Мне уже не больно

Жизнь показала, что даже детям богатых родителей не все сходит с рук. Когда мы с Ульяной едем на каньон, нам приходится захватить с собой Дубля. Он стоит под черным зонтом у обочины шоссе, и когда мы подъезжаем, спешно забирается в салон, обдавая нас запахом ментоловых сигарет и отсыревшей земли. — Отец тачку отобрал, — объясняет коротко, расстегивая влажную от дождя ветровку и откидываясь на спинку сиденья. Ульяна резким рывком вклинивается обратно в поток машин и украдкой поглядывает на нас в зеркало заднего вида. — Я у него теперь в немилости. Так что этой гонкой я ставлю на кон все. Либо Алик выигрывает, и мы отбиваем вложения за счет сети, чтобы я мог взять кредит на расширение... Либо «финита ля комедия». Глядя на Дубля, я не могу сказать, что он выглядит расстроенным. Только уставшим и слегка потерянным. Но разве может он сохранять полное хладнокровие, если привык за двадцать лет жизни, что все достается по щелчку пальцев, стоит открыть набитый стараниями отца бумажник? Я сочувствующе похлопываю Дубля по плечу, но он скупо улыбается, скидывая мою ладонь. — Забей, Ник. Приспособлюсь. Ульяна сворачивает с шоссе, мы проезжаем по исполосованной разводами мокрого песка дороге и тормозим неподалеку от насыпного вала. Меня охватывает чувство дежа вю, когда я вижу тачки Димы и Ромашки, только на этот раз не на линии старта. Толпа собралась поистине грандиозная. Наверное, вся наша старая параллель, ученики нынешнего выпускного класса, разодетые в дорогое шмотье не по погоде. Незнакомые мужчины в деловых костюмах и замызганных песком ботинках в сопровождении целой группки моделей, кутающихся в дизайнерские пальто. Снующие вокруг припаркованных машин телохранители, шумная тусовка Минералова, рассредоточившаяся по площадке старта. Триплет стоит возле недавней тачки Дубля, непринужденно болтая с самим Пашей. Я вижу, как напрягается Поля при виде брата и своей машины, но лишь молча выходит из салона и идет доставать мою коляску. — О, Ник, — когда я перебираюсь на коляску, к нам подходит Антон. Постригшийся, с легкой, оставленной будто по недосмотру светлой щетиной. — Здорово. Переглядывается с Улей — я вижу в глазах обоих тщательно скрываемую радость, будто они стесняются признаться в том, что не поминают больше былое. Меня слегка уязвляет непринужденность, с которой оба обнимаются, не отстраняясь дольше положенного. Хочется верить, что во мне говорит не зависть, но правда в том, что я многое бы отдал, лишь бы уметь отпускать обиды так же легко. Уля и Антон идут поздороваться с Кариной и Димой, которые сидят на ящиках с напитками и лениво играют в карты. А к нам с Дублем подходит, выбравшись из шумной толпы бизнесменов и моделей, Алик. Он останавливается в нерешительности возле меня и кидает краткий недружелюбный взгляд на Дубля. Тот отвечает полной взаимностью. Лишь спустя пару секунд я понимаю, что оба — каждый в своей манере и со своим подтекстом — истово меня ревнуют. — Перестаньте, — говорю, неприязненно морщась. — Я вам не товар, подлежащий дележке. Алик отводит взгляд в сторону, хмыкая. Против воли я любуюсь его ровным профилем, светлыми забранными в хвост волосами, контуром капризных чувственных губ. С того момента, как я в первый раз его увидел, для меня не существовало, наверное, людей красивее. — Я вас оставлю, — находится Дубль и угрюмо обращается лично к Алику. — Если обидишь его, глотку вырву с корнем, понял? — А он верная псинка... — замечает Алик, когда Дубль направляется в сторону вала, похлопывая себя по карманам в поисках сигарет. — Саша! — одергиваю его с укором, и Алик усмехается. — Прости. Я удивляюсь тому, что он ничего не возражает в ответ на имя. У меня оно вырвалось машинально, но Алик даже бровью не повел, хотя раньше взбеленился бы на этой почве мгновенно. — Меня так мама называла, — говорит Алик, и в его голосе проскальзывает едва уловимая приправленная горечью нежность. — Для меня это имя ассоциируется с любовью. Смотрю на свои руки, понимая, что если подниму сейчас взгляд на Алика, то выдам себя с головой. Выдам нестерпимое желание называть его Сашей всегда, каждый божий день. Говорю на выдохе прежде, чем успеваю подумать: — Можно я поеду с тобой? — На этой гонке? — удивляется Алик. — Да. — Ни за что, — хмурится Алик. — Слишком опасно. Я не могу каждый раз поручиться за собственное здоровье, перескакивая за отметку ста восьмидесяти километров, что уж говорить о тебе... К тому же, ты рядом будешь сильно отвлекать от дороги. Я смущаюсь и ничего не отвечаю. Алик глядит на меня внимательно и долго, мало внимания обращая на оклик Антона и то, что толпа стекается к линии старта, а Паша заводит свою машину. — Тогда иди и принеси мне победу, — говорю твердо, стараясь совладать с голосом и не выдать волнения. Алику сейчас, перед гонкой с неуправляемым взбалмошным Минераловым, ни к чему чужое беспокойство. — Обязательно, хороший мой, — Алик наклоняется, кладет руку на мое плечо и кратко целует в губы. Легко, едва касаясь своими сухими моих, влажных и обветренных. На глазах у всех. Сердце пропускает удар. И я думаю, что непременно скажу ему после гонки. Непременно скажу. * * * И Паша, и Алик едут не на своих машинах. Им подгоняют две ауди ребята из компании Минералова, что вселяет в меня смутное беспокойство. Я вижу по тревожной складке между бровей Алика, что его никто не предупредил. Он садится на водительское место и внимательно оглядывает чужой салон, будто пытается привыкнуть к незнакомым габаритам. Вижу, как Антон, взбешенный этим фактом, пытается договориться с двумя охранниками, вежливо, но настойчиво не пускающими его к линии старта. — Не к добру Пашины эксперименты. Даже Ромашка не менял правила за пять минут до начала, — замечает возникший словно из ниоткуда Виктор. Сейчас, наблюдая за тем, как Алик и Паша заводят машины, и на полосу дороги выходят две девушки в коротких юбках и с цветастыми флажками в руках, он забывает даже про давнишнюю неприязнь к Алику. Ромашка, к слову, тоже выглядит изумленным. Он отвлекается от разговора с девушкой-моделью, со сдержанным интересом наблюдая за происходящим. Отвыкший за год от жгучей не терпящей компромиссов вражды, он, кажется, испытывает внутреннее непроизвольное отвращение к разного рода козням. — Три! — звучит как гром посреди ясного неба объявление судьи. Уже? Я вытягиваю шею, но не могу разглядеть Алика за хлынувшими ближе лицеистами. — Два... Один! Взвизгивают шины резко пошедших на ускорение машин. Мокрый песок градом разлетается из-под колес, брызгая на тех, кто стоит ближе к дороге. Поднимается гвалт и шум. Остро пахнет паленой резиной и бензином. Машины пропадают в отдалении, теряются в тумане между песчаными насыпями. Дубль и Виктор зычными окриками разгоняют школьников, чтобы помочь мне подобраться ближе. Когда мы с трудом пробиваемся к месту, с которого видно происходящее, машины уже заходят на второй круг. Паша дышит в спину Алика, едет так близко, будто стремится резко сдать влево и проехаться прямо по боковине. Песок взметается высоко, попадает мне в рот и глаза. Сквозь выступившие слезы я наблюдаю с дико колотящимся сердцем, как с неистовым ревом машины сворачивают, чтобы объехать вал и вылететь прямиком на финальный круг. — Финишная прямая, — шумно дышит на ухо Вик. — С движком что-то не то, — озвучивает мою догадку Дубль с другой стороны. Машины с каждым новым кругом несутся все быстрее. Так, что не разобрать лиц водителей. Но сложно не заметить неестественно громкий гул мотора в одной из ауди. И я понимаю, подстегнутый к панике поднимающимся внутри чувством тошноты, что так греметь движок Паши не может просто потому, что Минералов всегда выше неполадок и фатальных случайностей. — Гад, — выдавливает Антон, с силой потирая межбровье. При одном только взгляде на его ссутуленные напряженные плечи и застывшую у рта ладонь мне становится еще хуже. — Вик, — говорю, дергая Лебедева за рукав. — Быстрее, давай сюда свою машину. Как ни странно, Вик понимает меня без лишних слов. Он оттаскивает мою коляску за пределы плотно примкнувшей к дороге толпы и бежит к своей тачке. Когда он подгоняет ее ко мне, я забираюсь на пассажирское сиденье и захлопываю дверь, не заботясь о брошенной коляске. Вик объезжает людей, минуя финишную черту, и в ожидании тормозит неподалеку. Машины Алика и Паши показываются по ту сторону вала спустя пару секунд. Алик обгоняет Минералова всего на несколько сантиметров и уже ближе к заветной черте ударяет сильнее по педали газа и ускоряется. Сердце ухает вниз. Алик приходит первым, но я слышу, как что-то оглушительно щелкает, и, в отличие от резко затормозившего сразу после финиша Паши, он несется дальше вперед. Толпа ликует, взрываясь свистом и смехом. Вик же взволнованно кричит в раскрытое окно: — Тормоза! Тормоза! Отказали. — Гони, Вик! — ору я, не помня себя от страха. Вик срывается с места так резко, что я ударяюсь виском о стекло, немея от болевой вспышки. Мы едем вслед за стремительно несущимся вперед Аликом, то и дело теряя его из вида за взвесью влаги и летящего из-под колес песка. Вик с трудом уходит влево, отчаянно пытаясь его нагнать и матерясь сквозь зубы. Над его верхней губой поблескивают капельки пота. — Он не сможет остановиться, — роняет Лебедев дрожащим от волнения голосом. Я и сам понимаю, что не сможет. Но слова Вика чуть не лишают меня сознания. Впереди, где-то у кромки вынырнувшего за минувшей низиной горизонта, дыбится насыпь земляного вала. Я не чувствую, как дышу, вцепившись до рези в костяшках в подлокотник. Алик летит навстречу валу. Между нашими машинами — неумолимая диагональ в несколько метров. А потом вдруг дверь с водительской стороны ауди открывается, я вижу хлестнувший по пассажирскому окну язычок ремня безопасности, и Алик вываливается из машины. Слитным резким движением, падая навзничь во влажно-песчаную взвесь. Вик резко ударяет по тормозам. Ауди, лишенная курса, виляет, уносясь все дальше и дальше вперед, спотыкается передним колесом о попавшийся овраг, кувыркается со смачным металлическим лязгом и на скорости врезается в вал. Секунда. И грянувший оглушительный взрыв, озаривший влажное замызганное лобовое стекло Викторовой машины рыжим заревом. — Ник... — выдавливает из себя Лебедев. Я кричу, пытаясь дрожащими руками расстегнуть ремень безопасности, открываю дверь и, не глядя, вываливаюсь из машины. Ноги прошибает боль от удара, но я не замечаю ее. Я ползу, вцепляясь руками в сырой песок, к тому месту, где, раскинув руки, бездвижно лежит Милославский. — Саша! — кричу, волоча за собой ноги и проклиная себя за то, что не могу подбежать к нему, немедленно прижать к себе. — Алик... Черт, скажи хоть что-то! Когда оказываюсь всего в пяти метрах от Милославского и замечаю тонкую струйку крови, змеящуюся из уголка его губ, из меня вырывается такой душераздирающий вопль, что, вторя ему, громко и с ужасом кричит Вик: — Что там?! Что? Я подползаю ближе и вдруг вижу — перед глазами на мгновение вспышкой ложится темная пелена от немыслимого облегчения — что Алик надсадно рвано дышит, не в силах прийти в себя после удара, выбившего из легких весь воздух. — Алик... — я плачу, не сдерживая себя, подбираясь ближе и падая, подчиненный тяжести произошедшего, рядом на песок. Тянусь рукой к его щеке, ощупываю подрагивающими пальцами его лицо и чувствую на ладони горячее прерывистое дыхание — Алик смеется. Нервно, беззвучно. — Ты живой... Он смотрит на меня широко распахнутыми от пережитого страха глазами. С трудом поворачивается на бок, чтобы крепко прижать меня к себе. Мы лежим, обнявшись на песке, озаренные взметнувшимся к небу огнем, пожирающим останки неисправной ауди. — Конечно, живой, — хрипит Алик, морщась от боли в ребрах. Чуть позже мы проверим, не сломаны ли кости, но сейчас мы не в силах сделать ничего, кроме как слушать смешавшееся в неразличимый гулкий фон общее на двоих сердцебиение. — Я же обещал, что больше никогда тебя не оставлю. — О, эта извечная самонадеянность, Александр Милославский, — я улыбаюсь, прижимаясь лбом к его щеке. — И нечеловеческое везение. Слышу отдаленные крики и рокочущие моторы подъезжающих к нам машин. Слышу, как звонко заливисто смеется Виктор, не в силах совладать с эмоцией безграничной радости. Радости жизни. Я перебираю волосы Алика, чувствую его мягкие сухие губы, бездумно прижавшиеся к бьющейся жилке на моей шее. И вдруг понимаю ясно, что я сам никуда его не отпущу. Даже на тот свет. — У нас все будет хорошо, — произношу твердо. — Это уже я тебе обещаю. Эпилог

Когда пройдет дождь — тот, что уймет нас, Когда уйдет тень над моей землей, Я проснусь здесь; пусть я проснусь здесь, В долгой траве, рядом с тобой. («Когда пройдет боль» — Аквариум)

* * * Когда-то давно, в прошлой затерявшейся среди вороха воспоминаний жизни, я бы мог разделить скептическое, отравленное горечью настроение своего клиента и ему вторить. Но теперь оно вызывает у меня лишь добрую понимающую улыбку. — Коля, ты мне совсем не доверяешь? — спрашиваю прямо, листая медицинскую карту и выписывая в блокнот названия лекарств. Николай, смурной колючий подросток, упрямо глядит на меня исподлобья, ковыряя ногтем подлокотник инвалидной коляски. — Вам-то легко говорить, — буркает он недовольно. — С рабочими ногами. Я хмыкаю. — Такое ощущение, будто ты не хочешь поправиться, — замечаю мягко. В окно моего кабинета щедро льется солнечный свет, лаская теплом прикорнувшую на подоконнике Аль Капоне, лениво поводящую во сне темным хвостом из стороны в сторону. Слышится приглушенный стеклом щебет птиц в саду и отдаленный гул газонокосилки. Апрель. Природа потихоньку отряхивается от душащего морока зимних холодов, оживает и полнится запахами прелого чернозема и молодой листвы. — Хочу, — упрямо повторяет Коля. — Но ведь... — Но ведь что? — переспрашиваю невозмутимо. — Страшно? Или с трудом верится в то, что не все так безнадежно, как расписывают врачи в частных клиниках, мечтающие содрать с твоих родителей кучу денег и потому стремящихся продлить лечение? Коля насуплено что-то ворчит себе под нос. — А вы, стало быть, врать мне ради денег не собираетесь? — спрашивает он едко. — Чтобы покалечить тебе молодые годы? Отнюдь, — я откладываю карту на край стола и закидываю ногу на ногу. — Деньги нужны всем. Но некоторым дороже врачебная клятва и здоровье клиента. Чтобы не мучить тебя догадками понапрасну, сразу скажу, что я сам таким был. Коля удивленно вздергивает брови: — Инвалидом? — Да, колясочником, — сейчас, спустя восемь лет, как я смог сделать первый маленький шажок, и спустя шесть — как встал самостоятельно на ноги, мне кажется это далекой чуждой реальностью или плохим сном. — С такой же ситуацией, как у тебя. С теми же осложнениями. Я проклинал весь свет, мне не хотелось жить, будучи прикованным к коляске. Я никому не верил и думал, что ходить на своих двоих — занимательная байка для оптимистов. — И что же поменяло ваше мнение? — Коля начинает живо интересоваться вопросом, и я украдкой усмехаюсь. — Поддержка близких людей и то, что я очень хотел играть в баскетбол. — Баскетбол? — удивляется Коля. — Да. До того, как стать врачом, я мечтал быть профессиональным игроком, — рассказываю охотно. — Сейчас уже рад, что не пошел в большой спорт, тяжкая и нервная это работа... Но для себя всегда играю с удовольствием. У тебя в личном деле указано, что ты — пловец. Даже занимал хорошие места? — Угу, — глаза Коли загораются. Юношеский пылкий энтузиазм — это самый мощный стимул в любом начинании. Я знаю это по собственному опыту. — Что же, — я снова открываю блокнот. — Думаю, в курс терапии отлично подойдут занятия в бассейне. — Правда? — жадно переспрашивает Коля, забывая про недоверчивость и маску угрюмости. — Конечно. Сейчас составим расписание и согласуем с родителями, идет? * * * Когда прием заканчивается, и родители Коли, горячо меня благодаря, уводят сына к машине, хлопает дверь, выходящая в сад. В гостиной появляется Алик, стягивает рабочие запачканные землей перчатки, бросая их в корзину, и вытирает пот со лба тыльной стороной ладони. — Уже закончил? — удивляется, застав меня развалившимся на диване перед телевизором. Я убираю звук регионального баскетбольного матча, который третий раз подряд крутят по кабельному. — Мальчик оказался на редкость понятливым, — говорю, улыбаясь. Алик подходит и наклоняется, чтобы меня поцеловать. Поцелуй выходит коротким и смазанным. — Фу! — морщусь, с трудом отстраняя его от себя за лямку джинсового рабочего комбинезона. — Ты весь потный и грязный. Что ты там делал так долго? Все деревья выкопал и пересадил, что ли? — Какие мы привередливые, — закатывает глаза Алик. — Ничего не знаю. Пока не сходишь в душ, даже не приближайся ко мне. Алик тихо хрипло посмеивается. — Присоединишься? — спрашивает вкрадчиво. Я с готовностью поднимаюсь с дивана, и усталость после трех приемов мгновенно испаряется перед перспективой совместного душа. — Спрашиваешь еще. Он тянет меня за руку ближе к себе, жадно прижимаясь своими губами к моим, и на этот раз я не сопротивляюсь. Так, целуясь, мы и доплетаемся до ванной, в ленивой неспешности раздеваемся, и я вздыхаю, поглаживая Алика по низу живота, где широкой полосой отметился грязный земляной след. — А здесь-то ты как умудрился испачкаться? — Катался по земле голышом, — смеется он, настойчиво направляя мою ладонь ниже. Я беру в руку его яички и легонько массирую, тру подушечкой большого пальца за мошонкой. Алик чуть не мурчит от удовольствия, подступая ближе и расслабленно утыкаясь лбом мне в плечо. — Давай-ка в душ, — говорю, сглатывая слюну. Возбуждение накрывает и меня самого, заставляя член напрячься, но я понимаю, что если так дело пойдет и дальше, мы никогда не вымоем Алика. Он скучливо вздыхает, но покорно открывает дверцу просторной душевой кабинки и делает приглашающий жест рукой. — Я вот думаю, это издержки профессии? — уточняет он со смешливыми нотками в тоне, заходя следом и включая теплую воду. Мы становимся под струи воды и вновь обнимаемся, оглаживая друг друга ладонями и как бы невзначай больше внимания уделяя тому, что ниже. — Ну, интим только на чистое тело. — Это издержки цивилизованного подхода, — отзываюсь с ехидцей и сдавленно охаю, когда Алик берет в руку мой член и проходится грубыми восхитительно сильными движениями по всей длине. У меня тут же встает — я всегда очень отзывчив на ласку Алика. — А это тоже издержки цивилизации? — Алик тянется свободной рукой к полочке с гелями и шампунями и вынимает из примостившейся рядом разбухшей от влаги пачки один презерватив. Я краснею. Вообще-то, вещь полезная. А уж с умением Алика довести до секса в любой части дома, так и вовсе базовая. Алик зубами открывает пакетик и велит: — Развернись, — и я послушно оборачиваюсь к стенке. — А ты не хочешь сначала помы... Я вижу, как под ноги у водостока падает упаковка от презерватива. Понятно, спорить бесполезно. Тем более что у меня самого яички поджимаются от томительного предвкушения. Алик снова тянется к полочке и находит тюбик смазки. — Мне определенно нравится этот подход, — шепчет Алик мне на ухо. Я подставляю лицо льющейся воде и чувствую, как пальцы Алика в сладко пахнущей смазке скользят между моих ягодиц ниже и мягко надавливают на колечко ануса, легко проходя внутрь. Мы занимаемся сексом так часто, что на подготовку у Алика уходит не так много времени, хотя он обожает нежить пальцами стенки, ласкать меня пальцами до темной пелены перед глазами, когда он достает до простаты и легонько дразняще на нее давит. Это же происходит и сейчас. Я всхлипываю, прислоняясь спиной к его груди и откидывая голову ему на плечо. Легонько прихватываю губами его мочку и посасываю ее, заставляя дыхание Алика сбиться. — Ты так и хочешь, чтобы я тебя поскорее трахнул? — сдавленно произносит он. Его стояк упирается мне в ногу, Алик трется им о меня. Я нетерпеливо отталкиваю его руку и берусь за насадку для душа, прогибаясь в пояснице. Алик с легким смешком берет меня за бедра, и я чувствую спустя мгновение, как его головка упирается между моих ягодиц. Алик входит медленно, зная, как сводит меня с ума ощущение наполненности, как мне хочется большего, но не торопится, позволяет головке вновь выскользнуть и вернуться обратно. — Алик... — произношу с мольбой. — Что? — невинно отзывается он и только тогда толкается резко, входит в меня почти на всю длину, заставляя вскрикнуть, царапая ногтями влажный кафель. Вода струится меж наших тел. Прокладывает дорожки в изгибах локтей и колен, ласкает приятным влажным теплом. Алик входит в меня грубо и с отмашкой, как мы оба любим. Накрывает мой член ладонью и подрачивает, одновременно с этим наращивая темп. Наваливается грудью на меня, прижимает к себе крепко и шумно дышит на ухо, вторя моему сбившемуся дыханию. — Саша, — шепчу тихо, когда он со сдавленным рыком толкается так глубоко, что у меня подгибаются колени от сладостной слабости. — Саша... — Да, хороший мой, — хрипит он, двигаясь резче и отрывистее. Мы доходим почти одновременно. Я кончаю чуть раньше, с низким гортанным стоном. А Алик, толкнувшись в меня еще пару раз, замирает, прижимаясь губами к моей чувствительной шее с расцветшими гематомами засосов, и срывается следом, лениво вынимая член и стягивая презерватив. — Вот теперь, — выдыхает это чудовище. — Можно и помыться. * * * Мы лежим на диване в мягких пушистых халатах и доедаем остатки ухи, вяло споря о том, какой канал включить. У меня еще не кончился матч, но Алик замечает, что я его смотрю уже в третий раз, а его программа о ландшафтном дизайне новая и жутко интересная. С учетом того, что через полчаса нам все равно надо будет собираться, побеждает Алик. — Напомни потом Дублю, что это он не дал тебе прозябать в компании спортивного канала, — Алик перебирает мои влажные после душа волосы, наблюдая за тем, как на экране пересаживают рудбекию. Я не пойму, это интереснее моего матча, что ли? Давно мы не вспоминали о школьном покерном погоняле Поли. Оно как-то не вяжется с владельцем обширной сети закусочных, но отзывается приятным воспоминанием из юношеских лет. — Открытие новой закусочной в центре — это то, к чему он столько лет шел, — отмахиваюсь. — Мы просто обязаны там быть. Даже Лешка с семьей придет, не говоря уже об остальных. — Угу, — Алик мог бы с этим поспорить, но его сильно отвлекает передача о дизайне. — Папа тоже заглянет, под конец. У него, в отличие от меня, сегодня рабочий день. Мы съехали от Олега Павловича в собственный дом только в прошлом году. Всем требовалось пространство — нам с Аликом и Олегу Павловичу с Милой Васильевой, которая совсем недавно стала Милославской. Война при переезде, что удивительно, вышла только из-за Аль Капоне. Олег Павлович неделю с Аликом не разговаривал, даже на работе, когда тот молча забрал кошку к нам. Правда, тогда вовремя подсуетился Дима Громов. Оказалось, что его кошка разродилась таким потомством, что Олегу Павловичу с удовольствием были вручены два пушистых черных комочка. Еще троих котят разобрали между собой Ульяна, Гриша и Карина. — Вот и породнились кошками, блин, — жаловался Вик, которому вой голосистого Апокалипсиса, любимца Гриши, часто не давал спокойно спать. — Это какой же дьявол вселяется в этих существ в час ночи? Я лишь пожимал плечами, а сам думал — очевидно, тот же дьявол, который в час ночи иногда вселялся в Алика, который будил меня жаркими поцелуями и как-то незаметно, с категорически малой долей моего сопротивления, уговаривал на секс. — Алик, — зову негромко, вдруг застигнутый врасплох неожиданной мыслью. — Сколько мы вместе уже? Восемь лет? Даже больше. — Ну да, — он смотрит на меня с теплой улыбкой. — Хороший мой, тебе что, круглых дат захотелось? Я тебе и без этого шикарную годовщину устрою, не волнуйся. — Да я не об этом... — тяну задумчиво. — Просто... Это же так долго. Как нас угораздило? — Спросишь тоже, — смеется Алик и целует меня в приоткрытые губы. Долго и чувственно, заставляя мигом забыть про глупые вопросы. Когда от одного лишь поцелуя сердце стучит быстрее, как в самый первый раз, этому чувству определенно не суждено постареть. — Ну что? — шепчет он, отстраняясь. — Сам ответишь на свой вопрос? — Думаю, дело в твоем неоспоримом природном обаянии, — смеюсь и тянусь снова его поцеловать. Проходят годы, нам уже под тридцать, а мы, кажется, только начинаем понимать истинную радость жизни. В каждом новом моменте, проведенном вместе. В каждом новом вдохе. В простом осознании — мне уже очень давно не было больно. И рядом с ним никогда больше не будет. Конец