Багровый пик: призраки прошлого

Безумие… С самого рождения оно преследует тебя по пятам, таится в уголках твоего сознания, и только и ждет удобного момента чтобы нанести удар и овладеть твоим разумом навсегда. И только от тебя зависит сможет ли оно сделать это. Самый лютый враг наших душ – сумасшествие – оно подкрадывается тихо, незаметно, со спины. Хватает за глотку, лишая связи с внешним миром и реальностью, и начинает уничтожать, не убивая при этом. А ты пытаешься освободиться, отчаянно борешься, веришь, что еще есть шанс вырваться, и может даже думаешь, что уже свободен, в то время как оно уже утаскивает тебя в свой темный мир. Лукавое и беспощадное сумасшествие.       Октябрь, унылый, мрачный, меланхоличный, вступил в свои права, превратив некогда оживленный Буффало в угрюмую долину домов-великанов и дымящих фабрик. Жизнь в городе затихла, точно также как затихает природа осенью, погружаясь в долгую спячку, чтобы потом опять очнуться. Солнце, некогда такое щедрое и ласковое, все чаще вставало над горизонтом холодным бледным диском, едва заметным сквозь густые облака; деревья сбросили с себя всю листву, оголив черные ветки, и теперь напоминали уродливых горбатых демонов; дни с пугающей быстротой становились все короче и короче. Словно тьма поглощала город.       Но не перемены погоды, не серость дней, не свист ветров угнетали Томаса Шарпа. Уже долгое время он жил в страхе – в страхе того, что все было напрасно. Вернувшись из Камберленда, он к своему ужасу обнаружил, что, вероятно, ошибся и речь шла возможно и не о кольце. Говоря, про нечто, что ее манит, Люсиль, могла иметь ввиду что-то другое, например, его сердце, их не родившегося ребенка, или еще что-то, что все еще находилось рядом с Шарпами. С этого момента мысль об ошибке не давала ему покоя, преследуя и днем, и ночью. Шарп не мог от нее отделаться: при свете солнца он каждую минуту беспокойно озирался по сторонам, опасаясь увидеть призрака или обнаружить хоть какие-то проявления его присутствия в доме, ночи же превращались для него в кошмар.       О, сколько веков великие умы бьются в тщетных попытках понять сущность человеческого сна, очертить границы между мыслями и сновидениями, уловить связь между царством Морфея и реальностью! Как же часто мы с удивлением обнаруживаем, что неясные картинки ночных видений оказываются впоследствии вполне реальными знаками или событиями, некими крупицами жизни, которые случайно мелькнули в уголках нашего сознания.       Сны стали самым настоящим проклятьем Томаса. Он снова и снова видел Люсиль. Живую и мертвую, любящую и обозленную, прекрасную и ужасающую. Едва ночь окутывала собой город, как ее призрак закрадывался в сны Томаса, терзая его душу и разум. Он начал бояться ночи и снов. Лежал с открытыми глазами, стараясь не поддаться дремоте, но все было напрасно – сон настигал его.       Чернота ночи все ближе подбиралась к дому молодой четы Шарпов, окутывая его своим непроглядным полотнищем. На улице зажглись фонари. Перерывы между криками становились все короче, а сами крики все пронзительнее. Томас расхаживал из угла в угол по комнате, не в силах усидеть на месте и забыться – ему казалось, что Эдит нуждается в его помощи, отчаянно просит его прийти, а он ничего не делает, просто ждет, считая минуты. Вместе с темнотой пришла и привычная полубезумная тревожность, ощущение чьего-то присутствия и страх перед неизведанным. Гостиная, днем казавшаяся Томасу светлой и уютной, сейчас была полна жутких фантасмагорических образов, являвшихся, возможно, следствием игры света и тени, причудливых складок и драпировок на окнах, а возможно, и чрезмерного волнения Шарпа. Все вокруг пугало и порождало в его больном воображении жуткие картины: скрипы и шорохи заставляли вздрагивать и оборачиваться, за дверями и колоннами будто бы притаились ожившие воспоминания в облике истлевших мертвецов, фонари за окном напоминали глаза диких зверей, мерцающие в темноте, а силуэты прохожих, мелькавшие в тумане, казались ему призраками, стремящимися к его дому.       В какой-то момент Томасу показалось что он вовсе не ездил в Англию, и кольцо все еще на Эдит, а стало быть ей угрожает страшная опасность. В лихорадочном порыве он метнулся верх по лестнице, но в последний момент благоразумие удержало его перед дверью. «Солнце, скорее бы взошло солнце» - мучительно думал баронет. Но часы в гостиной неумолимо показывали час ночи и до восхода было еще далеко. Его взгляд случайно упал на стоявшую в гостиной бутылку виски. Обычно Шарп не употреблял алкоголь, и его наличие в доме было простым актом вежливости, но в тот момент он почувствовал непреодолимую потребность в спиртном. Ему хотелось расслабиться, хотя бы ненадолго, убежать от собственных мыслей и страхов, укрыться от реальности. Приятное тепло, разлившееся по телу и ударившее в голову, ничего не изменило. Через минуту все вернулось на свои места – опасения, паранойя, навязчивые образы. Они словно вылезали из закоулков других миров через стены, двери, окна, занавески в виде танцующих фигур и странных ликов.       Томас обернулся: на тяжелой темной шторе мелькнуло чьё-то смутное очертание и тут же исчезло. Показалось или…? Томас взглянул на полотно снова и вздрогнул: на него смотрело человеческое лицо и в этот раз в этом не было никаких сомнений. Складки на ткани сложились в безобразную кривую усмешку, чуть выше вырисовывался острый крючковатый нос, впалые щеки, резкие скулы и глаза. Глаза были глубокими, прищурившимися и при этом абсолютно пустыми. Более мерзкого, уродливого и отвратительного лица баронет не видел в своей жизни, и все же он продолжал стоять как пригвожденный и рассматривать черты незваного гостя. А тот вдруг улыбнулся еще шире, растянув свой огромный беззубый рот. Томас онемел от ужаса, колени подкосились, и он почувствовал, что вот-вот упадет, но вдруг уродец исчез словно его и вовсе не было. Паника отпустила мысли, позволив здравому смыслу взять верх. Шарп наконец понял в чем дело: теплый воздух, поднимавшийся от огня камина и свечей заставлял ткань трепетать, вырисовывая причудливые силуэты, а его волнение и разыгравшееся воображение довершили создание мистических картин. Налив себе еще виски, Шарп подошел к камину и задумался. Можно ли положить конец его страданиям и страхам? Можно ли убить воспоминание и порвать с прошлым? Есть ли вообще какой-то смысл в этой борьбе? Мы можем изменить настоящее, можем повлиять на будущее, но не в состоянии переломить прошлое. Мы можем убить живого человека, но воспоминание нетленно и, увы, вечно. Это груз, который мы несем всю свою жизнь и с каждым днем ноша становится все тяжелее.       После второй рюмки Шарп неожиданно почувствовал облегчение. То, что казалось ему таким сложным и загадочным вдруг прояснилось и стало простым, и логичным. Ну конечно же, он был в Аллердейл холле и вернул кольцо! Призрак оставил их навсегда, все закончилось. Никто его больше не преследует, а эти чувства и видения… Да черт с ними! Врачи предрекали легкие роды, значит все так и будет. А завтра он еще посмеется над своими нелепыми страхами. Он еще посмеется…       То, что произошло в следующую секунду запомнилось Шарпу надолго. Вздох. Тихий. Едва заметный. Полный боли, нечеловеческих мук и страданий. Живые так не вздыхают. А потом холодок. Тот самый, закрадывающийся под одежду, под кожу, вселяющийся в каждую клеточку тела, и непременно вызывающий ужас у всякого кто повинен в грехах и чья душа страшится Великого Суда, ибо это и есть прикосновение самой Смерти. Рюмка выпала из рук, но почему-то не разбилась. Ужас парализовал тело, но в голове билась одна-единственная мысль: «Повернись! Заговори с ней первым, не то она убьёт Эдит и твоего ребенка!» - Она не придет. Призрак стоял посреди комнаты, белый, полупрозрачный, с жуткой синевой вокруг глаз и на губах. Его голова неестественно склонялась к плечу, светлые волосы были растрепаны, а шею обвивала заметная багровая полоса. - Она не придет, - повторил МакМайкл, - Вам больше нечего бояться. - Но как?.. - Я знаю, что Вы чувствуете, чего боитесь, о чем думаете. Я знаю, что сейчас Вы снова стоите на краю пропасти. Если безумие овладеет Вами – Вы погибнете. Но Эдит пережила столько страданий не для того чтобы потерять своего любимого раз и навсегда. Не для того она простила Ваши грехи, чтобы Вы вновь погрязли во тьме. Последнее, что связывает Вас с прошлым – это Ваши страхи, так освободитесь от них! Вы можете сделать Эдит счастливой – так сделайте! Думайте об этом, живите настоящим, и забудьте о былом. Я хочу покинуть этот мир, зная, что Эдит будет в надежных руках, что рядом с ней будет человек, который всегда сможет защитить ее, человек, на которого она сможет опереться в трудную минуту, с которым она будет счастливой и любимой. И я знаю, что Вы справитесь. У Вас будет чудесная семья, о которой Вы так мечтали. Прощайте. И он растаял. Растворился в воздухе как видение, не оставив никаких следов своего пребывания. Томас еще не успел прийти в себя от первого шока, как услышал торопливые шаги на лестнице и через секунду в дверях показалась миссис Маккарти, задыхающаяся, красная, непривычно растрепанная, но счастливая. - Сэр Томас! Поздравляю. У Вас родилась дочка! Вы можете подняться.       Странное чувство пугающей эйфории и полной пустоты в голове, когда не остается ни одной мысли, а вокруг все меркнет перед случившемся, когда трудно дышать и идти, когда хочется плакать, несмотря, на радость. Эдит полулежала на подушках, совершенно измученная и мокрая, но такая же счастливая, как и Томас, держа на руках сверток. Это был их ребенок, их сокровище. То, что когда-то казалось Томасу несбыточной мечтой наконец стало реальностью – он обрел семью, построенную на взаимной любви и доверии, семью, без лжи, ненависти и боли, обрел своих близких и самого себя. Себя настоящего.