Мне уже не больно

Утром я выбираюсь из-под одеяла и пытаюсь найти в ворохе вещей, что мы вчера скидывали с себя, не глядя, свои джинсы и футболку. Мне на плечо ложится прохладная Гришкина ладонь и пытается опрокинуть обратно на подушку, но я трусь о нее щекой и ласково произношу: — Ты же знаешь, мне надо встретиться с Ником. Гриша вздыхает, но послушно убирает руку. Я не оборачиваюсь, но слышу, как он ерзает, забираясь обратно в ворох теплых одеял. Вчера я рассказал ему о встрече с Минераловым. И Гриша, который на моей памяти крайне редко выказывал неприязнь к кому-либо, поджал губы и быстро-быстро жестами сообщил: «Алик не заслуживает прощения». Только сейчас, пережив ночь с этой мыслью, я понимаю, что Гриша относится нехорошо только к предателям. Однажды его доверием пренебрег родной дядя, и это оставило на Гришиной душе глубокие неизлечимые шрамы. Вот почему он видит в поступке Алика так много ранящего и непоправимого. Я одеваюсь и забираюсь на кровать. Наклоняюсь над Гришей и несколько раз мягко его целую — в нахмуренные брови, в нос и капризно надутые губы. — Обижаешься? — шепчу, убирая упавшие ему на лоб пряди. Гришка всегда такой смешной со сна. С отпечатком от уголка подушки на щеке, осоловевшим взглядом и опухшими ярко-алыми от долгих ночных поцелуев губами. Он медленно качает головой и очень тихо вздыхает. — Обижаешься, — я расплываюсь в улыбке и наваливаюсь на него всем телом. Гриша морщит нос и пытается увернуться от очередного поцелуя. — Григорий, не будь таким занудой. Он опасно сощуривается. Ненавидит свое полное имя. — Понял-понял, я играю с огнем! — смеюсь я, когда Гришка юрко выбирается из-под меня и оказывается сверху. Он хватает мои ладони, потянувшиеся, было, к его бедрам, и резко впечатывает их в матрас по обе стороны от моей головы. Я понимаю, что сейчас произойдет, только когда Гришка ерзает, опускаясь ниже, и принимается деловито возиться с пряжкой моего ремня и молнией джинсов. — Гриш... Папа в пять утра вернулся. Он же за стенкой. Гришка поднимает на меня полный чертиков взгляд. Усмехается и прижимает палец к губам — мол, тогда веди себя тише. Вот блин. Я откидываю голову на подушку и выдыхаю сквозь стиснутые зубы. Чувствую, как холодные пальцы Гриши добираются до моих поджавшихся яичек, ласкают чувствительную кожу мошонки. Закусываю губу, когда на смену пальцам приходят ласковые губы. Гришка целует у основания уже отозвавшегося на прикосновения члена, проводит языком по всей длине и обхватывает губами открывшуюся головку, втягивая ее в рот. Я дергаюсь, застигнутый врасплох дразнящими движениями его языка, и беспокойно ерзаю, пытаясь стряхнуть джинсы до колен. Деревянный каркас кровати натужно скрипит под нашим общим весом, и я ловлю на краю сознания одинокую мысль: папе лучше никогда не знать, что тот робкий вежливый мальчик Гриша, которого он знает, бывает в кровати неутомимым жадиной. Если честно, то папе лучше вообще не знать, что Гриша бывает у меня в кровати. — Блядь... — шиплю я тихо, не в силах держать рот на замке. Дыхание сбивается с ритма, меня колотит крупная дрожь от желания застонать. Гриша сосет с таким усердием, пропуская мой член все глубже, что мне кажется, будто темная пелена перед глазами и пляшущие на периферии зрения звезды не исчезнут никогда. Боже. Гриша меняет положение, устраиваясь удобнее между моих ног, на мгновение выпуская член изо рта, а потом снова обхватывает его губами и медленно посасывает, загоняя головку за щеку. Получается пошлый хлюпающий звук, от которого у меня окончательно срывает крышу. Я впиваюсь зубами в собственное запястье, чтобы не прохрипеть его имя, и подаюсь сам в Гришкин рот быстрыми отрывочными толчками. Почти не дышу, потому что кажется, будто мои выдохи слышно в каждом углу квартиры, хватаю Гришу за волосы и пытаюсь вовремя оттолкнуть его голову. Но он упрямо продолжает истязать меня своим языком, пока воздух во мне не кончается, и я не изливаюсь с низким задушенным запястьем хрипом ему в рот. Наслаждение рассеивается непривычно долго. Я почти не чувствую, как Гришка поправляет мои боксеры, застегивает ширинку и вправляет концы ремня обратно в шлевки. Он ложится рядом, облизывая губы, и беззвучно посмеивается. — Отомстил мне, да?.. — бурчу я с глупой широкой улыбкой, привлекая Гришку к себе и целуя в макушку. — Мсти мне так почаще. Мсти и мсти. До самой старости, пока вставать не перестанет. * * * До медицинского добираюсь общественным транспортом. Зайцем качусь на троллейбусе всего пять остановок от дома и выхожу прямо к крыльцу универа. Даю списать охраннику на входе данные своего паспорта, вместе с абитуриентами плетусь по лестнице на второй этаж и отбиваюсь от их шумной стайки на повороте к столовой. Здесь характерно резко пахнет котлетами и морсом. Людей практически нет — лето, как-никак — только двое преподавателей обедают у самого входа, девушка скучает с конспектами у окна и Дубль с Ником режутся в покер за столиком в дальнем конце столовой. — Кто выигрывает? — спрашиваю, подходя к ним, и устраиваюсь на свободном стуле. — Издеваешься? — вздергивает брови Ник. Дубль белозубо улыбается. Я все еще не могу привыкнуть к его новой короткой стрижке, без челки, закрывающей добрую половину лица. Так он выглядит взрослым и по-мужски привлекательным. — Я, конечно, не так хорош в этом деле, как Триплет... — тянет Дубль с оттенком небрежного самодовольства. — Но я знаю как минимум три простых способа выиграть. — Да иди ты нахуй, — беззлобно огрызается Ник, бросая свои карты на стол. — Все, я пас. Поглядывая на Дубля, методично складывающего колоду, я вспоминаю, какой был скандал с его поступлением. Триплет пошел по стопам отца, отказавшись от продолжения обучения в угоду раннего наследования доли в игорном бизнесе. А Дубль, не сказав ничего родителям и толком не объяснив неприязнь к семейной сети казино, подал документы на медицинский. На бюджет не добрал несколько баллов, но на платный попал без проблем, пустив в ход собственный сберегательный счет. «Да кто я буду без высшего образования? — пожал он плечами, когда мы собрались всей компанией на дне рождении Ульяны. — Ноль без палочки. Игорное дело ненавижу, на деньги отца всю оставшуюся жизнь куковать не хочу». Вот они и втесались вместе с Ником в ряды медиков. Постоянно теперь носят белые халаты, с упоением обсуждают сложные химические формулы и неприятные подробности анатомии. Иногда я даже грешным делом начинаю ревновать Никиту к Дублю — так часто они стали общаться. Но тут же, когда Ник это с присущей ему проницательностью замечает, я получаю от него крепкий подзатыльник и обнадеживающее: «Лебедев, ты охуел? Еще лучший друг, называется». — Как экзамен? — спрашиваю, поглядывая искоса на Ника и пытаясь понять, успела ли с ним поговорить Ульяна. На невозмутимом лице Воскресенского вообще сложно что-либо прочесть. Вот он смотрит куда-то в окно, и хрен ты догадаешься, заняты ли его мысли вводным курсом анатомии, или он придумывает десять разных способов подорвать Алика тротилом, если тот вздумает вернуться в город. — Ник у нас гребаный отличник, — вздыхает Дубль и корчит рожу. — Даже общеобразовательный курс литературы, чтоб ее за ногу, затащил на пять. — А ты? — спрашиваю с ухмылкой. — С тройкой отпустили? — Да кто-нибудь вообще знает, кто такой Лесков? — защищается Дубль. — Я знаю, — с ехидцей отзывается Никита и качает головой. — Я же тебе тридцать раз пересказывал содержание «Соборян», дубина ты стоеросовая. Дубль что-то с негодованием бормочет себе под нос, пряча колодку карт в кармане висящего на спинке стула медицинского халата. А Никита оборачивается ко мне и спрашивает, прищурившись: — Вик, ничего не хочешь сказать? Ты нервный какой-то. У меня холодеет в груди. Неужели, у меня действительно все на лице написано? — Да так... — я скребу ногтями загривок, с нарочитым интересом уставившись на карточку меню на столе. — Тебе Уля не звонила вчера? Ник фыркает: — Она что, сочинила новую теорию относительно Алика и Антона? Мы с Дублем таращимся на Ника. Я даже не знаю, что меня удивляет больше — то, что Ульяна в обход моих просьб поднимает эту тему в разговорах с Никитой, или то, что сам Воскресенский относится к вопросу иронично, закатывая глаза и усмехаясь без доли горечи или затаенной грусти. Ник наклоняется, чтобы поправить язычок кроссовки на левой ноге, и снова выпрямляется, глядя на меня с укором. — Неужели ты и правда думаешь, что твое нарочитое табу на упоминание его имени не выглядит как попытка меня защитить? — спрашивает он вкрадчиво. — Только от чего? Вик, столько времени прошло. Меня веселят выдумки Ули, но в какой-то мере я даже от них устал. Как и от того, что в моем присутствии все старательно обходят в разговорах Алика. Ник кидает краткий взгляд на Дубля, и тот смущенно закашливается, опуская взгляд. Видно, и он деликатен в выборе тем для обсуждения. — Не делайте из меня страдальца, ладно? — со смешком просит Ник. Не знаю, верю ли я мягкости его тона и беззаботности легкой улыбки. Но очень хочу верить. Дубль вздыхает, подпирая щеку кулаком. Чтобы замять неловкость, я предлагаю: — Отметим сдачу сессии? В клубешнике? — Чур, бронирую випку я! — мгновенно отзывается Дубль. — Давай монетку бросим, — не соглашаюсь. Мы бросаем пять рублей, и выпадает мой орел. Дубль разочарованно вздыхает. Ник закатывает глаза: — У богатых свои причуды... * * * Гришка до безумия обожает танцевать. Поэтому, когда мы приходим в клуб, он игнорирует вип-зону, огороженную тонированной стеклянной панелью от основного зала, и тащит меня в гущу толпы. — Ты попал, Вик, — смеется Дубль, подмигивая мне. Он берет ламинированную карту с перечнем алкогольных коктейлей и вслед за Ником, уже успевшим где-то подхватить шот текилы, пропадает за перегородкой. Я не горю желанием танцевать, растворяясь в грохоте музыки, вдыхать запахи чужих парфюмов и пота, цепляться пуговицами за девичьи украшения. Но я не могу оторвать взгляда от Гришки, виляющего задом в обтягивающих темных джинсах в такт клубному ритму. Он подвел глаза синим карандашом с блестками. Вкупе со встрепанной светлой шевелюрой и общей миловидностью Гришкиного лица подводка смотрится кичливо и слегка по-пидорски, но он так красив и слажен в танце, что мне эта незамысловатая деталь кажется чертовски правильной. «Танцуй», — велит Гриша, улыбаясь и ловя мои неуклюже болтающиеся руки, чтобы положить себе на бедра. Я опасливо оглядываюсь по сторонам. Но в общей полутьме за ревущей музыкой и постоянным движением толпы никто не замечает двух парней, обжимающихся неподалеку от барной стойки. Гришка подступает ближе, заставляет меня двигаться зеркально ему. И в какой-то момент, чувствуя, что попадаю в такт, прилежно следуя указаниям, я начинаю ловить от происходящего кайф. Мы остаемся на три танца, стараниями Гришки раскрепощая меня до такой степени, что я уже не обращаю внимания ни на кого вокруг, полностью отдаваясь на волю музыки. А потом Гришка сам останавливается, откидывает мокрые пряди ото лба и с лукавой улыбкой тащит меня за перегородку. Здесь тише, чем в зале, но грохот все равно отдается в стенах и полу вибрирующим отзвуком. — Я думал, вы там до конца смены диджея застряли, — улыбается Дубль, вальяжно раскинувшийся на кожаном диванчике, и двигается, когда Гришка садится рядом. На его счету уже два с половиной «Лонг-Айленда», хотя пьяным Дубль не выглядит. Просто расслабленным чуть больше, чем обычно. А вот судя по тому, что Ник безуспешно пытается под смех Карины вытащить застрявшую между спицами колеса трубочку от коктейля, ему выпитого оказалось достаточно, чтобы быстро и надежно улететь. Я усмехаюсь. Принимаю протянутый Дублем шот, подкрашенный чем-то зеленым. Оборачиваюсь, опрокидывая его в себя, и застываю в оцепенении. Я почти не чувствую, как водка с абсентом обдают жаром все во рту. Не слышу спора Ника и Карины. Потому что сквозь стекло, поверх голов танцующих в зале я вижу парня в кожанке, который стоит, облокотившись о стойку, и смеется над шуткой бармена. У него русые, почти до плеч, уложенные в нарочито небрежной манере волосы и пронзительные зеленые глаза. Знакомая лисья ухмылка на тонких губах. Он оборачивается, и мне кажется, хоть это и невозможно сквозь тонированное стекло, что его внимательный изучающий взгляд направлен прямо на меня. Нежеланная весточка из нашего прошлого. Антон Васильев. * * * Под предлогом необходимости проветрить голову и покурить я выхожу на улицу. Стою, тупо разглядывая проплывающие под светом уличных фонарей машины. Подставляю лицо холодному ветру и пытаюсь унять сбившееся с ритма сердцебиение. Я почти не удивляюсь, когда входная дверь хлопает, и рядом со мной становится Антон. — Привет, Лебедев, — улыбается он дружелюбно. Я разворачиваюсь и молча бью его по лицу. Васильев прижимает ладонь к ушибленной мгновенно налившейся красным скуле, морщась от резкой боли, но очень быстро возвращает выражение беспечного самодовольства во взгляде. — Ты так всех старых знакомых приветствуешь? — спрашивает он со смешком. — Знакомых ублюдков, — хриплю в ответ и дрожащими пальцами поджигаю сигарету. Никотиновый дым не помогает, только наливает легкие тяжестью. Я стою в немой растерянности какое-то время, а потом спрашиваю ровным почти отчужденным тоном: — Как ты нас здесь нашел? — Отследить твою бронь не так уж и сложно, — пожимает плечами Антон. Он тоже закуривает. Ветер треплет его отросшие волосы и полы расстегнутой кожанки. У меня в голове так много вопросов, что я не знаю, какой задать первым. — Где Алик? — Хочешь и его ударить по лицу? — Нет. Там одним ударом не ограничится, — уверяю я мрачно. Антон звонко смеется. И в этом смехе так много из прошлого, что я досадливо морщусь из-за чувства волнения и трепета, поднимающегося внутри. Неправильное иррациональное чувство тоски, намекающее на то, что я очень скучаю по былому, вызывает у меня отвращение. — Он еще не приехал, — отзывается Антон, отсмеявшись. — Заканчивает дела вне города. — О, вот оно что, — хмыкаю я и произношу дрожащим от ярости голосом: — Можешь передать ему, что его здесь никто не ждет. — Я не сомневался в том, что ты это скажешь, — негромко бормочет Антон и тут же, не давая мне и слова вставить, спрашивает: — Никита сдал последний экзамен? Волна гнева, поднимающегося внутри, окольцовывает и душит меня. Мне хочется врезать ему еще раз, лишь бы научить ни разу больше не задавать вопросов о Нике. — Как ты... — Мои люди за ним приглядывают. За всеми вами, — предупреждает мой вопрос Антон. В его голосе звучит все меньше от насмешки, и все больше от серьезности. Приглядывают, надо же. Я зло и отрывисто смеюсь. Во мне не находится сил удивляться тому, как Антону и Алику хватает наглости следить за нашей жизнью, контролировать ее, даже находясь за пределами города и наших мыслей. — Как Ульяна? — в голосе Антона чудится плохо скрытое за небрежностью волнение. — Как будто ты и за ней не следишь, — цежу я сквозь зубы. — Слежу, — улыбается Антон. — Но хочу слышать от тебя. Я хочу развернуться и уйти, но слова вырываются из меня прежде, чем я успеваю сделать хоть шаг в сторону входа: — Ей без тебя хорошо. Антон ничего не отвечает. Его зеленые глаза поблескивают в скудном освещении фонаря и кажутся полными невысказанной выдержанной временем грусти. — Зачем ты пришел? — спрашиваю, уже не скрывая недоброжелательности в голосе. — Просто разведать обстановку. На пару минут позволил себе нечаянную слабость. Мне нужно будет на время отлучиться из города... — Антон замолкает, не продолжив мысль, отбрасывает окурок и засовывает руки в карманы куртки. — Еще увидимся, Вик. Он кивает мне, разворачивается и идет по улице прочь от здания клуба. — Никогда! — кричу я ему вслед. — Никогда не возвращайтесь в нашу жизнь, слышишь?