Мне уже не больно

— У тебя физиотерапия по расписанию, — напоминает Ульяна, щелкая по выключателю. Лампы в просторном спортивном зале загораются с характерным потрескиванием, свет выделяет новую разметку на полу, сваленную в дальнем углу сетку для волейбола, несколько корзин с мячами, тяжеловесные лавки, расставленные вдоль стен, и стенд с нормативами. Два баскетбольных щита и защищенные решетками окна под самым потолком. — Василиса тебя убьет, если узнает, что ты прогуливаешь. Я пожимаю плечами и качу коляску в центр зала, с затаенным ребяческим восторгом оглядываясь по сторонам. Пахнет резиной, новыми кроссовками, дезодорантом и мужским потом — эти запахи сбивают с толку своей очевидной принадлежностью к моей прошлой жизни. Удовольствие находиться здесь не сравнится ни с чем. И я настолько воодушевлен возможностью забросить мяч в корзину, что мне почти плевать на недовольство Василисы. — Принеси мне мяч. Ульяна вздергивает брови, но не кажется недовольной, поэтому я криво улыбаюсь с чувством собственного несокрушимого обаяния. — Не пытайся, — качает головой она. — Если хочешь знать мое мнение, то больше похоже на острую зубную боль, чем на попытку быть милым. — Правда? — искренне удивляюсь. — Правда, — Ульяна усмехается, шагая спиной вперед в сторону корзин с мячами. — Ты не милый. Типаж не тот. До аварии я бы искренне оскорбился, услышав такие слова от симпатичной девчонки. Всегда считал себя парнем хоть куда, рослым, спортивным, не увальнем, но и не худосочной соплей. Когда играл за районную сборную, принося школе по медали с каждой игры, так и вовсе пользовался популярностью у противоположного пола. Но теперь, как ни странно, шутливое замечание отзывается во мне лишь легким ничего не значащим уколом сожаления. Не питаю иллюзий по поводу того, что большую часть времени отражает моя кислая физиономия. Угрюмые взгляды, озлобленную гордую молчаливость и кривящиеся в язвительных усмешках губы забрал с собой из моды еще пресловутый Печорин. Теперь девчонки западают на весельчаков и дебоширов. — Будешь кидать? Я вздрагиваю от неожиданности, когда мне на колени ложится туго накачанный баскетбольный мяч — новый, яркий, остро пахнущий резиной. Провожу ладонью по шершавому боку, медленно приподнимаю мяч, зажимая только пальцами, слегка качаю запястьем взад-вперед, позволяя памяти тела все сделать за меня. Ощущение, будто я только вчера в стремительном данке забрасывал один за другим. Пожалуй, рука будет готова к ровному уверенному броску, даже если закрою глаза. — Круто, — невольно вырывается у меня. Поднимаю взгляд на Ульяну и понимаю по ее удивленно вздернутым бровям, что так искренне и широко при ней я еще не улыбался. — Подкати меня, пожалуйста, на линию трехочкового. Ульяна все еще колеблется между желанием сделать выговор за прогул и невозможностью мне отказать. Ее щеки заливает лихорадочный румянец — если ее просишь о помощи, она не в силах ни отказать, ни даже вставить слова поперек. Слишком сильно в нее въелись сострадание и благородство. — Хрен с тобой, — Ульяна встряхивает русыми волосами, старательно делая вид, будто у нее на глаза не выступают слезы оттого, что с мячом в руках я не могу сам подъехать ближе к щиту. Резко хватается за ручки коляски, осторожно подталкивая вперед, и недовольно цедит: — Если что, меня здесь не было, Воскресенский! — А то как же. Украдкой усмехаюсь, но уже не отрываю хищного взгляда от корзины. Сейчас для меня существуют только она, тяжесть мяча и нетерпение, от которого зудят ладони.

***

Через полчаса Ульяне надоедает сидеть и смотреть, как я примеряюсь и делаю броски, терпеливо качусь за отскакивающим мячом и снова невозмутимо возвращаюсь на линию трехочкового. Наверное, для стороннего наблюдателя потуги инвалида сыграть в баскетбол не представляют собой особенно захватывающего зрелища. Ульяна уходит в женскую раздевалку, решив, что достаточно прогуляла от своей тренировки, а потом, на секунду заглянув в зал и попрощавшись, убегает к девчоночьей команде на уличный корт. Я в очередной раз примеряюсь и бросаю. Мяч впервые за день попадает точно в цель, почти не касаясь края корзины. Раньше почти все мои броски были такими — уверенными, безошибочными. Для нынешнего состояния, конечно, идеально сработано, но идиллия длится недолго: меня сдает Ромашка. Я слышу торопливые шаги и недовольный бас за несколько мгновений до того, как дверь распахивается и в зал врывается взъерошенный Романов, а следом за ним, сунув руки в карманы юбки-карандаша, проскальзывает Василиса. От ее холодного взгляда, мгновенно впивающегося в мяч в моих руках, становится откровенно нехорошо. — Вот! — Ромашка с выражением коварного превосходства на лице тычет в мою сторону пальцем. По его губам расползается такая широкая усмешка, будто ему только что автоматом проставили пятерки на год вперед. — Я же говорил: этот чокнутый занял зал. А куратор его сделал вид, будто вообще не в курсе, где его подопечный, и что с ним. Мысленно благодарю Виктора за то, что всегда прикроет и на ходу сочинит самую правдоподобную ложь, хотя и понимаю прекрасно — от него мне еще попадет. — Я вот почему-то уверен, что это не в первый раз, — твердо произносит Ромашка, пользуясь тем, что ни я, ни Василиса обоюдного молчания не прерываем. — По-хорошему, его надо отправить к дирек... Василиса недовольно кривится, потирая пальцами шею: — Евгений. Достаточно. Ромашка затыкается, вопросительно глядя на нее с высоты собственного немалого роста. По растерянности в его глазах заметно, как непривычен он к строгому почти приказному тону. На секунду задумываюсь, а часто ли вообще кто-то берет на себя смелость ставить Романова на место? — Разве ты не хочешь встретить давнего друга? — тон Василисы почти сразу же смягчается до прежнего вежливого равнодушия. Ее внимательный долгий взгляд останавливается на мне, хотя она продолжает говорить с Ромашкой как ни в чем ни бывало: — Уверена, он будет рад увидеть тебя, когда выйдет после встречи с завучем. Плечи Ромашки опускаются, во всем его наклоненном чуть вперед мощном корпусе появляется неловкая грузность, будто слова Василисы давят на него физически. Кем бы этот «давний друг» ни был, сильно сомневаюсь, что Женя бросится к нему с распростертыми объятьями. — Алик здесь? — произносит Ромашка безжизненным голосом, глядя куда-то сквозь меня. Имя — знакомое, повторяемое по нескольку раз за день — отзывается во мне легким будоражащим любопытством. Так вот, о ком идет речь. Видно, знаменитый Александр вернулся в стены родной школы. — Приехал перед вторым уроком, — по лицу Василисы, как обычно, невозможно понять, о чем она думает. — Он спрашивал про тебя. Ромашка молча механически кивает. — Хорошо. Произносит тягуче и по слогам, как мантру, в которую надо поверить. Хо-ро-шо. Его свирепый взгляд на мгновение возвращается ко мне — Женю прямо-таки распирает от желания оставить последнее слово за собой — но он ограничивается лишь тем, что, проходя мимо, с ноги заезжает мне по колесу. Коляска дергается, издав жалобный скрип, но даже не накреняется. И на том спасибо. Когда Ромашка выходит из зала и его шаги стихают за поворотом коридора, я смотрю на Василису с максимальным раскаянием, которое могу вложить во взгляд, на самом деле не чувствуя ни капли вины. — Не пытайся, — она горестно вздыхает. — Ты не из тех, кого прощают за красивые глаза. — Почему меня сегодня все оскорбляют? — бурчу я с наигранным возмущением, но тут же осекаюсь, понимая по ответной прохладной ухмылке: Василиса шутить не намерена. Мне приходится сделать как минимум два вдоха, прежде чем я решаюсь сгладить ситуацию смиренным: — Простите. — Никита, — Василиса складывает руки на груди, наклоняясь чуть вперед. Полы ее белого медицинского халата топорщатся по бокам, как кривые крылья галки. — Ты же парень неглупый, — вот это с какой стороны посмотреть. У Арнольдовны, например, после двух заваленных работ по алгебре, совсем другое мнение обо мне. — Должен ведь понимать, что мы с Ростиславом Сергеевичем не для галочки тебе лечение назначили. Я утыкаю подбородок в грудь, борясь с желанием огрызнуться. Василиса уж точно не заслуживает грубости, какие бы обида и горечь меня не переполняли. — Знаете, — захожу издалека, стараясь донести мысль как можно точнее, — до аварии я безумно любил бегать. Подскакивать, нестись, так быстро-быстро мчаться. До тех пор, пока голова не закружится или не затошнит. И баскетбол я любил… Мне было сложно расстаться со скоростью игры и скоростью бега. И, тем не менее, у меня кое-что осталось от прежних времен. Вот, — я беру мяч, лежащий на неподвижных ногах, поднимаю над головой и с силой, в которую невольно вкладываю обиду, швыряю. Не в корзину, просто в сторону, так что он ударяется о пол, отскакивает и катится к скамьям. Василиса смотрит на мяч и осторожно проводит языком между ярко накрашенных сухих губ. Она молчит так долго, что в грянувшей тишине я начинаю слышать, как мерно стучит сердце в груди. — Скрывать не буду, — голос Василисы заставляет меня вздрогнуть и отвлечься от легкой задумчивости. — Физиотерапия может однажды вернуть тебе ноги. Неоднократно слышал об этом за прошедшие два года, но в более туманных формулировках и от смущенно опускающих глаза врачей. Поэтому от прямого уверенного заявления Василисы у меня едва не сносит голову. Ноги? Я правда снова смогу ходить? Это точно не уловка, чтобы заставить меня посещать идиотские разминки отказавших конечностей? — Ноги! — глупо гаркаю, мотая головой, будто отряхиваясь от распирающего череп сумасшедшего звона. — Не мгновенно, — предупреждает Василиса твердо, кладя ладонь мне на плечо. Я чувствую каждый ее палец, как будто через них проходит ток. — Это займет годы, — в ее взгляде проскальзывает раздражение. — А если ты будешь косить от сеансов терапии, можешь сразу попрощаться с этой возможностью. С ногами, ходьбой… Бегом и даже баскетболом, которые станут возможны, только если ты приложишь максимум усилий к собственному выздоровлению. И без того слишком много времени потерял на щадящих сеансах раз в неделю, — она закатывает глаза и тихо бормочет нечто, смутно похожее на «и куда только смотрят врачи бесплатных клиник». — Надо разгонять кровь. Работать с позвоночником, спинным мозгом, нервной системой. Потому что твоя психосоматика не означает пожизненное заключение в коляске. На глаза непроизвольно наворачиваются слезы, жгут веки и склеивают ресницы. В носу хлюпает, а в горле царапается горький ком. Благодарности и нестерпимого, больно давящего изнутри чувства вины. Перед Лешкой, перед самим собой, перед Василисой. Какой же я все-таки безнадежный идиот. Плевать, что могут пройти годы, прежде чем я смогу хотя бы пошевелить пальцами на ногах. Если возможность действительно существует, я положу все, чтобы за нее ухватиться. — Договорились? — Василиса оказывается близко-близко, ее глаза лучатся неподдельным волнением, неожиданно сильные для женщины руки обнимают меня за шею. Я прикрываю глаза, глубоко вдыхаю, и мне в нос ударяет резкий запах цветочных духов, щекоча обоняние. — Да. Шепчу едва слышно. Мгновение заминки, и обнаруживаю себя уткнувшимся лбом в ее плечо. Слезы катятся по щекам, я сотрясаюсь в беззвучных рыданиях, пока Василиса ласково гладит меня по напряженной спине, приговаривая «вот и славно». — Да. Да. Да.

***

Весь следующий урок Вик меня игнорирует. Его выдержке остается только позавидовать, потому что идет скучнейшая сдвоенная лекция по экономике, а звучный голос Андрея Игоревича не дает даже прикорнуть в укрытии за спинами неразлучной парочки геймеров с унылыми погонялами Дубль и Триплет. Осознав по двум пропущенным мимо ушей вопросам («Гришка же к бабушке покатил до конца недели?» и «Чего бы пожрать?»), что Вик дуется за пропущенную физиотерапию, я умолкаю. Сначала проверяю сообщения вконтакте, отвечаю на бестолковые попытки Карины выспросить, что я делаю на выходных, смайликом, потом листаю стену Ульяны, лайкаю ее фотки, фотки ее подруг, репосты дебильных юморных пабликов на стенке Лешки. Когда телефон наскучивает, царапаю в пустой тетради загогулины и вензеля. Потом пялюсь в окно на проплывающие мимо пепельно-серые облака, слегка откатываюсь от парты и притягиваю себя к ней обратно, пристраиваю голову на учебнике и так, и сяк. Заглядываю от нечего делать Дублю через плечо, наблюдая за тем, как он играет в гонки на айфоне. Наконец, от отчаяния пытаюсь записывать, но почти тут же с остервенением отбрасываю ручку на край стола и пихаю Вика под бок. Тот недовольно мычит, встряхивая рыжей башкой. — Чего тебе, прогульщик? — спрашивает надменно. Даже смешно. Как бы Виктор ни старался, ему не превзойти в чопорности и умении унижать одним лишь тоном местных богачей. — За что вы меня наказываете презрением, Онегин? — спрашиваю театральным шепотом и возвожу глаза к потолку, слепо шаря по его костлявому плечу и цепляясь за форменный галстук. Притягиваю упирающегося и бранящегося сквозь зубы Вика ближе и уже серьезно заявляю чуть ли не в его веснушчатый нос: — Да не буянь ты, окаянный... Мы уже поговорили об этом с Василисой. Больше ни одного прогула, честное пионерское. Вик для проформы подозрительно сощуривается, но, видно, что безоговорочно верит моему вкрадчивому тону с нотками невольно пробившейся в него стыдливости. Все же, я твердо решил: никому не скажу про то, что именно заставило меня передумать, пока терапия не даст первых результатов. — Ладно, — он вяло высвобождает галстук из моей хватки и расслабленно ухмыляется. — Честно, еще бы немного, и я бы отпросился в туалет. Повеситься. Чтобы хотя бы в гробу не слышать о чертовой экономике в исполнении Андрея Игоревича. Нудятина. Я злорадно хихикаю, хотя, чего уж там, сам несказанно рад окончанию бойкота. Уж теперь-то можно задать волнующий с самого начала урока вопрос. — Ты же в курсе, что этот ваш Алик вернулся? Вик странно смотрит на меня. Опять это мрачное выражение при упоминании имени Александра Милославского. — Заметил, — отзывается сухо, откидываясь на спинку стула и на секунду устремляя взгляд на диаграмму, которую Андрей Игоревич чертит на доске. — Ромашка и Громов свалили. Известно, куда они могут свалить вдвоем. Я многозначительно вздергиваю брови. — Дурак, — Вик заливается краской. — Я про то, что они вроде как миньоны Алика. Сами по себе не общаются, когда его нет. А тут уходили из школы вместе, непринужденно болтая. Зная этого скользкого типа, презрительно глядящего на всех вокруг Громова, с его неуемным гонором, «непринужденно болтая» звучит, как нечто за гранью фантастики. — Удивительно, — комментирую скучающим тоном, широко при этом зевая. Вик выглядит оскорбленным, но все, что мне интересно, так это причина, по которой окружающие так нервничают из-за обычного школьника. Богатого и влиятельного, и что с того? — здесь почти все такие. Вик барабанит пальцами по поверхности парты, покачиваясь на своем стуле взад-вперед. — Говорят, он что-то натворил в частной школе в Америке, — наконец нехотя делится Виктор. — Мы вообще все думали, что Алик уже не вернется, учится себе за границей и учится. Так нет же, устроил масштабную взбучку с кем-то из местных, вот его папаша рассердился и отправил сынка обратно сюда… Не нравится мне это. Что-то беспокойное в его тоне заставляет меня задать глупый наивный вопрос: — Почему? Вик оборачивается на меня и теребит зубами нижнюю губу. — Здесь репутацию заигравшихся богатеньких деток исправляют только одним способом. Назначают их кураторами недееспособных учеников. «Инвалидов, прошедших по квоте, если прямо». — Ну и что с того? — я закатываю глаза. — Мне пожалеть собрата-калеку, который попадет в лапы Александра? — Ты не понимаешь. — Куда мне. Дурак же дураком. — У нас кончились свободные инвалиды, — Вик отбрасывает в сторону бестолковые туманные формулировки, возвращаясь к привычной прямолинейности. Наклоняется ближе и тычет пальцем мне в грудь. — Ты был последним до того, как я решил, что нужно получить галку о социальной активности в личное дело. У меня в голове все начинает проясняться. И, честно, лучше уж оставался в неведении, потому что от мыслей — одна хуже другой — пустой желудок стягивает в узел. — Но ты же ничем не провинился, — медленно замечаю. — Просто проявил инициативу? Вик кивает. — Значит, приоритетнее для руководства школы будет отдать меня под шефство Алику, которому нужно отбыть свое социальное наказание? Вик снова кивает, так сильно стискивая зубами губу, что сухая трещинка на ней раскрывается и начинает кровоточить. — Это кошмар, — бормочет Вик, ставя локти на парту и утыкаясь лицом в ладони. — Без шуток. Теперь и я думаю, что кошмар. По меньшей мере, ничего хорошего.