие ноги. Мы с Аликом бы росли в полных семьях. Он бы отказался наследовать бизнес отца, потому что его помощь бы не потребовалась. И в этот самый момент мы бы встретились в кафе или на баскетбольной площадке, куда каждый из нас пришел бы после уроков в своих школах. Обычные подростки с обычными подростковыми проблемами. Быть может, мы бы впервые поцеловались, осознав за нашей дружбой нечто большее, чувственное и заставляющее сердце биться быстрее. И я бы оттолкнул Алика, смущенно сказав, что я «не из этих». Он бы невыразительно хмыкнул, поджав губы, и тогда я, не задумываясь, потянулся бы поцеловать его сам. А еще — я был бы выше. Эта мысль заставляет меня улыбнуться. В Алике метр восемьдесят семь, а во мне — метр девяносто. Его бы точно взбесил этот факт. И вслед за этим я думаю с неожиданным душевным подъемом: еще обязательно взбесит. Как только я встану на ноги и посмотрю на Алика слегка сверху вниз. Наша жизнь не хуже и не лучше из-за того, что сложилась именно так. Просто где-то в параллельной вселенной существуют два парня, один из которых никогда не становился у руля торгово-производственной империи, а другой никогда не терял способности ходить. Зато в настоящей версии есть Алик Милославский, рано повзрослевший, рано научившийся совсем недетским вещам. Который однажды встретился с Никитой Воскресенским и вылечил его от хронической тоски и ненависти к жизни. Я дергаюсь, когда открывается дверь. Заходит Алик, а следом за ним плетется Дима в какой-то безразмерной куртке для охоты. Громов чуть опухший после болезни, и он чем-то настолько встревожен, что в первые несколько секунд меня не замечает, а когда наконец встречается со мной глазами, лишь серьезно кивает и садится в кресло у входа. — ...Я уже сказал, что мой отец не имеет никакого отношения к шантажу, — Алик продолжает прерванный разговор, обращаясь к Диме, но смотрит при этом на меня с каким-то странным выражением и слегка хмурится. Мне становится неуютно под этим взглядом — складывается впечатление, что Алик за что-то на меня сердится. — Ульяна сейчас у него лишь потому, что хочет попросить помощи. Дима недоверчиво фыркает. — Почему бы ей не обратиться к своим родителям? — Может быть потому, что Ульяна не хочет, чтобы они знали о ее откровенных фотках? — ядовито спрашивает Алик. Я ничего не понимаю. В первый раз слышу о том, что Ульяна находится сейчас наверху, с отцом Алика. В первый раз слышу о каких-то фотографиях. Алик вздыхает, присаживаясь на край стола, за которым я сижу. Скрещивает руки на груди и произносит уже мягче: — Дима. Мы тебе не враги. Громов опускает взгляд на свои ботинки и тихо бормочет: — Я уже не знаю, кто мне враг, а кто нет. Не знаю, на кого можно положиться... — он проводит ладонью по встрепанным темным волосам. — Веришь или нет, но я хочу лишь спокойствия для своей семьи. — Как и все мы, — замечает Алик. Он оборачивается на меня все с тем же странным непонятным выражением во взгляде и тут же прячет глаза. — Нет, — возражает Дима со спокойной лишенной издевки улыбкой. — Ты никогда не хотел только этого. Тебе надо всегда быть наверху. Или жизнь начинает казаться тебе скучной и ничего не значащей. Я слышу искренность в его словах и сам прекрасно понимаю, что то, о чем говорит Дима, чистейшая правда. Алик живет борьбой за первенство, и статичное спокойствие явно не про него. Эта мысль, вырванная из ровной череды аксиом и выставленная на свет, вселяет в меня смутное беспокойство. Алик игнорирует слова Димы и лишь произносит уверенным тоном: — Мы поможем Ульяне. Я знаю, это Карина попросила тебя не спускать ситуацию на тормозах. Так вот, можешь передать ей, что мы с отцом и Антоном лично проследим за тем, чтобы фотографии не просочились в сеть. — Спасибо, — Дима поднимается из кресла и делает шаг к двери. Уже взявшись за ручку, он оборачивается и быстро произносит: — Приятно было повидаться, Никита. Я вспоминаю о том, что Дима просил Ромашку не трогать меня. Мне Алик рассказал после их с Романовым драки. И я при всем желании не могу теперь чувствовать и капли былой ненависти по отношению к Диме. — Взаимно, — улыбаюсь, и Громов, неуверенно улыбнувшись в ответ, уходит. Алик отстраняется от стола и поворачивается ко мне лицом, криво усмехаясь. — Вы теперь с ним лучшие друзья или что-то типа того? — спрашивает он шутливо. — Ничего не хочешь мне рассказать? — оскорбляюсь слишком явной попытке увести тему подальше от только что случившегося разговора. Алик тяжко вздыхает, потирая пальцами переносицу. — Алик, какого хрена? Мы же, кажется, договорились, что ты не будешь ограждать меня от всего, что происходит вокруг? — Дело не в этом... — слабо пытается возразить он, но я лишь фыркаю: — А в чем же? Милославский хмуро смотрит на меня и молчит. Он не хочет лгать, но и сознаваться в том, чего пообещал не делать, не хочет тоже. Я понимаю теперь, что недовольный взгляд Алика, когда они разговаривали с Димой, относился к нежеланию впутывать меня в новую историю. — Ты не сможешь держать меня вечно в сувенирном стеклянном шарике, — произношу я с нажимом. — Тебе либо придется научиться мне доверять, либо твоя мания держать все под контролем станет реальной проблемой в наших отношениях. Алик удивленно вздергивает брови. В его серых глазах зреет раздражение. — Вау, — произносит он голосом, сочащимся ядом. — Ты ставишь мне ультиматум? Меня ощутимо задевает его тон с явным намерением выместить злость в до обидного глупой ссоре. Я даже жалею на секунду, что не могу встать и, демонстративно хлопнув дверью, выйти из кабинета. Для того чтобы убраться отсюда, проигнорировав его выпад, мне пришлось бы совершить ряд бесхитростных манипуляций — подтянуть к себе за ручку коляску, стоящую чуть поодаль от кресла, перелезть в нее, попросить Алика отойти, а потом, быть может, попросить придержать мне дверь. Поэтому я выдыхаю, стараясь взять себя в руки, и ровно произношу: — Вижу, ты завелся не на шутку. Ссориться с тобой я не хочу. И продолжать разговор в таком духе не хочу. Алик стоит вполоборота ко мне, упрямо вздернув подбородок, и разглядывает картину на стене. — Отлично, — говорит он с напускным безразличием. — Предлагаю не принимать опрометчивых решений... Мне надо будет отлучиться по делам, а ты позвони моему водителю, попроси подбросить тебя ко мне. Я молча киваю. Не спрашиваю, по каким это делам он собирается отлучиться из офиса, как не говорю и того, что ехать к Алику не собираюсь. Я слишком зол на него сейчас, чтобы играть по его правилам. Алик открывает шкаф, снимает и вешает на дверцу пиджак, надевая кожанку. Я опускаю взгляд, проклиная себя за то, что думаю не о том, что Алик поступает по-детски, а о том, насколько он красив в таком небрежном одежном сочетании — кожанка поверх рубашки. — До вечера, — бросает он сухо, даже на меня не взглянув, и выходит за дверь. А я, дождавшись, когда его шаги стихнут в отдалении, достаю свой телефон и набираю смс Леше: «Сегодня ночую дома». * * * На ужин Василиса делает потрясающие куриные крылышки в мандариновом соусе и рис с овощами, поэтому я ничуть не жалею, что сегодня решил остаться дома. Мы втроем сидим на кухне, смотрим хоккейный матч между местными командами, обмениваемся новостями и вялыми шутками и с аппетитом едим. Через час Лешка достает из холодильника три банки пива, одну протягивая мне. — Не делай такие глаза, — фыркает он. — Я же знаю, что ты пьешь что-то втихаря. Я пожимаю плечами и беру банку, открываю ее и ловлю губами шустро побежавшую из-под крышки пену. Несколько глотков холодного пива окончательно уверяют меня в том, что этот вечер довольно хорош. Леша берет из мойки бокал для Василисы, но она качает головой. — Я не буду. Леша садится на место, открывая свою банку, и смотрит на Василису с непониманием. — Ты себя нехорошо чувствуешь? — спрашивает он с беспокойством. Василиса снова качает головой и закусывает ярко накрашенную нижнюю губу, прежде чем пробормотать: — Нет, я в порядке. Но, дело в том, что... — ее взгляд блуждает по кухне, не зная, на чем остановиться. Если честно, я впервые вижу Василису такой неуверенной. — Я не буду ничего пить следующие девять месяцев. Я медленно ставлю свою банку на стол, чтобы ненароком не опрокинуть. Мгновенно догадываюсь с немым восторгом, в чем суть, а вот Лешка, судя по приоткрытому рту, в своей извечной манере тупит над очевидным. — Я беременна, — объявляет Василиса дрогнувшим голосом. Лешка закашливается, с грохотом ставя только что открытую банку на стол. Он сидит, вытаращившись на Василису с таким изумлением, будто она заявила, что нашла под мойкой радиоактивные захоронения. Тишина, прерываемая лишь бодрым голосом комментатора, льющимся из телевизора, становится практически физически ощутимой. Я понимаю, что если немедленно не разрядить обстановку, эти двое могут просидеть в напряженном полном вопросов молчании целую вечность. Поэтому, повернувшись к Лешке, я возмущенно восклицаю: — Вы что, занимались сексом?! Василиса издает сдавленный смешок, а Лешка, заливаясь краской, отвешивает мне сильный подзатыльник. — Тоже мне, шутник нашелся, — бормочет он, хватаясь за банку и делая три шумных больших глотка. Потом вытирает губы ладонью и смотрит на Василису с широкой идиотской ухмылкой. В его увлажнившихся глазах столько волнения и трепета, что даже мне становится неловко. — Лиса, правда, что ли? На месте Василисы я бы уже давно огрел бы Лешку чем-нибудь тяжелым. Но она лишь мягко смущенно улыбается и тихо говорит «да». Леша поднимается, огибает стол, чтобы привлечь к себе раскрасневшуюся от чувств Василису и крепко поцеловать ее в губы. — Фу-у, мамочка с папочкой развели розовые сопли, — тяну я, закатывая глаза. Я переставляю свою тарелку в раковину, беру банку пива и откатываюсь от стола. — Я к себе. — Угу... — бормочет Леша невнятно, даже не прерывая поцелуя. Я лишь улыбаюсь, осторожно выкатываясь из кухни и направляясь в свою комнату. Внутри меня полнится и поет абсолютное, не замутненное ничем счастье. Уже позже, когда я начинаю волноваться из-за отсутствия каких-либо вестей, мне приходит смс от Алика: «Прости, сегодня я вел себя как мудак. Я заезжал на дачу за кое-какими документами, возвращаться в город в ночь нет смысла. Ложись без меня. Встретимся завтра в школе. Прости меня еще раз. Люблю». Чувствую, как во мне поднимается жгучая волна стыда. В каждом слове я вижу искреннее раскаяние Алика, а еще — его безумный парадоксальный страх меня потерять, который не отпускает Милославского, кажется, с самого начала нашего знакомства. Поэтому я быстро пишу в ответ: «И ты меня прости... Я разозлился и не поехал к тебе. Ночую дома, все в порядке. Не гони завтра утром сильно, на дороге может быть туман». Отправляю, а потом, улыбнувшись собственным мыслям, пишу: «И я тебя люблю». Мысль о том, что же за документы могут храниться на даче, почему-то не приходит в этот момент мне в голову.