Мне уже не больно

Жизнь перестает казаться мне беспросветной. Просто в определенный момент что-то внутри щелкает, и ноющая боль в груди стихает, притупляется, оставляя только блеклое послевкусие. У меня впервые с момента, как я отдалился от мира, в котором ходил на своих двоих, появились друзья. Просыпаюсь по утрам от вибрации заткнутого под подушку телефона. Осень постепенно заглушает утренний свет, и с каждым новым днем за окном становится темнее, а в комнате - теплее и уютнее, как в камерном далеком от уличной стужи мирке. «Доброе утро, придурок. Как спалось в ночь перед контрольной по алгебре?» - традиционное приветствие от Вика, сдобренное немалой долей ехидства. Я весь вечер вникал в нужные параграфы и заснул ближе к полуночи лицом на учебнике, так что теперь могу нащупать на щеке четкий след от его острого уголка. Лешка со стула упадет, если узнает, что я занимался учебой так долго без угроз и давящих на жалость просьб с его стороны. «Заткнись!» - пишу в ответ, одновременно подтягивая к себе за ручку коляску. Перебираюсь на нее, устраивая ноги в более-менее естественное положение, и одергиваю ткань пижамных шорт. За два года так и не привык видеть жалко сомкнутые колени и неподвижные холодные ступни - навожу эстетику, чтоб ее. «Доброе утро, Ник. Вы меня с братом не подхватите у метро? Папа срочным рейсом улетел в Америку и забрал обоих водителей. Целую хохо» - это уже от Ульяны. Представляю, как она строчила это, натягивая свои длинные сапоги и носясь по огромному холлу особняка в поисках зонта. В такой ливень на улице не обойдешься одним капюшоном непромокаемой куртки. «Конечно, солнышко» - пишу ей в ответ, но промахиваюсь, и отправляю сообщение Вику, чья аватарка в списке диалогов стоит слишком близко. Чертыхаюсь, давясь смехом, и переправляю сообщение Уле, тут же получая ответную реакцию от Виктора: «Вау, как это мило. У нас уже есть ласковые прозвища друг для друга?» «Это было не тебе, идиота кусок». «Да ладно тебе, не смущайся. Котик». В комнату, привлеченный шумом коляски, которую я кручу в диких виражах по полу в поисках не вовремя пропавших шпаргалок, заглядывает Лешка. Отчаянно зевает и глядит на меня уже без удивления - привык, что я просыпаюсь теперь до того, как он зайдет проверить. Я рассеянно киваю брату и вытряхиваю из коробки пару утренних таблеток «Синтики», чтобы справиться с настойчивым зудом в нижней части позвоночника до того, как он перейдет в острое жжение. Проглатывать капсулы без воды до жути противно - застревают в горле. - Так в лицей и иди, - улыбается Лешка, показывая поднятый вверх большой палец. Я недоуменно вздергиваю брови и оглядываю себя. Оказывается, успел нацепить галстук и носки, но остался в пижаме. А что, глядишь, и с контрольной по алгебре выгонят в таком виде.

***

Когда Ульяна забирается ко мне на заднее сиденье и сбрасывает в ноги насквозь мокрый тряпичный зонт, я не удерживаюсь от ехидного замечания: - Ну как там погода на пляже? - окидываю многозначительным взглядом ее короткое форменное платье и пиджак, плотно обтягивающий хрупкие плечи. Колготки в веселую желто-зеленую полоску промокли от голенищ сапог до самого края платья. Ульяна только отмахивается, принимаясь копаться в огромной сумке в поисках телефона, и говорит, игнорируя меня: - Здрасьте, Алексей Григорьевич. Лешка кратко улыбается ей в ответ и выводит машину обратно на автостраду. По лобовому стеклу струится целый поток, размывая очертание дороги и желтоватый свет фар. Дворники работают без остановки, методично щелкая и поскрипывая резиной по мокрому окну. Я поправляю соскользнувшую ногу обратно, старательно устраиваясь в любимую развязную позу, и вопросительно гляжу на Улю, когда она дергает меня за рукав школьного пиджака. - Ты проверял вообще запросы в друзья? - спрашивает она с укором, пролистывая ленту новостей в своем навороченном блэкберри. - Мне вчера Карина ныла в трубку, что ты ее до сих пор не добавил, хотя в онлайне был три раза. А потом я посмотрела, а у тебя тридцать новых подписчиков. Я что-то невнятно мычу, отворачиваясь к окну. Не объяснять же общительной и компанейской Ульяне, любящей быть в центре толпы, что добавляю я только тех, с кем действительно общаюсь, а не всех, кто меня знает или видел в лицее. Итого у меня в друзьях Лешка, Вик, Ульяна, пара друзей из прошлой школы, иногда справляющихся о том, сильно ли я переживаю из-за того, что на профессиональном баскетболе пришлось поставить крест - форменное издевательство на самом деле. Еще Гришка, Ульянин подопечный. В качестве ироничного жеста я добавил Ромашку, чтобы у него была возможность в случае чего письменно высказать мне всю степень своего презрения. А еще у меня до сих пор осталась в друзьях заброшенная страничка мамы - рука не повернулась удалить, я только отправил ее в «скрытые», чтобы не нарываться на ненужные вопросы. Лешка смотрит в зеркало заднего вида, немного приглушая радио и бодрый голос своей любимой Морозовой, вещающей про последние новости кинематографа. - Ты что, типа популярный? - спрашивает он с недоверием и усмехается. Сложно поверить, но я действительно чем-то приглянулся многим богачам. Один раз, когда лифты встали из-за того, что какой-то парочке вздумалось устроить безудержное веселье в кабинке, я заставил Вика стащить кресло по лестнице на три этажа вниз. А сам, вспоминая былые лихие времена, скатился по перилам, под удивленные взгляды ребят из параллельного класса упав прямо на ловящего меня на последнем лестничном пролете Вика. Еще я единственный колясочник, который курит - остальные неимущие как-то молча меня недолюбливают из-за того, что я то и дело возвращаюсь с крыши пропитанным табачным запахом, раскрасневшимся от ветра и в компании тех, кого успел заболтать и познакомить со мной Вик. Еще я ревностно слежу за положением своих ног - со стороны так и подумаешь, что я просто от нечего делать приземлился на свое кресло, ноги-то у меня еще со времен активных занятий спортом жилистые, натренированные. И, что самое главное, я всегда откровенен до последнего слова, никогда не стесняюсь в выражениях и болтаю со всеми на равных. В самом деле, не оказывать же неземные почести только потому, что кто-то родился под счастливой звездой? А богатеньким почему-то нравятся грубость и нахальность, видно, настолько устали от подхалимов, что я у них вместо бесплатного развлечения. - Поспеши взять у меня автограф, пока я не начал за них деньги брать, - с серьезным видом заявляю я брату, а он фыркает, снова прибавляя у радио громкость: - У меня твоих записулек полон дом, миллионер из трущоб. Едем минут пять в оживленном трафике и останавливаемся у лицея. За месяц этот офисный блок из бетона и стекла, обнесенный внушительной оградой и утопающий в буйстве зеленых насаждений парковой территории, уже не воспринимается, как чужое место или тюрьма, где мне лишь бы отсидеть положенный срок, да свалить. Даже вязь колючей проволоки, око недремлющих видеокамер и секьюрити, разгуливающие вокруг в штатских черных костюмах, кажутся мне невыносимо родным антуражем повседневности. Ульяна открывает дверь со своей стороны и выходит, я перебираюсь к краю сиденья и жду, когда Лешка принесет мне кресло. Дождь уже стих, и только влажный асфальт и мутные лужи среди пожухлой газонной травы напоминают о недавнем буйстве стихии. Поверх плеча Ули я замечаю Виктора и Гришу, которые, увидев нас, бросают сигареты в урну и спешат навстречу. Невольно вспоминается наше с Гришей знакомство. Я все не мог взять в толк, почему он находится под шефством Ульяны - долговязый блондин нордической внешности, с ровным точеным профилем, носом с горбинкой, голубыми глазами, ходит на своих двоих. Гриша выглядел бы настоящим красавчиком, если бы не его этот затравленный взгляд из-под пушистых ломких ресниц и вечно сутулые плечи. Как-то мы курили с ним один на один на крыше, и я решился спросить: - Слушай, а с тобой-то что? Он только невразумительно дернул плечом, отнимая фильтр от бледно-розовых губ. Курил он девчачьи «Вог», что казалось забавным и одновременно ему шло. - В любом случае, ты парень ничего, - сказал я уверенно, подкатившись к краю крыши. Ограждение было достаточно высоким и крепким, чтобы вызывать чувство полной безопасности. Сверху парковая территория поражала симметричностью линий и сочетанием цветом осенней спелости, рыхлой земли и бежевого мрамора. - Не болтаешь лишнего. Гриша вдруг заулыбался, неторопливо положил узкую ладонь мне на плечо, потом ткнул пальцем себе в грудь и показал поднятый вверх большой палец. Без слов. И вот тогда мне стало стыдно за свои опрометчиво сказанные слова. - Черт, извини, ляпнул сдуру, - я нахмурился, пытаясь унять жгучее чувство вины, царапающееся в глотке, но Гриша продолжал лучезарно улыбаться и только затряс светловолосой головой - мол, ничего страшного. - Но ты же меня слышишь, - протянул я неуверенно. - Но говорить не можешь. Не с рождения. Тоже психосоматика? Он кивнул. - И давно? Гриша растопырил пальцы на руках - восемь. Что такого могло произойти, чтобы мальчишка замолчал навсегда, я спрашивать не стал - языка глухонемых, которым, как оказалось, общалась с ним Ульяна, я тогда даже близко не знал, а заставлять писать от руки было невежливым. Потом мне Виктор рассказал, сразу потускнев и опустив голову так, что рыжая челка упала на глаза: «Ладно, Ник, ты мне друг, даже лучшим другом стал, и ты не трепло. Его три здоровенных пьяных мужика тогда, несколько лет назад, имели всю ночь, не только своим добром, но и бутылкой из-под шампанского. Знаешь, оказывается, для такого в донышке просверливают отверстие, чтобы не создавалось вакуума и можно было вставлять и вынимать, сколько угодно, - Вик поморщился и поднял на меня мутный почти по-звериному озлобленный взгляд. - Еще неизвестно, как Гришка жив остался. Одним из ублюдков был его дядя... Только Ульяне не говори, хорошо? Она не должна знать». На закономерный вопрос, почему же Гриша поделился подобным с ним, Вик снова потупил взгляд, а потом туманно отозвался «мне доверяют», хотя показалось, что о чем-то он умолчал. Теперь Гриша - единственный, к которому я отношусь с максимальной нежностью, никогда не позволяя себе резких слов и грубой откровенности. Он светится, как солнышко, когда подбегает и помогает мне перебраться на кресло. Руки у него мягкие, теплые, я едва удерживаюсь от того, чтобы задержать в пальцах его ладонь. Но за это Гриша меня и ценит, как и я его - никакой видимой жалости. Никаких сожалений. - Готов к контрольной? - Вик шарит в сумке, а потом достает целую горсть бумажек и роняет их мне на колени. Все они исписаны мелким убористым почерком, явно не Виктора, у него же каракули, какие поломают голову и археологам-лингвистам. Лешка косится на шпоры неодобрительно, но молчит, прощаясь со мной коротким кивком и пристальным взглядом. Виктор же довольно улыбается и сообщает: - Это подарок от Карины, которая в тебя втрескалась по самое не могу. Не благодари.

***

Контрольную я благополучно заваливаю. Чувствую это, как только неловко пытаюсь достать шпаргалку из промежутка между ободом колеса и шиной, а Алёна Арнольдовна вдруг резко поднимается, твердым шагом идет ко мне, заставляя всех в классе обернуться, невозмутимо выдергивает бумажку из моей руки, а следом за ней еще восемь, припрятанных под коленкой. - Никакой фантазии, - отмечает Алёна Арнольдовна скучающим тоном и возвращается на свое место. Ромашка так и светится от распирающего его счастья, скалясь на меня через плечо. Ну, подумаешь, забыл я, что наша «Эй, Арнольд», как ее кличут за спиной, выучила не одно поколение инвалидов в стенах лицея. Она смотрит на нашу парту поверх очков для чтения и замечает насмешливо. - Виктор, где же твоя творческая жилка? Вот у Александра его подопечные никогда не попадались. До сих пор не знаю, где они держали свои шпаргалки. - А я честный. И вас люблю больше, чем этого дурачка, откуда он вообще такой взялся, - улыбается Вик и пожимает плечами. Я, как и многие в классе, смеюсь и пихаю его под ребра. Каринка за первой партой чуть не плачет - расстроена тем, что ее помощь не пригодилась. Когда все утихомириваются, склоняюсь к рыжей шевелюре друга и шепчу прямо в ухо: - Кто такой Александр? У нас же нет таких. Вик вздергивает светлые брови, кончиком ручки проводя по носу: - Так Алик же. Я говорил, что тебе повезло, что ты не у него под шефством. - Ну-ну, - я снисходительно улыбаюсь. - Вон эй-Арнольд говорит, что он списывать помогает неплохо. - Он не только помогает неплохо, но и за помощь требует неплохо, запомни уже, - огрызается Вик, принимаясь с усиленным рвением за решение своего варианта. У меня почему-то в этот момент не хватает запала проявить любопытство и спросить, что он имеет в виду.

***

Сегодня в первый раз оказываюсь на четвертом этаже, когда у всех ребят проходят модульные занятия спортом, а у меня образовывается окно. Кучка колясочников традиционно отправляется в кафетерий, игнорируя меня, как изгоя общества - дружба с мажорами у них явно не в почете. Впрочем, меня не волнует их неодобрение, слишком уж они скучные и примерные для тех, кто обязан в силу своего положения брать от жизни все, до чего могут дотянуться. Иначе, зачем жить? Изначально я хотел посмотреть на баскетбольный матч между девчонками старших классов - Ульяна должна участвовать на позиции центрового, да и мне любопытно взглянуть на игру спустя два года мучительного перерыва. Но у школьного психолога оказались на меня свои планы. Поэтому я спускаюсь в теплое светлое помещение, проезжаю мимо класса йоги, где девчонки гнутся на своих резиновых ковриках на все лады. Замечаю среди них, как ни странно, выбивающегося из общего ансамбля Гришку в тренировочных штанах и обтягивающей майке. Понятно, этому одуванчику не подходят ни футбол, ни единоборства. Он замечает меня и неловко машет рукой, одновременно с этим подтягивая ногу к голове. Ну как не улыбнуться в ответ? - Воскресенский? - с того конца коридора меня зовет женский голос. Разворачиваю коляску и вижу психолога. Честно, эта высокая брюнетка в неожиданно плотно облегающем ее фигуру белом медицинском халате и с тонкой сигаретой, зажатой в алых губах, не выглядит школьным сотрудником. - Ага. Она разворачивается и скупым жестом руки приглашает следовать за ней в кабинет. Это небольшая светлая каморка с тяжелым дубовым столом, набитыми пузатыми папками стеллажами и, как и везде в здании, панорамными окнами, выходящими на оживленную австостраду. Я устанавливаю коляску напротив рабочего стола и поправляю треклятую левую ногу, вечно болтающуюся, как неприкаянная. - Василиса, - представляется психолог и наблюдает за моими бесхитростными махинациями с веселым удивлением. - Здорово ты устраиваешься. Так ведь и не скажешь, что колясочник. Похвала мне льстит, что уж тут скрывать. Особенно от такой красивой уверенной в себе женщины, как Василиса. Она зажигает сигарету и приоткрывает окно, чтобы не задымлять кабинет. Сначала я напрягаюсь, но потом понимаю, что она заметила пачку мальборо в кармашке моей коляски, поэтому и не спрашивала разрешения. Внимательная и немногословная, совсем не как болтливый Эдуард, мой личный психолог, вызывающий бурю негативных эмоций, вплоть до отторжения и желания изгаляться, пока ему самому психологическая помощь не понадобится. Василиса начинает стандартный опрос, где учился, какие были последствия аварии. Что мне нравится, она не концентрируется на общих вопросах о моем душевном состоянии, больше внимания уделяя конкретике и физиологии. Она открывает страницу с описанием медикаментов и какое-то время сосредоточенно читает плотно забитый на страницу печатный текст. - Кто тебе это прописал? - спрашивает Василиса, когда я уже думаю, что она увлеклась чтением настолько, что забыла про мое присутствие. Постукивает длинным красным ногтем по надписи «Синтика» в графе лекарств. Я дергаю плечом, разглядывая идеально чистую пустую поверхность стола. Ничего, что сказало бы о личности Василисы - умно. - Мой лечащий врач. - Интересно, - бормочет Василиса. Она затягивается, оставляя на фильтре яркий помадный след. Запах табака дурманит - обожаю пассивное курение. - Тошноту и головокружение после нее не чувствуешь? Или что-то вроде отрыва от реальности? - Хотите сказать, меня врач в наркотический трип отправить хочет? - отзываюсь едко, откидываясь на спинку кресла и складывая руки на груди. Василиса хмыкает, но я успеваю заметить ее усмешку: ей нравится, что я грублю, не пытаясь скрыться за панцирем отчуждения. Удивительное место - здесь все вокруг пестуют во мне то, что Лешка так отчаянно хочет задавить. - Ну, есть немного. Даже не немного. С края ванной иногда падаю после них. - Боли в нижней части спины, бедрах часто бывают? - да она действительно не просто мозгоправ, но и врач с медицинским образованием. Решительно киваю и говорю «каждое утро», едва ли осознавая, когда начинаю отчаянно хотеть получить именно ее консультацию. - Угу, - Василиса тушит сигарету в пепельнице, которую достает из ящика, а потом бодро предлагает: - Покури пока, а я спишу тебе названия парочки обезболивающих с более слабым побочным эффектом и направлю к врачу, идет?

***

После звонка я отправляюсь искать Виктора. Спускаюсь на первый этаж, катаюсь туда-сюда перед раздевалками, перекидываюсь редкими приветствиями с теми, кто выходит. Уныло поглядываю на секьюрити, рубящихся в карты на вахте, и понимаю где-то минут через десять, что поток школьников редеет, все собираются и уходят на улицу, где снова льет стеной, а Вик как сквозь землю провалился. Даже Ульяна, покрутившись рядом из солидарности минут пять, целует меня в щеку жаркими губами и уносится вслед за обещавшими подвезти до дома парнями. С ее уходом у меня немедленно кончается терпение - где носит придурка, зовущегося моим лучшим другом, да и к тому же куратором? Подкатываюсь к мальчишеской раздевалке, створчатые двери в которую небрежно прикрыты, и вдруг слышу знакомый голос: - Иди ко мне. Это говорит Виктор, да еще и таким тоном, что понял бы даже дебил - он с кем-то зажимается в тени опустевшей раздевалки. Вот так сюрприз, на кого же эта рыжая бестия глаз положила? Я подъезжаю в укромное место, откуда меня не будет видно, наблюдая за происходящим в небольшую щелку между дверьми. И сердце больно ухает вниз, сжимаясь от смеси испуга и удивления. Вижу Гришу, который устроился у Вика на коленях, уткнувшись носом в его теплое плечо. Виктор - я таким расслабленным и нежным не видел друга никогда - поглаживает Гришу по спутанным светлым волосам, разделяя мягкие пряди, и шепчет в его красное от смущения ухо: - Зайка, можно?.. Но это только если ты хочешь, - на лице Вика отображается смятение и неподдельное волнение. - Только если... Гриша останавливает его, прикладывая палец к его губам, и решительно кивает. А потом, боже мой, берет широкую ладонь Виктора и кладет себе на пах - ширинка его школьных брюк расстегнута, ткань трусов оттягивает вставший член, который удобно помещается в руке Виктора, как будто для этого создан. - Маленький мой, - шепчет Вик в каком-то благоговейном смятении, ведя ладонью вверх-вниз. Гриша молчит, конечно же не издает ни звука, но по его рваному дыханию, запрокинутой голове и зажмуренным глазам становится ясно, как ему хорошо, как он млеет от ласк. - Я сделаю тебе приятно, и никогда - больно. Гриша тяжело дышит, открывает глаза и смотрит на него ласково - он и не сомневался, кажется. А потом припадает к губам Виктора, и они целуются, а я замираю, не в силах ни откатиться, ни закрыть глаза, пока Гриша не издает свистящий звук, с которым воздух проходит сквозь плотно сомкнутые зубы, и не изливается Вику в ладонь. Тогда я дергаюсь, пытаясь как можно более бесшумно откатиться назад. Кручу колеса, как ненормальный, замирая только у лестницы и принимаясь копаться в школьной сумке, лишь бы уткнуть куда-то осоловелый взгляд, который выдал бы меня с головой. В раздевалке слышится приглушенный смех, снова влажный звук неторопливого поцелуя и шуршание. Спустя минуту пинком открывается дверь и вываливается взъерошенный раскрасневшийся Вик. Губы у него алые и припухшие, а одежда не в пример более помятая, чем была уроком назад. - О, Никитос, - Виктор широко неестественно улыбается, и я понимаю, что Гришке он велел выйти немного погодя. Сглатываю, гадая, точно ли он не слышал меня за дверью, и улыбаюсь в ответ. - Покурим, что ли, пока твой брат не приехал? Я медленно киваю, наблюдая за тем, как Вик засовывает руки в карманы и идет развязной походкой к выходу, насвистывая незамысловатый мотив себе под нос. Странные ощущения от увиденного. Вроде ни отвращения к тому, чем они в раздевалке занимались, не было, ни желания изгаляться. Только странное понимание, будто так и должно быть. И все же, меня преследовало странное ощущение, что тот мир лицея, к которому я успел привыкнуть, на самом деле далек от реальности. Вик, который скрывает от меня свой вводящий в ступор роман, вечные упоминания Алика и его компании. Перешептывания учеников из параллели и несколько сочувственные замечания за моей спиной: «А он смелый, но прикольный. Даже жаль его будет». Такое впечатление, что скоро мир разлетится на мелкие осколки, не оставив ничего, кроме прежнего отчаяния, которое я так сильно хотел забыть, что всеми силами цеплялся за то хорошее, что у меня появилось. - Вик? - спрашиваю тихо и предательски хрипло. - Что? - он помогает мне скатиться по пандусу на бетонную площадку у входа и осторожно щелкает зажигалкой у моей сигареты, давая прикурить. - Ты же со мной дружишь не потому, что собираешься провернуть прикол из разряда «богатенькие играют с отбросами общества»? Виктор искренне удивляется, потом догадливо хмурится и присаживается рядом, кладя ладони на мои колени. С укором заглядывает мне в глаза и говорит уверенно: - Я с тобой потому дружу, что ты бестолковый придурок, который без меня не справится. Куда тебе, дурачку такому? - я невольно усмехаюсь. - А по поводу всего остального можешь не париться. Выбирая из местных мажоров и тебя, я ни на секунду сомневаться не буду, и ничему хреновому с тобой произойти не дам. Точка. Он с силой хлопает меня по плечу, и, честное слово, мне становится гораздо легче. Даже сцена с Гришкой в раздевалке от облегчения абсолютно выпадает из головы.