Багровый пик: призраки прошлого

Худшие из всех призраков - это призраки наших былых привязанностей (Артур Конан Дойль)

      Порывистый ледяной ветер яростно трепал длинные темные волосы и больно бил по замерзшему лицу, словно надеясь остановить упрямого путешественника. Но тот непоколебимой статуей замер на палубе корабля, вглядываясь в седой туман. Такой холодный и знакомый…. В руках Томас держал кольцо, то самое помолвочное кольцо с рубином, которое он когда-то подарил Эдит. И которое принадлежало Люсиль. Англичанин не сомневался – это и есть та самая вещь, которая все это время удерживала призрака рядом с ними, то, о чем говорила его сестра, то, что ей нужно. Кольцо всегда много значило для сумасшедшей – оно было символом их с Томасом любви, их союза, всех пережитых страданий и трудностей, всего того, что они сделали вместе и еще собирались сделать, оно олицетворяло сердце Томаса в ее руках. Камень сиял и переливался всеми своими гранями – гранями безумия, жестокости, мучений и всеобъемлющей дикой любви. В нем, в его бездонной глубине плескались пролитая кровь нескольких поколений и мрачные воспоминания о тех, кто лишился жизни, о терзаниях и скорби его владелиц, о совершенных преступлениях и грехах.       Утром шестого дня взору Томаса открылась печальная картина: до боли знакомая унылая холмистая равнина через которую лежал его путь к Багровому пику. Безрадостное угнетающее душу зрелище, не смягченное ни яркостью красок, ни солнечным светом, ни красотою линий – все вокруг было настолько блеклым, безжизненным и неприветливым, что тоска щемила сердце и сжимала грудь всякому, кто хоть на мгновенье поддавался меланхолии природы. Холодный скупой свет едва пробивался сквозь тяжелые облака, низко висевшие над грядой сизых холмов, протянувшихся до самого горизонта. Мгла и белесый туман, уже сгустившиеся плотной пеленой у их подножья, быстро подступали к дороге, поглощая на своем пути все оставшиеся признаки жизни: чахлые деревья, кустарники, сорные травы захлебывались в объятьях белизны. Лишь когда время перевалило за полдень, и на смену липкой влажности пришел вполне осязаемый осенний дождь, впереди показалось некогда величественное и богатое, а теперь пришедшее в упадок, поместье Шарпов.       Томаса встретили хорошо знакомые заржавелые ворота с фамильным гербом над аркой; и рыжая от проступившей глины хлюпающая дорога с лужами и лужицами по обеим сторонам; и искривленное ветрами и временем голое дерево, растущее здесь еще с тех пор как он был мальчиком; и сам Аллердейл-холл. Возвышаясь темным гигантом, он по-прежнему смотрел на окрестности своим безумным старческим взором и терпеливо ждал новой крови. Его лик избороздили глубокие морщины трещин, пустые глазницы окон ввалились и почернели, внутренности содрогались в предсмертной агонии. И все же он стоял. Одряхлевший, гниющий изнутри, хиреющий монстр не умирал, дожидаясь тех, кто должен был погибнуть вместе с ним.       Томас провел рукой по кованным вензелям – сколько же воспоминаний хранилось за этими огромными дверьми! Свист хлыста и детский плач. И вот она уже спешит на помощь. Падает перед суровым отцом-карателем и просит не трогать брата. Обнимает и утешает, напевая колыбельную. Целует. Чудовищами не рождаются – ими становятся… Шарп смахнул слезинку. Задерживаться здесь он не собирался – надо было закончить начатое.       Фамильный склеп Шарпов, обросший со всех сторон колючим кустарником и бурьяном, находился позади дома и был куда менее примечательной постройкой, украшенной, однако, барельефами и зловещим гербом. Спертый затхлый воздух подземелья не позволял дышать полной грудью, пламя, зажженного Томасом факела, жалобно дрожало. Угрожая вот-вот погаснуть. Дневной свет совсем не проникал внутрь; не ощущалось никакого движения: ни дуновения ветерка, ни шороха – застывшая гробовая тишина. Томас явственно чувствовал свое дыхание, приводящее в движение многочисленные обрывки паутины и витавшие кругом пылинки и частицы тлена; слышал свои шаги, эхом отдававшиеся в глубинах склепа и нарушающие давящее безмолвие, царившее там уже много-много лет. Он был незваным гостем в этой подземной обители смерти, и, видя, как чернильная темнота окутывает его, как низкие потолки и проходы смыкаются над его головой, а стены словно сдавливают, он все четче осознавал – выйти отсюда ему не позволят. Он хорошо помнил это мрачное место. Он помнил, как опустилась крышка над гробом Люсиль. Он помнил, что почувствовал в тот момент – смесь горя и облегчения. И стыд. Ему было трудно признать, что он решился разорвать многолетнюю связь и предал сестру, ту женщину, что была его единственной любовью и опорой столько лет. Но теперь все изменилось: Томас уже не сомневался в своих чувствах, напротив – он был уверен как никогда. Приготовившись к неизбежному, он достал кольцо. - Люсиль, я пришел. Я здесь. Покажись! Несколько секунд тишины показались ему вечностью. А затем раздался знакомый вздох: горестный, скорбный, леденящий душу и выворачивающий наизнанку. Синеватая фигура отделилась от темноты – материализовавшееся воспоминание, нечто, сотканное из боли и ненависти, душа, осязаемая и видимая, но не упокоившаяся. - Ты пришел не ко мне. Ты не собираешься возвращаться, Томас. Это был не вопрос, а утверждение. И Люсиль была права. И она знала это. - Все ради нее, да? И здесь, где буквально пахло смертью, где Томас был один на один с безумной сестрой, одержимой ревностью, в нем вдруг проснулась смелость и желание ответить честно. - Да, я здесь ради Эдит и нашего ребенка. Прости, Люсиль, я знаю, что виноват, знаю, как тебе больно. Но я не хочу тебя обманывать – я не люблю тебя. Ты можешь угрожать мне, можешь убить меня, но ты никогда не заставишь меня полюбить тебя снова, ты не подчинишь себе мои чувства. Все просто. Я не люблю тебя. Забери это. Оно твое. Он протянул кольцо, хотя и не представлял, как призрак возьмет его и что будет делать. Несколько секунд Люсиль не мигая смотрела на брата недоуменным растерянным взглядом. Уголки ее почерневших губ нервно дергались, подбородок дрожал. Совсем как в тот момент, когда Томас сжег бумаги и объявил, что любит Эдит. Тогда Люсиль так и не смогла это принять. Но, кажется теперь, уже после смерти она начала медленно осознавать происходящее. - Не любишь? Не любишь, Томас? - Прости. Глаза Люсиль расширились еще больше, и в них, давно уже потухших, неживых, вспыхнул огонек ярости. С диким звериным криком призрак метнулся к Томасу. Он не стал уворачиваться – в тот момент ему показалось что небеса разверзлись, и геенна огненная поглотила его целиком: отразившийся от всех стен вопль, обрушился на него с десятикратной силой, словно все мученики ада взвыли разом, боль, которую он почувствовал, когда Люсиль влетела в него, парализовала и лишила сознания. Последнее, что успел запомнить Томас прежде чем окончательно погрузиться в беспамятство, это свое падение на холодный каменный пол и отблеск факела в кроваво-красном камне кольца.       Разбудила Томаса боль. Голова баронета буквально раскалывалась от нестерпимой тикающей боли, такой сильной, что казалось будто его виски и глаза вот-вот лопнут. Факел давно погас, в кромешной тьме нельзя было ничего разглядеть, и Томас вслепую, на ощупь начал двигаться к выходу, чувствуя себя умирающим червем в норе. Ему действительно было очень плохо: всем телом владела отвратительная дрожь, колени подкашивались, так что он не мог сделать и шага, не держась ослабевшими руками за стену, дыхание было коротким и прерывистым, а голова гудела и разрывалась.       Тусклый дневной свет ослепил Томаса, неприятно резанув глаза, крики перелетных птиц и шорохи листьев оглушили, показавшись громом средь бела дня, после мертвого подземелья равнина показалась ему безобразно суетливой и шумной. Баронет без сил рухнул на пожухлую траву, жадно глотая свежий воздух и подставляя лицо ветерку. Он не знал сколько так пролежал, приходя в себя и бесцельно вглядываясь в проплывавшие над ним серые рваные облака. Лишь когда ветер переменился, и на лицо посыпались ледяные капли дождя, Томас поднялся и заковылял прочь. Оглянувшись, он увидел Аллердейл-холл, грозно высившийся над безликой молчаливой равниной.