Мне уже не больно

У Ритки только недавно прорезались два верхних и два нижних зуба, но она уже наловчилась точить их о мои пальцы с таким остервенением, что позавидует соседский бульдог. — Нельзя! — втолковываю весело улыбающейся Рите и легонько щипаю ее за пухлую щечку. — Нельзя кушать своего дядю. Я тебе еще пригожусь. Рита энергично подпрыгивает у меня на коленях, радостно выдавая «Кит! Кит!» — единственный огрызок моего имени, который в состоянии произнести. Ее прыжки отдаются в ногах тупой едва различимой пульсацией. Мой лечащий врач говорит, что боль — хороший признак возвращения чувствительности. Но когда я просыпаюсь по ночам от диких судорог и ощущения, будто голени мне пытаются ампутировать без анестезии ржавой бензопилой, я совсем так не думаю. — Никит, это еще что? — в комнату заглядывает Василиса с кухонным полотенцем, перекинутым через плечо. Подходит и берет Риту на руки. — Не позволяй ей плясать у тебя на ногах. Ты ее балуешь, а она потом будет веревки из тебя вить. Рита отвлекается, рассматривая сережку Василисы из разноцветных бусинок, и зачарованно замирает, выдувая слюнявые пузыри. — Что поделать, я очень лояльный дядя, — отвечаю с достоинством. Василиса только закатывает глаза. И ойкает от неожиданности, когда Рита решает присвоить сережку и ловко выдергивает ее у матери из уха. Все-таки внешне она уже очень похожа на Василису, разрезом глаз, аккуратным носиком и пухлыми губами, а вот характером явно пошла в моего братца. Маленький чертенок. — Как будто полной комнаты игрушек мало, — смеюсь по-доброму. Быть может, я действительно слишком мягок в вопросах воспитания Ритки. Но мне очень хочется, чтобы она росла счастливой, почаще улыбалась, щеголяя только-только прорезавшимися зубками, смеялась заливисто и прыгала от избытка искренних детских чувств. И порадовалась однажды тому, что у нее самые классные любящие родители на свете. — Сегодня ужинаешь у Милославского? — спрашивает Василиса, снимая вторую сережку и отдавая Рите. — Угу. Воскресные ужины у Олега Павловича уже стали своеобразной традицией. — Возьмешь с собой Катю? — спрашивает Василиса, едва заметно улыбаясь и совершенно не замечая, что Рита цепляет сережки ей на волосы, что-то приговаривая на своем непонятном языке. — Олег у меня пытался выспросить на днях, что за дама у тебя появилась. — Там еще все не настолько серьезно... — смущаюсь и чешу кончик носа. Катя — девушка с моего потока, красивая, смышленая и обожающая комиксы «Марвел». С ней меня познакомил Дубль еще в начале учебного года, и как-то незаметно, через несколько месяцев общения и постоянных встреч в тусовках первокурсников, у нас с ней дошло до зарождения взаимной легкой симпатии. Не то что бы я был готов к серьезным отношениям после человека, который разделил всю мою жизнь на «до» и «после», но я очень хотел в рамках новой политики «двигаться дальше» не отказывать себе в том, что казалось правильным. А простота Кати в общении, пара нечаянных поцелуев и шутки Дубля с Виком, которые разве что от счастья не сияли, когда видели нас вдвоем, лишь убедили меня в том, что не стоит останавливаться из-за сомнений. Надо просто жить, как живется. И никогда не оглядываться на прошлое. — Как знаешь, — усмехается Василиса. — Не забудь выпить таблетки перед выходом. * * * В особняк меня подбрасывает один из штатных водителей Милославского. Помогает перебраться на коляску и даже дает стрельнуть у него сигарету. — У Олега Палыча новая машина? — спрашиваю удивленно, замечая припаркованную возле палисадника Мазерати. Водитель скучливо пожимает плечами: — Я второй день работаю. Да и в основном по охране, так что в тачках босса не ориентируюсь. Надо же. Зачем это Милославскому понадобилось расширять штаб телохранителей? Раньше ему сполна хватало двух, да и те большей частью скучали и бесконечно резались в карты в холле. Уже больше года я не слышал ни о покушениях, ни о заговорах и разбушевавшейся преступности в городе. Я докуриваю и по пандусу заезжаю в дом. В холле горят все торшеры, люстры и лампы, слепят обилием света и играющих в хрустале бликов. Мраморные полы начищены до блеска, тяжелые портьеры на окнах раздвинуты, сверкают чистотой даже поручни лестницы из красного дерева и каменные изразцы декоративного камина. Дом впервые на моей памяти дышит помпезной пышностью, давит массивом итальянского декора и явственным флером богатства. Меня встречает сам Милославский. Он выходит со стороны гостиной, слегка опираясь на трость, радушно улыбается и с неожиданным пылом жмет протянутую мной руку. — Приветствую, молодой человек! — Здрасьте... Я оборачиваюсь, заметив, что приоткрыта стеклянная тонированная дверь в зимний сад. Слишком многое сегодня выбивается из определения «как обычно». Дверь в зимний сад всегда — когда бы я ни появлялся здесь — была заперта на ключ. Я знаю, что старый садовник Арсеньевич наведывается туда раз в два дня, поддерживая необходимый уровень влажности, поливая растения и ухаживая за ними. Но он ни разу не делал этого при мне. — Что-то случилось? — спрашиваю осторожно, крутя колеса и вслед за Олегом Павловичем направляясь в гостиную. Милославский не в привычной домашней одежде, а в шелковой рубашке и отутюженных брюках, и мне становится стыдно за мои джинсы с драными коленями и красную безразмерную толстовку. Быть может, я забыл о каком-то празднике? — Много чего, — туманно отзывается Милославский. Он подхватывает с дивана клетчатый плед и складывает его, вешая на подлокотник. Смотрит куда угодно, только не на меня, и улыбается. Счастливо так, будто ему вернули все ценное, что он когда-либо потерял. — К нам за ужином кое-кто присоединится, — говорит Олег Павлович с напускной беспечностью, и мне сразу становится не по себе. Надеюсь, он не пригласил Катю, чтобы устроить ей допрос с пристрастием. Милославский, он как мой отец в свое время, очень пытлив в вопросах, которые напрямую касаются моего благополучия. — Кое-кто? — переспрашиваю, потому что искренне не понимаю, к чему такая таинственность, ведь я уже слышу мелодичное позвякивание приборов со стороны столовой, где прислуга накрывает к ужину. — Олег Палыч, да что за тайны мадридского двора? Милославский оборачивается на меня. Смотрит внимательно и серьезно, уже без единой тени улыбки. Что-то в его напряженной позе и неуверенно приоткрывшихся губах подсказывает, что ответ мне не понравится. Я слышу смех, доносящийся из столовой. Такой до боли знакомый смех, задевающий нечто жизненно важное глубоко внутри. Мне всегда казалось, что один смех от другого неотличим, но этот, с неизменно пробивающейся в него мягкой хрипотцой, я бы ни с чем не спутал. Слышу приближающиеся шаги и скрип открываемой двери. Быстро поднимаю взгляд, хотя все во мне кричит «немедленно отвернись». Он замирает на пороге, так и не отняв ладони от дверной ручки. — Привет, Никита, — произносит Алик дрогнувшим от волнения голосом. Сердце так бешено колотится в груди, что мне кажется, будто этот громкий дробный звук наполняет всю гостиную до краев. Я теряюсь и не знаю, что ответить, потому что мысли растворяются одна за другой в смеси изумления, неверия и легкого душащего испуга. У Алика отросшие забранные в хвост светлые волосы. Те же серые ясные глаза, те же выразительные черты лица, тот же ровный разлет бровей — на тон темнее самих волос. Та же манера кривовато ухмыляться, когда он в замешательстве и не знает, что сказать. Новая белая тонкая полоса шрама, идущая от кончика левой брови к уху. Вносящая незначительный изъян в совершенное красивое лицо. У меня не хватает воздуха в легких. Это было так просто — прекратить думать о нем, задвинуть на задворки сознания, приглушить боль, когда Алика не было рядом. Но это оказывается выше моих сил, когда я вновь вижу его, живого и ничуть не забытого прямо перед собой. — О нем шла речь? — резко спрашиваю у смущенно замершего позади кресла Олега Павловича. Собственный голос кажется холодным и чужим. — Тогда я думаю... Что сегодня пренебрегу вашим гостеприимством. Простите. Я разворачиваю коляску и выезжаю в холл. Слышу, как на ноте раздражения переговариваются о чем-то Алик с отцом. Даже не оглядываюсь. А потом меня нагоняет у самой двери Олег Павлович и выставляет вперед трость, не давая выехать на крыльцо. — Постой, — говорит он мягко и просительно. — Прости уж старика, пожалуйста. Я должен был предупредить, но он приехал только сегодня, рано утром... Я смотрю в глаза Олега Павловича и вижу в них сожаление, которое лишь слегка оттеняет неуемную радость. У меня невольно щемит сердце. Я прекрасно понимаю, какой душевный подъем он испытал, когда оборвалась в одночасье отцовская боль разлуки с сыном. Но я не могу разделить его счастье. Не могу. — Пожалуйста, — повторяет Олег Павлович настойчивее. — С минуты на минуту должны подъехать Мила и Антон Васильевы. Я прошу всего лишь об одном ужине в кругу дорогих мне людей, — он добавляет тихо и с оттенком обреченности: — Я не заставляю тебя общаться с ним, как прежде. Я не заставляю тебя прощать его, я и сам на него зол. Сейчас я прошу об этом не для него, а для себя, Никита. Эти слова больно впиваются мне в сердце. Олег Павлович прекрасно знает, что я не смогу отказать, когда вопрос стоит для него так остро, когда он буквально умоляет меня остаться, наплевав на знаменитую фамильную гордость. — Только ради вас, — произношу ровно, хотя уже представляю, каким мучением будет сидеть за одним столом с Аликом. — Только потому, что я вас уважаю и люблю. * * * Повар постарался на славу. Чего стоят только запеченные мидии, рыбные рулеты и многообразие салатов и канапе, поданных на закуску к шампанскому. Стол ломится от блюд, и мне кажется, что я наемся еще до того, как подадут горячее. И уж точно сопьюсь, потому что, сам того не замечая, наливаю себе уже третий бокал, разглядывая с неоправданным вниманием салатный листок в собственной тарелке. Я слышал, как Олег Павлович тихо сказал Алику перед тем, как мы сели за стол: «Будешь чудить или пытаться завести ненужные разговоры, за ухо выволоку из дома, как дворового щенка». Это, конечно, заставило Алика смиренно замолчать, но не пресекло его пристальных взглядов, которые я чувствую на себе, даже не оборачиваясь в его сторону. — Выпускной экзамен по русскому у вас на следующей неделе в четверг, мальчики, — говорит Мила, вилкой выковыривая мидию из раковины. Поражаюсь умению Васильевой даже в той напряженной атмосфере, что витает в столовой, несмотря на расслабляющую джазовую музыку, заводить разговоры легко, будто в подобном составе мы собираемся в конце каждой недели. — А по экономике — в пятницу. Антон фыркает. Я украдкой его рассматриваю, примечая, что волосы у него, как и у Алика, заметно отросли, с той лишь разницей, что Васильев не забирает их в хвост. А еще у Антона распухла и налилась красным нездоровым цветом правая щека: где это он успел нарваться на драку? — Я думал, вы просто купите нам дипломы, чтобы мы могли сразу сосредоточиться на ЕГЭ, — тянет Антон обиженно. — Еще чего, — отрезает Олег Павлович строго. — Будете сдавать все. Закроете предметы одиннадцатого класса, тогда и будем договариваться о дополнительных датах проведения ЕГЭ. Господи, как же просто все решается. Пропусти я один из экзаменов, пришлось бы поступать в универ на год позже. Хотя, как я тут же себе напоминаю, Олег Павлович и в моем случае договорился бы о переносе дат. — Я уже говорил, что устраивать самосуд, даже если ваша деятельность дала результаты и немало помогла, было целиком и полностью вашим решением. И нести ответственность вы должны за нее сами, — произносит Олег Павлович сухо и тут же, заметив, что Алик поставил свой бокал и намеревается возразить, обращается ко мне с целью перевести разговор: — Как там твоя Катя? Так ее, кажется, зовут? Я замираю, не успев как следует дожевать латук. Сглатываю, запивая сухость во рту шампанским, и судорожно соображаю, что же ответить. — Катя? — переспрашивает Алик резко. Да уж. За этим столом не найдется, кажется, ни одной безопасной темы. — Девушка Никиты, — отвечает Олег Павлович, невозмутимо накладывая себе салат. Не знаю, чего он собирается добиться, спекулируя на теме моих отношений, но явно не душевного спокойствия собственного сына. — Девушка? — Алик вдруг ухмыляется, но, видя, что я остаюсь предельно серьезным, тут же теряется и мрачнеет. — Да это невозможно. Во мне от уверенности его небрежного тона зреет раздражение. — Я не гей, — напоминаю я самым недружелюбным тоном, заставляя Милу смутиться и скрыть неловкое покашливание салфеткой. Антон и вовсе смотрит под потолок, разглядывая хрустальные подвески люстры. — Неужели? — Алик удивленно вздергивает брови. Я хочу напомнить ему, что испытывал влечение к человеку своего пола лишь раз в жизни. Но это бы только показало Алику то, чему он так явно искал доказательство — свою исключительность в моих глазах. Самовлюбленный эгоист. Поэтому я молчу. И вижу, как темнеют глаза Алика, как играют желваки под кожей у него на подбородке. — Саша, — предупреждающе произносит Олег Павлович, но Алик не обращает на это внимания и говорит обманчиво мягким тоном: — Думаешь, она питает к тебе такие сильные чувства? Может, проверим, что станет с чувствами, если ей хорошо заплатить? Как ни странно, его слова не злят меня и даже не задевают. Только вызывают горькую усмешку. — Твоя знаменитая жизненная философия — «все можно получить за деньги»? — спрашиваю с усталым вздохом, чувствуя, что меня начинает подташнивать от количества выпитого шампанского. Оно всегда действовало на меня не так, как весь остальной алкоголь. — Только зачем? Чтобы вызвать у меня еще больше презрения? Но это ты и так уже получил. Совершенно бесплатно. Откатываюсь от стола и в ответ на метнувшийся в мою сторону взгляд Олега Павловича спокойно отвечаю: — Я всего лишь в уборную. Когда я выкатываюсь из столовой, то слышу, как с громким звоном разбивается бокал, и как Мила недовольно вскрикивает: «Александр, веди себя нормально!» * * * Остаток вечера проходит относительно спокойно. Алкоголь расслабляет меня и примиряет со сложившейся ситуацией. Мы с Олегом Павловичем непринужденно болтаем про сезонные матчи местных баскетбольных команд, и, в конце концов, к обсуждению присоединяются даже Мила с Антоном. Только Алик угрюмо молчит и почти не прикасается к еде. Смотрит в одну точку и не произносит ни слова до конца ужина. Мила и Антон уходят, попрощавшись. Олег Павлович, как и всегда, идет похвалить повара за прекрасные блюда. Я же еду в холл и снимаю с крючка свою ветровку, когда слышу шаги позади. Наверное, это совершенно ненормально, когда ты узнаешь его даже по шагам. — Прости, — произносит Алик негромко. — Не стоило мне так про девушку... Это я со злости сказал, не серьезно. — А как же иначе, — фыркаю, натягивая ветровку и выправляя из-под нее капюшон толстовки. — Никит. Я нехотя разворачиваю коляску, чтобы посмотреть в его глаза. И тут же понимаю, что сделал это зря. Взгляд Алика, полный жадного обожания и тоски, заставляет сердце сжаться. Непроизвольно, на сотую долю секунды. — У тебя с ней все серьезно, да? — спрашивает Алик, вымученно улыбаясь. И выглядит таким несчастным, каким я его не видел никогда. — Ты скажи, я пойму. Хочу сказать «да», чтобы всласть напиться его отчаянием. Хочу ударить его в самое сердце так же больно, как он ударил меня. Но вместо этого из меня вырывается на выдохе: — Нет. Алик робко обрадованно улыбается, а я ненавижу себя за секундную слабость. Поэтому тут же отрезаю: — Не думай, будто это дает тебе хоть какой-то шанс. — Конечно, нет, — отзывается Алик мягко. Но я ловлю в этом тоне признаки тактического отступления. Его «нет» звучит крайне неубедительно. — Но ты пойми, что я не просто так оборвал все связи. — Разумеется, вся эта таинственная недосказанность и исчезновение из города несут в себе сакраментальный смысл, — тяну саркастически. Во мне не остается сил, чтобы доказывать ему, что я перерос жгучую отравляющую боль. Что я справился и иду дальше по жизни, не оборачиваясь на былое. Потому что именно в этот момент мне начинает казаться, что любые мои оправдания потеряют в искренности. Еще утром я бы сказал уверенно «мне уже не больно», но теперь я знаю, что это совсем не так. — Ты еще скажи, что не мог поступить по-другому. — Не мог, — соглашается Алик упавшим тоном. — Нет, мог! — цежу я сквозь зубы, распаляясь. На глаза выступают слезы обиды. — Если бы ты действительно хотел бы, то ты бы нашел способ. — Как? — усмехается Алик грустно. — Ты поставил меня перед выбором: либо я не защищаю тебя, либо мы порываем. Но я не мог, никогда не мог ставить тебя под удар, понимаешь? Я уехал с единственной мыслью — до тех пор, пока я не избавлю своих близких, бизнес отца и тебя от бесконечно сыпавшихся угроз, я не вернусь. Но теперь все кончилось, — он разводит руками. — Мы подловили конкурентов на переписках и записях разговоров. Где было все: заказ моего отца, раздор, привнесенный якобы со стороны Романова, договоры на раздел награбленного... — Ты исчез, — перебиваю его с отчаянием, прорывающимся в голос. — Ты бросил меня одного, хотя обещал, что мы будем вместе. Что ты думал, я сделаю? Буду ждать тебя месяцы, не получая ни весточки, буду подпитывать себя одной лишь надеждой, что ты вернешься и все будет охрененно? Так, что ли? Алик молчит. Он дергается мне навстречу, но я резко качаю головой. — Не надо. Не приближайся. И тогда он прибегает к нечестному приему. Улыбается и произносит очень тихо: — Я тебя люблю, Никит. Кажется, даже переехавший меня грузовик не сделал бы мне больнее. — Что тебе надо? — произношу безжизненным тоном, силясь подавить в себе рвущийся наружу отчаянный крик. — Чтобы ты меня простил, — Алик смотрит на меня так, что на мгновение я испытываю легкое злорадное удовлетворение оттого, что не у меня одного только что разбилось терпеливо склеенное сердце. — Я тебя прощаю, — отвечаю я легко, будто выписываю ему пропуск в дальнейшую беззаботную жизнь. — Но все дело в том, что я тебя больше не люблю.