Мне уже не больно

Разумеется, у меня есть телефон. Навороченный смартфон, подарок Вика еще с первой его получки. С кошачьими мордочками на чехле, с приложением для перевода набранного текста в пустой механический голос, которое я стесняюсь использовать. Мой собственный голос давно забылся, стерся из глубин акустической памяти — он так и не дожил до момента, когда должен был сломаться, он оказался, как ни прискорбно, утраченным детским искусством. Я привык жить без него. А Виктор привык жить с таким мной. Он никогда не отключает уведомления социальной сети. И открывает все сообщения, которые я ему пишу, быстрее, чем отвечает на звонки по работе. Я знаю, что мое «купи несквик и сигареты» всегда будет для Вика приоритетнее любой просьбы начальства. Это сильно меня разбаловало, поэтому теперь, глядя на оставленное без внимания «ты где?», я места себе не нахожу от беспокойства. Не помогает ни мытье полов, ни три раза подогретое овощное рагу, уже превратившееся в жидкое грязного цвета месиво. Когда в замочной скважине гремит нетвердо поворачиваемый ключ, я подскакиваю со стула и бегу в прихожую. На пороге показывается Вик, усталый, с мокрыми от дождя слипшимися волосами, жутко пахнущий перегаром и табачным духом. Он с трудом стягивает ботинки, не ослабляя шнуровки, и потому замечает меня далеко не сразу. Только когда поднимает взгляд. — Привет, — улыбается криво. Виновато. Я презрительно морщусь и разворачиваюсь, чтобы уйти обратно на кухню, но Вик наконец-то справляется с обувью, перешагивает через сброшенную на пол кожанку, хватает меня за локоть. — Ну, куда ты? — тянет просительно, пытается прижаться, ткнуться губами мне в ухо, но я чувствую запах алкоголя и вырываюсь. Слабо мажу ладонью по его влажной холодной щеке — не бью, просто отстраняю от себя его голову. Стараюсь не чувствовать его тяжелое дыхание, тщетно перебиваемое мятной жвачкой. — Мы немного выпили с Аликом. То еще оправдание. С тех пор, как Вик и Алик перестали испытывать друг к другу хроническую ненависть, они действительно во многом сошлись и иногда встречались за кружкой пива по выходным. Но Вик всегда предупреждал меня об этом, никогда не позволял себе напиваться, как сейчас, до такой степени, что едва держится на ногах. Вик прижимает меня своим телом к зеркальной створке шкафа, моя одежда при тесном контакте с его намокает и противно липнет к телу. Меня начинает колотить мелкая дрожь. За что, Вик? Ты же знаешь, как я боюсь пьяных людей. Чем я провинился, что ты заставляешь бояться тебя? Он подцепляет пальцами мой подбородок, тянется поцеловать, но замечает, с каким ужасом я на него смотрю. Удивленно замирает, рассеянно проводит подушечкой большого пальца по моей нижней губе. И спрашивает хрипло: — Серьезно? — Вик так уязвлен. — Ты думаешь, я тебя обижу? Я опускаю взгляд. — Гриш… Мягко, но решительно отстраняю его за плечи и обиженно качаю головой, сообщая жестами: «Поговорим утром. Спать будешь в гостиной». Я иду в спальню. Поспешно стягиваю с себя вещи, пропитавшиеся дождевой водой и грязью, сбрасываю их в корзину для белья, принимаюсь искать в комоде пижаму. Слышу, как в отдалении хлопает дверь ванной, и Вик включает воду в душе. * * * Ночью постель казалась непривычно холодной и пустой. Я еще ни разу не прогонял Вика из нашей спальни, и потому смог забыться сном лишь спустя час тоски по его сильным обнимающим со спины рукам, по его глупым шуткам, которые он сочинял на ходу и смешливо шептал мне на ухо, мешая заснуть. По ленивым сонным поцелуям, какие случались, когда кто-то из нас будил другого, сходив ночью в туалет или за водой. Когда я вставал ночью попить, то осторожно заглянул в гостиную — Вик крепко спал на диване, зябко закутавшись в клетчатый плед, и я тут же пожалел, что так сильно на него рассердился. Я ведь прекрасно знаю, что, даже будучи пьяным, он никогда бы не сделал мне больно. Утром меня будит восхитительный запах, от которого сводит пустой желудок, приглушенное бормотание телевизора со стороны кухни и шипение масла на сковороде. Я торопливо умываюсь, приглаживаю встрепанные и распушившиеся со сна волосы и иду на кухню. Вик в домашнем. Чистый, слегка помятый и осунувшийся после вчерашнего, но бодрый и веселый. Крутится у плиты, делает мои любимые кабачковые оладьи. Я невольно улыбаюсь, подходя ближе. Вик замечает меня, откладывает деревянную лопатку и робко неуверенно улыбается в ответ. — Доброе утро, малыш. Подхожу к нему вплотную и со вздохом утыкаюсь носом в его твердое веснушчатое плечо под сползшим воротом растянутой хлопковой футболки. Вик тут же с готовностью обнимает меня, покачивается вместе со мной из стороны в сторону и несколько раз с чувством целует в макушку. — Прости меня, пожалуйста, я такой козел, — бормочет он. А мне так хорошо в его объятиях, что я тут же его прощаю. Не умею долго злиться на Виктора. — Начиная с того момента, как не заметил твоего сообщения, и заканчивая тем, что напился… Алик еще вовремя меня остановил, хотя и сам был хорош. Думаю, ему тоже влетело дома. Он запинается. Я поднимаю голову и встречаюсь с его полным тревоги взглядом. — Ты же знаешь, что я никогда тебя не обижу? — спрашивает Вик тихо. — Никогда-никогда. Улыбаюсь и решительно киваю. Лицо Вика светлеет, когда он наклоняется и касается своими губами моих. Поцелуй выходит неспокойным, полным страсти и тоски друг по другу. Никогда бы не подумал, что одна ночь разлуки заставит нас так скучать и томиться. Поцелуи Вика переходят на мою шею. Он тянется, не глядя, к конфорке, и выключает плиту, торопливо опускается на колени и тянет вниз мои пижамные шорты. Хотел бы я притормозить его, напомнить про завтрак, но не могу. Только покорно прижимаюсь поясницей к кухонной стойке и помогаю Вику стянуть до щиколоток мое белье. Глажу его по мягким рыжим волосам, чувствуя жаркие прикосновения губ, плавно огибающие пупок, переходящие на мгновенно отозвавшийся на ласку член. Вик массирует в широкой ладони мою мошонку, тщательно облизывает открывшуюся головку, втягивает ее в рот и языком плотно прижимает к слизистой щеки. Из меня вырывается задушенный выдох. Меня бросает в жар от возбуждения, дыхание сбивается, когда Вик, наигравшись с чувствительной набухшей головкой, позволяет ей скользнуть глубже и ткнуться в заднюю стенку глотки. Жаркая влага его рта, приглушенные хлюпающие звуки, то, как сладко постанывает Вик, закрыв глаза — это заставляет вцепиться до побелевших костяшек в стойку, лишь бы не потерять равновесие. Вик всегда жутко возбуждается, когда делает мне минет. «Я просто тащусь, какой у тебя красивый, — как-то сообщил Виктор после секса, расслабленно поглаживая низ моего живота под одеялом. А потом смущенно добавил: — И кожа такая нежная». Вот и сейчас он запускает руку себе в трусы и поглаживает вставший член, продолжая сосать мой с таким усердием, что я не могу контролировать реакции собственного тела и несдержанно толкаюсь в его рот, томно всхлипывая сквозь плотно стиснутые зубы. Все мысли до единой обрываются на его имени, которое бьется внутри черепной коробки оголтелой птицей — Вик-Вик-Вик… Хотел бы я однажды прокричать его так громко и протяжно, чтобы легкие рассекло недостатком кислорода. Вик… Он открывает свои ясные голубые глаза и смотрит на меня снизу-вверх с пылким обожанием. В его расширенных темных зрачках отражаюсь я. За секунду до. Я издаю тихий, полный мучительного довольства стон и кончаю. Спермы так много, что она брызгает белесыми каплями Вику на щеки, течет по его подбородку. Он охотно сглатывает то, что попало в рот, а остальное вытирает кухонным полотенцем, болтающимся на крючке под ящиком со столовыми приборами. Я пытаюсь отдышаться. Оргазменная нега пульсирует во всем теле, костяшки пальцев, которыми я цеплялся за стойку, слегка зудят, а опавший член все еще настолько чувствителен, что я невольно ежусь, когда Вик натягивает обратно мои трусы и пижамные шорты. Он поднимается на ноги. Я тянусь рукой к его паху. Плавки влажные — он наверняка кончил раньше меня. — Ты ж мой заботливый, — смеется Вик глухо, отстраняя мою ладонь. — Не волнуйся, я успел. Трусь носом о его щеку, легонько целую в горькие губы. Разве может кто-то другой сделать меня таким счастливым? «Давай, я доделаю оладьи?» — предлагаю с готовностью. — И не мечтай, — Вик легонько щелкает меня по носу. — Сегодня я на готовке. А ты отдыхай. * * * Заряжает ливень, и мы все прячемся под крышей летней веранды кафе. От асфальта, разогревшегося за день, поднимается негустой пар. Пахнет озоном, молодой листвой, из помещения тянутся запахи мексиканских лепешек и жареного мяса. Негромко играет какая-то незамысловатая попсовая мелодия — бодрый приставучий мотив. Мы с Ульяной курим ментоловые вог, а Вик, Дубль и Антон — свои тяжелые мальборо с терпким въедливым запахом. Карина, не курящая и яро протестующая, демонстративно морщится, отпивая из кружки с зеленым чаем. — Надымили! — машет рукой перед лицом и пресекает попытки Дубля придвинуться ближе на диванчике. — Фу, Поля, от тебя пасет мужиком… — Так я и есть мужик, — пожимает плечами Дубль, но сигарету, так и не докурив, тушит в пепельнице. Насколько я знаю, Карина заставляет его перебивать горечь табака жвачками, прежде чем позволяет залезть языком себе в рот. — …Видел тут Минералова в приемной у Климова, — между тем продолжает рассказывать Антон Вику. — Все клянчит себе несколько фур, чтобы бытовушку катать со складов в магазины. Подмочил он себе репутацию той гонкой — вон, уже сколько лет ему аукается, все договоры летят. Да еще и Минералов-старший недавно отошел от дел, теперь уж точно некому прикрывать Пашину персону. — Надеюсь, Климов отказал ему? — уточняет Вик насмешливо. — Разумеется. Папа ему сказал, что зря его в детстве ремнем по заднице не пороли, — отзывается Ульяна ехидно, заправляя длинную светлую прядь, выбившуюся из хвоста, за ухо. — Ну, папа никогда не стеснялся в выражениях. — Это точно, — хохочет Антон. — До сих пор нос воротит и ворчит, когда мы у него обедаем. Мне кажется, если мы все-таки закатим свадьбу без его дозволения, он точно меня ремнем по заду отходит. — Ты придумываешь, — миролюбиво замечает Ульяна. — А вот и нет! Ульяна и Антон принимаются спорить вполголоса, Дубль наконец добивается от Карины позволения приобнять себя за плечи. А на веранду тем временем заходят Алик и Дима. В руках у последнего — объемная коробка с прорезями по бокам. — Здорово, — Алик пожимает руки Дублю, Вику и Антону, а меня легонько треплет по волосам. — Не обижаешься за вчерашнее? Я фыркаю, демонстративно отворачиваясь. — Я спал на диване, — отвечает за меня Вик, широко улыбаясь и украдкой подмигивая мне — мол, не дуйся. — Это еще ничего, — отзывается Алик с улыбкой. — Я спал на шезлонге у бассейна. — Ник не пустил тебя в дом? — веселится Ульяна, разгребая на столике место, чтобы Дима мог поставить коробку. Громов с облегчением опускает свою ношу и садится на свободный плетеный стул. — Он сказал, что пустит, если я смогу пройтись по бортику и не упасть. А во мне было столько виски, что я грохнулся в воду, сделав первый же шаг, — Алик посмеивается, ероша остриженные волосы, из чего я делаю вывод, что сегодня утром Ник, как и я, сдался. — Так что он пустил меня только за сухой одеждой и одеялом. Антон и Ульяна прыскают. Дубль указывает на коробку, из которой доносится тонкий писк, и спрашивает у Громова: — У тебя там живность какая-то? — А, да, — Громов, расслабившийся, было, садится ровно и сообщает: — Я почему вас позвал, собственно. Нужна помощь. Илюшина кошка разродилась будь здоров, некуда девать эти ошметки волосатые. Двух мы отцу Алика отдали, а этих троих не нашли, куда пристроить. Они непородистые, но красивые... Хочется в хорошие руки пристроить. Дима наклоняется, чтобы откинуть крышку коробки. Мы все подаемся вперед, чтобы заглянуть внутрь. Первый котенок черный, второй — черный с рыжими пятнами, а третий полностью рыженький. И глазки у него голубые, яркие-яркие. Прямо как у… Я беру котенка на руки. Он такой маленький, что умещается в одной руке. И он тут же принимается пищать и пытается цапнуть меня за палец. Такой беззащитный, ершистый и бойкий — я уже точно знаю, что мы заберем этого котенка к себе. — Да ты самого хилого выбрал и ощипанного, — возмущается Вик, пока Ульяна и Карина умиляются и наперебой хвалят двух оставшихся котят. Я обижаюсь за своего котенка, трепетно прижимаю его к груди и поглаживаю между маленьких ушек. — И чего он тебе так понравился? — непонимающе разводит руками Виктор. — Да потому, дубина, что котенок-то — вылитый ты! — смеется Дубль. — Такой же рыжий и голубоглазый. Только веснушек не хватает. * * * Вик и котенок притираются друг к другу целый месяц. Орут, когда попадаются друг другу под ноги в пределах квартиры - Виктор матом, а рыжий подросший комочек - кошачьим пронзительным воем. Я уже думаю с отчаянием, что придется отказаться от затеи с домашним любимцем и вернуть котенка Громову — а жаль, я ведь к нему прикипеть успел. Но тут Виктор, вернувшись домой с работы и вручив мне блок ментоловых вог, хмуро сообщает: — Апокалипсис. Я непонимающе вздергиваю брови. — Звать этого ирода я буду Апокалипсисом, — Вик указывает на котенка, который выбегает в коридор, встречая Лебедева традиционным громогласным воем. — Орет будь здоров, так что кличка эта ему как нельзя лучше подходит. Что думаешь? — он добавляет гордо: — Всю голову сломал, пока придумывал. Я порывисто обнимаю Вика за шею и благодарно его целую. — Ты думал, я вышвырну твоего любимца на улицу, что ли? — по-доброму посмеивается Вик, верно трактовав выражение в моем взгляде. — Ну, уж нет, — он присаживается на корточки, берет Апокалипсиса на руки и треплет его за ушком. Как ни странно, котенок тут же перестает вопить, внимательно глядя на Вика. — Манерам его буду учить. Как в «Моей прекрасной леди». Да, Апокалипсис? Согласен, мерзавец ты эдакий?