Тридевятые страсти

Птица Счастья       „Как хорошо быть! Просто быть. Чувствовать ветерок на своей коже, щуриться на солнце и чувствовать ладонями шершавую кору дереваааааааа… на котором я сидел буквально только что!“ — думал я, приходя в себя под развесистым дубом.       - Никак не могу привыкнуть к тому, что в этом воплощении у меня есть вторая человеческая ипостась. Отвык я быть человеком за столько времени. А что ты, рыжуля, хотела? Меня кто позвал? Да, именно они. Всякие ведьмы, колдуны и куча оборотней. Вот я такой весь из себя красавчик и получился. То птиц я синий, то юноша бледный со взором горящим. Ну ладно, ладно. И не бледный, а очень даже смуглый, а вот взор как раз очень даже горящий, и волосы синие. Везде. И не надо такие глаза делать!       Вся эта тирада была выдана на одном дыхании белке, ранее кормимой мной орешками, а ныне с обалдевшим видом взиравшей на меня с той самой ветки, с которой я и грохнулся.       - Давай представлюсь, что ли, — продолжил я свою беседу с лесной жительницей. — Я — Птица Счастья. Ну, или Синяя птица. Да-да, та самая, что исполняет самые заветные желания и делает людей и прочих счастливыми, если они, конечно, понимают, чего им надо в этой жизни. А то ведь и такие индивидуумы встречаются, что ой-ой-ой! Ты им перо из хвоста и исполнение мечты заветной, а они потом обратно прибегают и начинают мне же на меня жаловаться, что всё не то и не так. С этими болванами разговор короткий: в жопу — это туда. Хочешь быть счастливым — будь им, а не морочь голову разным полезным существам типа меня. Вот. Ах да, помнишь, пушистая, как меня в ледяном мире Фрост со товарищи нашли? Да-да, во льдах и в яйце. Да что ты помнить можешь, ты же дура. Все белки — дуры. Так вот, нет у меня родителей и отродясь не было. Я появляюсь там и показываюсь тем, кто чист в помыслах и кому срочно, ну вот прям сейчас нужно чудо, но не для себя, а для других. А они как раз шли спасать Фростовского любимого. Безнадёга там по факту была, но такая коллективная надежда на то, что всё получится, и такая любовь, что я просто не мог им не помочь. Славные они тут все, в этом Тридевятом царстве. Я к ним привязался даже. Компания разношёрстная: люди и нелюди, и всякая нечисть лесная и не очень лесная. Но дружные и любят друг друга. Завидую я им. Не идеально у них всё — то отношения выясняют, то разборки учиняют, то врут каждый каждому. Винегрет какой-то, ну, или жизнь. Но как-то всё без подлости, без лютости. Вроде и древних среди них много, а всё как дети. Ну, вот как таких без счастья оставить? А никак. И вот уже второй месяц я среди них гуляю и порядки навожу. Тому подскажу, что делать, для этих какую ситуацию подстрою нужную. А в итоге — красота и взаимопонимание.       Белочка давно спустилась ко мне. Сидела на груди и трескала орехи, что я протягивал ей на раскрытой ладони.       - Осталась у меня одна задача. Нет, две. Бабу Ягу замуж выдать — это раз. И на глаза любви своей роковой не попасться — это два. Не могу больше его видеть. Устал смерть его каждый раз переживать. Не хочу. Пусть живёт спокойно. И меня не знает и не вспоминает. У меня от души уже одни клочки остались. А во всей этой кутерьме я один виноват. Я только. И никто больше. Которую тысячу лет за предательство своё расплачиваюсь. Хочешь, расскажу? Хочешь? Точно? Всё-всё, не трещи и не цокай на меня так гневно, белочка. Сейчас всё будет. Жил-был на свете я. Давно это было, тогда ещё и людей на свете не было. И был я простым духом воды. Молодой, горячий, наглый. И жил-был он. Дух огня. Молчаливый, обстоятельный. Но только если его не злить, а уж если что из себя его выведет, то пиши пропало. Пожаром во лесочке не отделаешься. Масштабно гневаться умел. М-да. Красив он был: ярко-огненная шевелюра, бронзовая кожа, гибкий, и глаза рыжие. Именно рыжие. То тёплый и трепетный, как костёр, что согреет и тьму разгонит, то яростный и обжигающий, как ревущее пламя. Полюбил я его сразу, вот как впервые увидел, так и полюбил. Но кто ж в таком признается? Какая любовь у Огневика с Водником быть может? Что из этого получится? Правильно. Ни-че-го хорошего! А дружить мне с ним никто не запрещал. Эх, и покуролесили же мы! Сколько пожаров на нашей совести — не счесть. Это мы гонки устраивали, кто быстрей — вода или огонь. А сколько извержений внеплановых учудили… Что-то я отвлёкся от рассказа. Так вот, вышла у меня заминочка одна с богами. Не поделили с ними… не поделили, в общем. И ввязался я в битву. Только кто я против них? А гонору было! Много. И вот, когда я почти сдался и проиграл, любимый мне душу свою предложил, чтобы я смог выжить и победить. А я взял! Мне гордыня глаза застила. Я выиграл, а он умер. Он же мне себя самого, суть свою отдал и все силы. До капли. Только перед тем как умереть, сказал он всего одну фразу: „Я умру за тебя хоть тысячу раз, любимый“. Как я выл, когда понял, что натворил. Как я рыдал. Только поздно было. Бесновался долго. Всё, что мог разрушить, всё разнёс. Тогда Творец и призвал меня к себе и надежду дал. Сказал, что за гордыню свою и за предательство обязан буду нести послушание. Быть мне отныне Птицей Счастья. И исполнять заветные желания тех, кто меня призвать или поймать сумеет. При этом пообещал, что Огневика моего воскресит. И быть ему Фениксом — огненной птицей, тем, кто сможет душу свою отдать и в живых остаться, возродиться из пепла. Бессмертным он будет. Вечным. Вечно любящим и вечно помогающим. Только не быть мне с ним счастливым до тех пор, пока я свою вину не заглажу. А как — это я сам должен понять. Сколько уже тысячелетий я здесь маюсь, сам не знаю. Каждый раз, как мы с ним встречаемся, он гибнет на моих глазах. И каждый раз из-за меня. Не могу больше. Пытался не пересекаться с ним, ан нет. Находит он меня. Он находит, а я теряю. Так как исполнил свою миссию в одном месте — свободен, вновь духом становлюсь. Бестелесным. А он на земле возрождается. У меня есть ещё несколько дней в запасе перед тем, как я опять уйду в Ничто. Я — Птица Счастья, а значит, надо прямым своим делом заниматься. Надо Молчуну по кумполу настучать, Яге мозги промыть, и всё. Поженю их и уйду. Попрошу Создателя отпустить Феникса. Получается, что я наказание несу, а он страдает. Нечестно, неправильно это. Пусть вырвут эту проклятую любовь ко мне из его сердца и подарят настоящую. Нет ведь и ему покоя. Я ревновать не буду. Я только порадуюсь за него, если смогу его боль забрать. Одному мне душу рвать останется. Я предал, мне и страдать. И как я раньше до этого не додумался?! Всё выход из ситуации искал. Всё на двух стульях усидеть пытался. А то, что Огневика своего измучил, того и не понимал. Или пусть уничтожат меня. Постепенно забудет он и любовь свою ко мне, и тоску. Как там говорят — нет человека, нет проблемы? — закончил я свой рассказ и вздохнул.       Белка посмотрела на меня. Лапкой мне по лбу постучала. Последний орех отобрала и в дупло своё ускакала. А я встал и побрёл к Яге в избушку.       - О, явился, синенький? Где шлялсси? — протараторила Яга, пробегая мимо меня с подозрительно дымящейся колбой в руках.       Ведьма сунула колбу в железную бочку, рухнула на землю, попутно уронив меня, и прикрыла голову руками. Рвануло в бочке так, что избушка аж присела, а у меня уши заложило напрочь.       - Чего химичишь, карга старая?       - Сам старик! Я такая же карга, как ты беспомощный!       - Ну, так хоть дома морок снимай, надоело вздрагивать каждый раз, как на тебя взгляд упадёт! — раздражённо проворчал я, поднимаясь и отряхиваясь.       - Птыц, чего случимшись-то? Ты чего такой сердитый? Али я тебя чем обидела? — засуетилась вокруг меня Яга.       - Да ничего не случилось, — отмахнулся я. — Пойдём в избушку. Разговор есть. Важный.       Пока я собирался с мыслями, ведьма накрывала стол к чаепитию. Заваривала какие-то листочки. Ругала мышей, которые спёрли последнюю крынку с густыми сливками. После обещания натравить на них Баюна с покаянными мордочками притащили ополовиненную крынку обратно. Яга начала ругаться ещё громче, так как доедать за серыми сволочами (её определение) она не собиралась. Пришлось щёлкнуть пальцами и наколдовать свежих сливок. Так как на бабьи разборки с мышами моих нервов могло уже не хватить.       - Сядь, хорош суетиться, — поднял я тяжёлый взгляд на свою подругу. — Вот скажи мне, долго вы ещё с Молчуном душу друг другу рвать будете?       - Ой, Птах, не начинай. Всё у нас хорошо, — отвела в сторону взгляд Яга. — Не ссоримся, не ругаемся. Что не так-то?! Получше других живём.       - Угу, так „получше“ да так „хорошо“, что ты по ночам, когда Молчун услышать не может, в подушку ревёшь? Или так всё распрекрасно, что ты про новую жизнь, что под сердцем носишь, молчишь и ничего любимому не говоришь? И он тоже! Раскрасавец! — повысил я голос, заметив, как мелькнула русая макушка под окном. — Напридумывал себе в голове чёрте что про ваши отношения. Отбивается от своей к тебе любви из глупости, не иначе!       Яга плакала, уткнув лицо в ладошки. Я пересел к ней поближе и стал гладить её руки и волосы. Какая же она красивая, добрая, справедливая. А сколько в ней мудрости! А сколько жизни. Хорошая у народа в Тридевятом царстве берегиня. Хорошая. Мог бы, было бы сердце свободным, сам бы в неё влюбился и не подпустил бы этого змея бессердечного к ней.       - Ну, прости меня, Ягуся, прости, что так резко всё тебе сказал. Но пойми, нельзя молчать о своей любви. Нельзя потакать страхам другого! Потому что можно однажды понять, что ты ничего не успел — не успел сказать, не успел понять, что любим взаимно… не успел побыть счастливым и всё потерял.       - Да я умру за него! — прошептала ведьма и подняла на меня полные слёз глаза. — Умру, а он как маленький: „Мы с тобой друзья, и у нас свободные отношения“, — ехидно изобразила она интонацию Молчуна.       - Не стоит умирать за любимых, поверь мне, — сглотнув вставший в горле ком, перебил я Ягу. — Для любимых стоит жить и делать их счастливыми. Ты мудрей. Ты ведьма! Сама ему скажи.       - И потерять его навсегда? Нет уж, я лучше по ночам плакать буду в подушку. Но он рядом будет. Всё! — решительно утёрла слёзы ведьма. — Будем „дружить“!       - Ничего-то ты, моя хорошая, не поняла, — грустно покачал я головой. — Хоть про ребёночка ему скажи. Пожалуйста. Имеет право знать. Или он за тебя всё про ваши отношения решил, а ты, в отместку, про детёнка сама распорядишься? Скажи ему, мало ли чего бывает в жизни. Тайны не разводи. Хорошая моя, сильная моя, мудрая моя, — гладил я её руки.       Когда колдунья немного пришла в себя, я отправился к Молчуну. Рубить этот Гордиев узел надо было как можно скорей. Пока эти двое не задохнулись в своих непонятках и не потеряли друг друга в паутине недомолвок. Молчун нашёлся под моим любимым дубом. Он сидел прямо на земле, привалившись спиной к стволу.       - Птиц, я действительно такой идиот, как ты Яге говорил? — спросил змей, не моргая глядя на солнце.       - Ты не идиот. Но мучаешь её. Думай сам. Вы же не просто взрослые, вы древние и мудрые. Позвольте себе быть счастливыми. Просто поговорите и услышьте друг друга.       Как уж они там договорились и о чём, не знаю. Да и не надо оно мне. Результат был с утра на лице Яги. Сияла, как медный таз на солнышке. Да и Молчун с какой-то особенной нежностью смотрел на свою любимую.       А через два дня был шумный праздник, что Ворчун с Нагайной в честь своих недавно народившихся змеят устроили. Всех собрали. Так я тем гулянием для осчастливливания отдельных личностей и воспользовался. Блудного Елисея на поклон к родителям привёл, помирились они. Всё Василиса Премудрая поняла. И с такой благодарностью взглянула, что на какой-то миг я тоску свою забыл. Спасибо ей за это мгновение покоя.       Разглядел среди гостей красивую девушку со стальным взглядом. Да только прятались за той сталью тоска и одиночество. Ещё я заметил, что не особо и желанна она была на общем празднике. Кроме Нагайны, и не рад ей был никто. Ничего не просила, ни у кого защиты гордячка не искала. Всё думу невесёлую свою думала. А потом в лес ускользнула. Ну не мог же я такие интересные события пропустить. Обернулся птицей да за ней верхами и скользнул. Думал, что интересное увижу, а нашёл плачущую девку. Ещё и хамить мне пыталась, коза. Но я ж добрый. Я ж Птыц Синий! Так вот, в ту пору заплутал неподалёку ещё один неприкаянный со сталью в глазах. Такой же необласканный. Ну, я и пошалил. Вместе их свёл. Подопнул девку в нужном направлении и прям в руки заезжему молодцу уронил. Аж самому любопытно стало, что же из этого получится!       С довольным видом проходил я несколько дней, а потом почувствовал, что зовёт меня Елисей. Вот кого не ждал, того не ждал. Что этому заср… засланцу от меня понадобилось?       Сонно позёвывая, я перенёсся к зовущему меня юнцу. Присмотревшись внимательнее, чуть не помер от смеха на месте! Елисеюшка ничего лучше не придумал, как рассыпать семечки и бегать, кудахтая, кругами по какой-то крыше, призывая меня. Шикарное зрелище, я вам скажу. Нахохотался от души. Только не до смеха мне стало в тот момент, как услышал я его просьбу. Сердца человеческого он захотел. Дорос малец. Было у него сердце, только спало. Могло и не проснуться. Да, видать, зацепило чувство доброе мышцу грудную у царского сыночка. Хоть и мать ведьма, да и отец не одуванчик и не добрый молодец, ан глядь, и он к теплу человеческому потянулся. Но не объяснять же царевичу, что есть у него сердце, только спит. Само проснётся, если полюбить сумеет. Не поверит же, баловень ведьмин. А доказывать что-то не хотелось. Вот совсем. Решил действовать Елисеевыми же методами. Понимает только силу? Так силой и действовать будем. Зарядил ему со всей мочи в грудь, чтоб об ушибленные рёбра с болью стучалось, авось хоть так поймёт, что есть оно у него. Да и отправился на любимый дуб к белке-соседке досыпать.       Утром проснулся в преотличнейшем настроении. Почти. Одно беспокоило — слишком долго я здесь уже нахожусь. Слишком многие про меня в этот раз узнали. Как бы Феникс не примчался. Но не мог я тот же час задуманное совершить. Оставалось у меня ещё одно, последнее, но важное дело. Надо было мне что-то с кошкой нашей, а точнее, с известным Котом Баюном решать. Много хорошего она сделала, всем помогала, всех выручала. Только вот сохла да чахла на глазах. Очень ей хотелось близкого существа рядом. Но не повезло котейке в жизни: родители погибли, брата ведьма сгубила.       Давно я к ней присматривался, с самого своего появления в Тридевятом. Пришлось искать ей пару. Она же о семейном счастье грезила. Помаялся я вдоволь. Но оно того стоило! Отыскал я не абы кого, а именно её суженого. Да только непросто всё получилось. История повторялась как в плохой сказке: от ведьмака я кошака вытащил полумёртвого. Своими ногами мог до Баюна и не дойти. Издох бы по дороге. А посему прям под нос нашей котейке израненного подсунул. Не мог я просто так такие подарки делать. Своё счастье должна была кошка сама себе добыть. А она, умничка, не растерялась. Ещё раз доказала, что достойна жизни долгой да счастливой. Смогла мужа своего будущего у самой Смерти из рук лапками мягкими выцарапать. Не удержался я от последнего подарка для неё. Домик в лесу со всеми удобствами, включая полянку с охранным периметром, им подарил. Будущим котяткам для безопасных прогулок пригодится. А что, коль подарки делать, то именно такие. С размахом, как говорится.       - Счастлива будь, добрая душа с храбрым сердцем!       За делами пролетело время до свадьбы Яги с Молчуном. Только не мог уже я среди счастливых друзей пить да веселиться. Всё сильнее и сильнее душа ныла. Честно скажу, завидовал я своим друзьям. Сам помогал, сам и завидовал. Счастью их и любви взаимной. А потому поглядел я на то, как Молчун любимой своей на палец колечко надел, и ускользнул в лес к знакомому дубу. Чувствовал, что пришёл мой срок. Красиво здесь. Спокойно. Но такая тоска грудь рвала, что слёзы сами из глаз катились. А перед глазами образ огневолосого юноши с рыжим взором стоял.       - Создатель, отпусти его. Отпусти меня! Не могу больше. ЛЮБЛЮ. Хочу быть с ним. Но мучить его не могу. Ищет он меня. Я же чувствую и его тоску, — кричал я в небо. — Прости меня за гордыню! Прости его за мою гордыню! Отпусти его. Сделай так, чтобы забыл меня. Я же Птица Счастья, а любимому не могу его подарить. Создатель, подари ему покой. Пусть забудет. Отпусти… его… прости… меня… гордыню… прости…       На том месте, где ещё минуту назад плакал, стоя на коленях, юноша, разливалось чистейшее озеро. Да не простое, а волшебное, что будет дарить покой и успокоение душевное тому, кто сделает хоть глоток той воды. Последний дар Синей Птицы Тридевятому Царству. Несмеяна       Еле вырвалась от этого сатрапа. Сплавил меня опекун мой, Кащей, чтоб ему с Серым хорошо жилось, Батыю, типа на „перевоспитание“. Это меня-то! Домину прирождённую садисту конченому отдал!!! Изверг рода человеческого…       А я же привыкла к подчинению. Да только не сама слушалась, а мои беспрекословно желания исполнялись. А тут такой облом. Батый меня на хлеб-воду посадил, чтоб послушания добиться. Это хорошо ещё, что не в гарем попала. Там-то я бы точно вся на слёзы изошла. Да не притворные, как у Кащея, а на самые что ни на есть натуральные.       Так вот. Развлечений у меня привычных не было. И непривычных тоже. Вообще никаких не было. Заставляли на всю ораву татаро-монгольскую еду в котлах готовить, в юртах порядок наводить, кобылиц доить, даже за конями убирать пришлось. Это, правда, наказание такое вышло, когда я в первый раз сбежать попыталась. Тот первый раз последним пока и оказался. Руки до кровавых мозолей стёрла, его отрабатывая. Поняла, что не удастся мне так просто из орды Батыевой и из-под руки его уйти. Решила пока вид сделать, что смирилась. Удобного случая долго пришлось ждать. Батый мне до последнего не доверял.       Но вот, по блюданету (редко мне доводилось подсмотреть, но тут уж повезло явно) услыхала я о пополнении в семействе Горынычевом, а точнее, в Ворчуновском. У того с Нагайной змеёныши народились. Ну я сразу к Батыю и кинулась, мол, подрунька моя — мамочка новоиспечённая, так что отпусти на празднование. Долго сопротивлялся хан хамский, поиздевался надо мной от души. Но, видя мою покорность, отпустил. При этом строго-настрого предупредил, что по возвращении ждёт меня сюрприз, так что чтоб не задерживалась я особо.       Пришлось последнюю жемчужину из своих запасов челяди Батыя отдать, чтобы выяснить, что за сюрпрайз меня ожидает. Узнала — похолодела вся, поняла, что вот он, случай мой, пора ноги делать из орды. А ждать меня будет жених — Тугарин-змей посватался. И ликом страшен, и нравом отвратен. Деспот похуже воспитателя моего — Батыя. И что, интересно, ему пообещали за руку мою? В общем, тут-то я и взяла ноги в руки, вполне осознанно стала менять свою судьбу. Опять. В очередной раз.       До Ворчуна с Нагайной меня сопровождал эскорт — дюжину своих головорезов Батый послал со мной. Благо, что им ещё дальше надо было отправляться — до Тугарина. А меня оставили, велев дожидаться их. Мол, через неделю обратно направятся, уже с женишком моим. Вот и заберут меня с собой.       Вот так-то я и оказалась в краю родном. Пообщалась со всеми, поняла, что, как и прежде, никому не интересна — не нужна. И куда мне деваться? В какую сторону дёрнуться? И положиться-то не на кого. С Баюном только парой слов перекинулась, и она, кошара, пропала куда-то. А я же без поддержки, без средств — ну куда?!       Кащей на меня ещё с прошлого раза зол. Не отошёл ещё. Да и не до меня ему. Он, вон, с Серым до сих пор намиловаться не может. На меня даже взгляда не кинул. Как будто и нет меня вовсе. И как будто и не было… Обиииидно!!! Безумно. Даааа, тут я, конечно, сама виновата, так-то. Но ведь отработала вину свою в полном объёме. Уж ему ли не знать… Выходит, всё же перевоспитал меня Батый. Раз я вину свою для себя самой хотя бы признала.       Народу на празднество пришло немерено, возможности уединиться никакой. А продумать план побега мне жизненно необходимо. И ушла я в лес. Всегда на природе мне думалось лучше. Нашла полянку, села, проанализировала ситуёвину и поняла, что без помощи, хоть самой малой, мне не справиться. А и попросить ведь некого. Да ещё и прошлое вспомнилось некстати, годы мои детские, девичьи счастливые. Пригорюнилась я и сама не заметила, как слезами горькими залилась. Наверное, впервые так искренне, не от обиды-боли, а от безысходного одиночества настолько расклеилась.       Вдруг голос мне послышался: „Чего ревём, красавишна?“ Оглянулась я — вроде и никого рядом. Но ведь не глюки заморские мне прислышались. Глаза поднимаю —, а надо мной, на берёзе корявой Птиц синий сидит, лыбится. Озлилась я, что меня в таком-то неприглядном виде застукали. Да что с него возьмёшь — ни ощипать, ни словом обидеть — птица, она и есть птица.       - Да так, — говорю, — курёнок ощипанный. Просто дым в глаза попал, соринка больно гложет.       - Ты бы мне хоть сказки-то не рассказывала. Я ж всё вижу-знаю. Да и понимаю много. Сбежать хочешь?       - А если даже и так. Ты что, сдать меня решил?       - Глупая ты девка. Очень глупая. Своё счастье просрать решила? Как хочешь, собственно. Только вот реветь переставай. Не ты тут озеро должна выплакать. Не твоё это место.       Я даже поперхнулась от негодования. Всякая мелочь ещё мне указывать будет, где слёзы лить! Вот ещё не хватало. Однако заметила, что нарыдать умудрилась целую лужу. Фыркнула я, от неожиданности захихикала. А этот синюшний бройлер мне и заявляет: „Идти тебе надо на юг. Там судьба твоя. Там счастье твоё. Там сказка твоя начинается и заканчивается“. Потом зыркнул на меня, вспорхнул и был таков.       Призадумалась я. Помощи ждать неоткуда, да и не от кого. Что теряю-то? На юг, говорите? Значит, на юг. Только вот компаса у меня нет… А ошибиться не хотелось бы.       Ладно, раз не знаю, в какую сторону идти, положусь в очередной раз на случай. Встала я ровно посередине той полянки, где лужа слёзная от ветра рябью покрылась, закрыла глаза, повернулась направо семь раз, налево три раза по семь… Тут у меня от такого кружения голова тоже закружилась, хоть и глаза закрыты были. Пошатнулась я, споткнулась о корень дерева, так не вовремя попавший под мой сапожок, и полетела чуть ли не кубарем.       Однако упасть мне не удалось. Чья-то сильная рука жёстко и уверенно перехватила меня поперёк живота. Вторая рука легла мне на лицо, не позволяя открыть глаза. Но я отчего-то не испугалась. Наоборот. Мне стало спокойно.       - Ну что же ты у меня такая неуклюжая? — с насмешкой спросил невидимый мне мужчина.       И это обращение не вызвало у меня никаких отрицательных эмоций. Странное ощущение вызвал во мне этот мужской, хрипловатый, безумно понравившийся своим низким тембром голос. По коже пробежал лёгкий морозец, в голове посветлело, тело как можно крепче пожелало прижаться к своему спасителю, ноги задрожали от возбуждения.       - Ээээй, не раскисай!!! Нас ждёт дальняя дорога. Путь на юг не такой простой, любовь моя.       На юг? С тобой?! Я не знаю, кто ты, но я пойду с тобой в любую сторону света, на любое расстояние. Я не вижу тебя, не знаю, кто ты такой, но чётко понимаю, что этот синий цыплёнок был абсолютно прав. Моё счастье будет жить на юге, но нашло оно меня уже сейчас и здесь. Это единственный человек во всей вселенной, которому я подчинюсь. Нет, уже подчинилась. С трепетом, надеждой и великой в него верой.       - Да, Господин мой. Я сделаю всё и так, как только ты пожелаешь…       Закончилась история Несмеяны, ибо её уже нет. Нет жёсткой, непреклонной Домины. Нет авантюристки, так любящей власть. Есть просто женщина, которую любят. И которая впервые полюбила сама.       - Меня зовут Насто, мой повелитель… Елисей       -Аааааа, зааарраааззззаааа!!! — вопил я, хватаясь всем чем можно за заговоренный сук дерева, видимо, по ошибке названный „метлой“. Высота была ого-го, эта палка неприятно впивалась в самое ценное, а пальцы уже занемели от холодного ветра. Еще пара таких загогулин в воздухе, и пипец котенку!       - Елисей! — рявкнули с поля, и моя метла, разом приструнев, перестала закладывать безумные виражи и мягко спустилась на песок. Меня слегка шатало, голова кружилась, но я отчетливо видел мощную фигуру, пружинящими шагами идущую мне навстречу.       - Никит Соловеич, я сейчас все объясню… — я откинул со лба отросшие волосы и немедленно получил подзатыльник. Вспыхнул, но тут же успокоился. Все-таки академия для тяжелых подростков мне нехило помогала в искусстве самоконтроля. Это было очень важным умением — в частности, для магии. Бесконтрольные вспышки могли быть опасны. Таких, как я, здесь было немало — одаренных подростков и молодых людей с разными талантами. Но наследным принцем здесь был лишь я. Эти жалкие людишки зачастую забывали об этом. Особенно учителя и наставники, для которых было одно правило — все равны. Мне же приходилось мириться с уставом.       Вообще академия была крайне скучным местечком. Замок аля улю рыцарский. Павлины на белых песчаных дорожках. Фонтанчики с вином в виде толстощеких купидонов. Одно слово — ску-ко-та. Подделка под запад. Будто своего ничего нормального нет. Единственная здесь была отдушина — метлогонки. Спорт этот был делом крайне опасным — еще во время обучения двое из десяти разбивались насмерть, падая с огромной высоты или же врезаясь в стены. Очень повезло, что мое совершеннолетие уже минуло. В таких играх позволялось участвовать лишь взрослым. Своим наставником я выбрал одного из лучших. Я всегда брал лучшее.       Никита Соловеич Разбойников был младшим сыном известного оперного свистуна, а по совместительству — депутата Соловья. Тот еще был дядечка. У нас в боярской думе заседал. Маленький, старый, страшненький, усатый, да еще и во рту зуба не хватает. Говорят, для лучшего исполнения оперных арий. Пес его знает как, но сынок у него получился преотличнейший. Этакий дылда под два метра, бицепсы с мою талию, грецкие орехи подушечками пальцев давит в труху. Не пойми в кого такой уродился, но вот голосок точно был в папашу — как рявкнет, так дубы столетние ломаются и мухи на подлете дохнут. Правда, вспыльчивый поболе моего. Чуть что — сразу подзатыльники.       - Ты какого дранного в зад лешего взял метлу без спроса?! — заорал Никита, и я мысленно поставил барьер, чтобы меня не унесло звуковой волной. — Совсем с дуба рухнул?!       - Простите, — бесстрастно ответил я, гордо поднимая голову. Я готов был выслушать весь поток брани достойно, не опуская глаз, но наставник внезапно замолчал и приблизился. Наши взгляды пересеклись. Какой же он все-таки высокий! Как гора.       - Ты ничего не чувствуешь, — так же равнодушно, как и я, сказал Никита, горько усмехнувшись и забирая у меня смирную метлу. — Именно поэтому тебя по жизни преследуют неудачи.       - Хочешь назвать меня неудачником? — обманчиво холодно спросил я, и воздух вокруг нас ощутимо сгустился. Где-то далеко в небе прогремел гром. Да как посмел этот выскочка…       - Да, — обронил мужчина, очень по-Соловьиному прищурив карие глаза и наблюдая за тем, как я обуздываю разбушевавшуюся магию. — Если не сможешь себя изменить, то ничего не добьешься. И не только в гонках. В управлении тоже —, а это ведь твоя мечта?       - А ты, как я погляжу, — ехидно изогнул бровь я, — знаток людских душ? Кто ты вообще такой? Сын самого бесполезного и ворующего чиновника во всем Тридевятом…       Пролетев пару метров и мягко ткнувшись копчиком в песок, я все же осознал, что последние мои слова прозвучали грубовато. Ну и что? Зато правда. Надо мной навис человек-гора. Что-то в глубине живота странно екнуло, когда я осматривал загорелые мощные руки, белую просторную рубаху и развевающиеся на ветру короткие каштановые кудри. Хм, забавно. Неужели в столовке йогурт просроченный попался? Казнить повара мало будет.       - Подумай над моими словами, Елисей, — серьезно сказал Никита, одним рывком поднимая меня с земли.       – Я тебе зла не желаю. Запомни — ни одно дело тебе не дастся, пока ты не отдашь ему свое сердце. В гонках ты должен любить все это: чувство свободы, ветер, бьющий в лицо, ощущение древка под пальцами. И в правлении так же. Ты должен сделать это основной целью, смыслом жизни. Отдать сердце. Хотя, что я говорю… тебе и отдавать-то нечего.       И я замер, словно сраженный громом, глядя, как Никита, раздосадованный и разозленный, повернулся спиной и ушел.       Эти его слова что-то задели во мне, и я тут же кинулся в библиотеку. Быть может, он прав! Но где найти ответ? Старинные фолианты, талмуды да, черт побери, затертые брошюрки — нигде не говорилось ни о чем подобном. В отчаянии я перерыл всю библиотеку, охваченный внезапной идеей —, а вдруг и вправду все мои провалы были из-за того, что у меня нет сердца? Объяснить это одной из особенностей некромантов не выходило — уж их-то я изучил вдоль и поперек после моего фееричного возвращения Птицем. Мозги мне полоскали, и мать, и отец, и настоящий папаня Кощей вместе со своей неведомой зверушкой-оборотнем. При виде, как Бессмертный смотрит на свое сокровище, ни у кого сомнений в наличии у папани сердца даже не возникало. Стоп. Мои мысли словно залил яркий луч света. Эврика! Птиц! Вот этот мелкий поганец и сможет объяснить мне, в чем загвоздка. Только как его вызвать? Это точно должно быть в книгах.       Ровно в полночь, забравшись на самую высокую башню, я рассыпал украденные с кухни семки ровно по кругу, глубоко вздохнул, помолился богам, чтобы меня никто не заметил, и приступил к делу.       - Ку-дах-тах-тах! — истерически завопил я, размахивая руками наподобие крыльев и бегая кругами. — Цып-цып-цып, ловись, птичка, большая и маленькая! Ку-дах-тах-тах!       - Знаешь, — раздался за моей спиной ироничный голос, и я подпрыгнул, резко разворачиваясь. — Только из-за одного этого зрелища мне уже не жаль потраченного времени. Ты удивительно обаятелен в образе наседки. Может, тебя это… того? Навсегда? Уверен, что перышки смотрелись б на тебе обворожительно.       - Только попробуй — и я… — обиженно насупился я, и мои глаза вспыхнули зеленым.       - Ой-ей-ей, как страшно, — зевнул синяя зараза, мило улыбаясь. — Узнаю нашего малыша Елисеюшку. Впрочем, не кипятись. Чем бы дитятко ни тешилось, лишь бы государства не захватывало…       - Я тебе не дитятко! — возмутился я, оскорбленный до глубины души.       - Да, да, да, конечно, — ехидно ухмыльнувшись, протянул Птиц, потягиваясь и потирая синими тощими ручонками такое же голубоватое тело. — Что тебе надобно, старче? Говори быстрее, мне мерзнуть неохота. Обуздав вспышку ярости, я выпрямился, по привычке убрал волосы и постарался сделать как можно более нейтральное лицо.       - Мне нужно сердце. Срочно. Птиц, в это время смотрящий вниз, чуть не упал, в последнюю секунду резко подавшись назад. На меня уставились огромные синие глаза.       - Елисей, ты белены объелся? — максимально мягким врачебным тоном спросил меня юноша. — Знаешь ли, я, конечно, не Яга, но пару рецептиков знаю, при помутнении рассудка ой как помогает…       - Птиц, не дури голову. Я. Хочу. Сердце.       - На кой-оно тебе сдалось-то? Всю жизнь жил спокойно, и вдруг нате. Знаешь, брат, это же штука серьезная. Тут не получится только на пять минут. Либо без него, либо на всю жизнь. И это может убить тебя, — и Птиц впервые за все время нашего знакомства абсолютно серьезно на меня посмотрел. А я отошел от парня и уставился в расстилавшийся под моими ногами пейзаж. Темные долины, река, живописный сад академии, видневшиеся в отдалении горные хребты. Ночное сизое небо, освещаемое месяцем, кокетливо выглядывающим из-за пелены туч. Я смотрел на все это и думал — надо ли мне это? Готов ли я принять это? Холодный ветер прошелся по моим волосам, будто подсказав ответ, и я резко развернулся.       - Согласен.       И Птиц, печально улыбнувшись, резко ударил меня по дых ладонью. Я задохнулся, согнувшись пополам, но когда поднял в голову, в гневе собираясь испепелить зарвавшуюся пташку, никого вокруг уже не было. Место удара не проходило, наоборот — боль чувствовалась все сильнее, вынудив меня застонать и сесть на каменную поверхность. Внутри разгорался жар, даже сквозь темную одежду я видел красные всполохи, играющие на моей коже. Огонь словно проник в мои вены, выжигая их изнутри, и я закричал. Сердце глухо ударилось об грудину, мир застлало красным.

***

      Метлогонки — жестокий вид спорта. Десять участников должны пересечь трассу с препятствиями, всячески мешая друг другу. Особых правил не было. Чтобы сбить конкурентов с метел, использовалась и темная магия, и отравленные клинки, и прочие мерзкие приемы. По статистике, каждый десятый погибает на трассе. Это считается нормальным. Редко кто из гонщиков доживает до старости. Меня это не волновало. Жизнь без риска скучна.       Смерти я не боялся, но все же ощутимо нервничал перед своей первой трассой. Метла была начищена до блеска, костюм идеально подогнан под фигуру, защитные амулеты держались крепко, магия, приструненная дневной медитацией, игриво ластилась где-то на ментальном уровне. Рядом со мной стояла спокойная и сосредоточенная гора по имени Никита или, по уставу, Никита Соловеич. Внешне — полная холодность и серьезность, но я ощущал, как он волнуется. Это выражалось и в частом приглаживании волос, и в более натянутой, чем обычно, улыбке.       - Все будет хорошо, Елисей. Мы с тобой отлично подготовились. Все получится.       - Ты пытаешься убедить меня или самого себя? — улыбнулся я, ощущая в груди новое, живое, трепещущее сердце. — Не боись, старина, прорвемся.       - Главное — не лихачь, — почти взмолился Никита, положив ладонь мне на плечо. — Черт с ним, с призом. Жизнь важнее. И будь осторожен на повороте, там вроде посадили виверна, а он огнем плюется метров на двадцать.       - А это уже против правил, господин наставник, — хитро улыбнулся я, с еле сдерживаемым смехом наблюдая за настороженным моим благодушием Никитой. — Расслабься.       - Расслабишься тут… — пробухтел мужчина, хмуря брови, и я, внезапно замерев, приблизился к нему и впился поцелуем в губы. Никита отшатнулся, но, прежде чем он успел что-то сказать или сделать, я быстро прошептал:       - Знаешь… я тебя понял, тогда. И я отдам свое сердце.       И быстро схватив метлу, побежал к старту. Руки тряслись. Зачем я это сделал? Как будто тело подумало наперед разума. Неужели это и есть эмоции? А вечное трепыхание в животе при виде Никиты не вина продуктов, а… любовь?       Времени на размышления не оставалось. В воздухе возникли наколдованные арбитром цифры до старта. Я сел на метлу, которая услужливо и покорно зависла в воздухе. Застегнул дрожащими руками ремешки на костюме, надел шлем. Взгляд уперся в тяжелые кованые ворота. Где-то далеко, совсем не здесь, голосила возбужденная толпа, ревели взбешенные виверны, клокотали лешие, пищали хищные феи, шелестели гигантские росянки… На трибунах наверняка сгорают от волнения мама и два папы с пушистым дополнением. Наверняка мой наставник с каменным лицом успокаивает их, убеждая, что я лучший. Эх, Никита… Сердце затрепетало сильнее, и метла задрожала, напитываясь энергией и окончательно признавая во мне хозяина. Наколдованные цифры, отсчитывающие время, все тикали.       Три. Ворота стали медленно распахиваться, открывая мне идеально ровное стартовое поле. Два. Арбитр громко объявил о начале гонок, но я даже не услышал его. Кровь стучит в ушах, руки и ноги ватные.       Один. На моей спине возникла цифра. Сегодня — я десятый. Это моя первая гонка, но для каждого из нас она может быть последней.       Время вышло, и метла сорвалась вперед. Кошка Баюн На небольшой полянке в глубине леса на поваленном старом дереве сидел кот и чистил язычком свою шкурку.… Нет, не кот, кошка… или всё же кот? Да нет же — кошка! Хм…, а может… кот? Даааа… Вот же ж тайна Тридевятого царства!  — Да кошка, я, кошка! — не выдержала и крикнула в сторону густой чащи кошка, — просто образ такой у меня, кросспол называется. Был. Из чащи раздалось шуршание, и через некоторое время всё стало опять тихо — лесные духи любопытство удовлетворили и успокоились. А кошка продолжила вылизывать свою уже блестящую шкурку.

***

Как я соскучилась по тишине, по абсолютной тишине…. Этого даже и не понимала, пока не оказалась здесь в лесной глуши. Тут отдыхаешь и душой, и телом, и мозгами… Ни-ко-го… Ни физически, ни ментально… Духи лесные, и те испарились… Всё-таки очень хорошо, что я решилась на прогулку в кои-то веки. Тянуло меня со страшной силой в лес. И вот сегодня поняла, что если не буду в лесу — упущу что-то очень важное в своей жизни. Да и подумать нужно, как жить дальше. А где думается наилучше? Конечно, в тишине, где ничего не отвлекает. Еще на празднике, у давней подруги Нагайны, я поняла, что свою жизнь проживаю как-то не так. Смотрела на счастливое лицо красавицы Нагайны, на гордого отца, её мужа, Ворчуна, на малюток-змеяток, и такая непонятная тоска меня взяла, так захотелось любить и быть любимой… А, где же эту самую любовь найдёшь, и главное — когда, если с раннего утра и до позднего вечера только тем и занимаешься, что решаешь чужие проблемы. И как-то так незаметно получилось, что о себе-то и забыла. Неправильно это. Вот потому после праздника и пошла поговорить к Василисе. Сказала, что хочу заняться своими делами. Не хотела Премудрая отпускать, но кошка на то и Баюн из рода котов–оборотней, чтобы быть очень убедительной. Не осталось у Василисы выхода, как отпустить кошечку. Вот и сидит теперь кошка Баюн на полянке, в самой глубине старого леса, и наслаждается тишиной… Недолго наслаждалась. Почувствовала всей своей кошачьей сущностью, что что-то неуловимо изменилось. Тишина вроде бы, но вот уже и не так спокойно. Что-то или кто-то нарушил это спокойствие. У меня шерсть на загривке сначала поднялась, а потом появилось странное желание идти туда в гущу леса. И настолько это ощущение было сильным, что я не могла ему сопротивляться. Спрыгнула с дерева и иду на тот зов. Чем дальше ухожу в лес, тем сильнее у меня колотится сердце, словно вот-вот что-то должно произойти … И вдруг я услышала стон. Вся дёрнулась от неожиданности, хотя и приготовилась ко всему. Этот звук слышался из кустов, которые были прямо передо мной. Подошла поближе и еле просунулась сквозь ветки, хорошо быть гибкой в теле кошки. Чуть дальше от самых зарослей увидела молодого мужчину, который лежал на траве весь израненный. Быстро подбежала к нему, чтобы осмотреть более внимательно. Принюхавшись, я поняла, что парень находится уже одной ногой в ином мире, смерть медленно, но уверенно перетягивает его к себе. У него были страшные раны. Молодого человека кто-то пытался убить, не иначе. Раны были резаными и наносились планомерно, одна возле другой, чтобы смерть была мучительной. Кому же он так не угодил? … Думать времени не было. Помощи ждать неоткуда. Я чувствовала, что просто обязана спасти этого молодого человека. Словно я тут именно для этого. Возможно, и на свет появилась ради этой минуты. Но как? Остаётся уже проверенный метод. Я вздохнула, сконцентрировалась и позвала Смерть. Опять вспышка, белая комната и льющийся непонятно откуда белый свет. Удалось! Смерть смотрит на меня своими страшными чёрными глазами, и смотрит как-то… грустно? - Ну, давно не виделись, Баюн. Опять просить будешь? — проговорила Смерть, держа своё страшное орудие в руках.  — Буду. Прошу обменять мою шестую жизнь на жизнь этого молодого человека, — быстро ответила я, потом от волнения выдохнула и добавила уже тише: — Очень прошу. Смерть посмотрела на меня долгим взглядом и спросила:  — Ты же собиралась жизнь свою менять. Даже личину парня сбросила. Зачем отдавать свою жизнь за незнакомого человека?  — Я просто чувствую всей своей кошачьей душой, что обязана спасти его. Не знаю почему, но обязана! Мы как-то связаны между собой, я чувствую это, понимаешь?! — я сорвалась на крик, так как испугалась, что Смерть меня не послушает.  — А я обязана была тебя переспросить, понимаешь ли ты все обстоятельства своей просьбы, — как-то странно ответила она мне и, кивнув головой, сказала: — Хорошо, так тому и быть. Но знай, что я дарую ему только жизнь, а полностью его восстановить от ран уже придется тебе. После этих слов у меня потемнело в глазах, и сознание моё уплыло. Очнулась я от ощущения чужого взгляда на себе. Постаралась не показать, что уже не сплю, и попробовала совсем немножко приоткрыть глаза, незаметно. Незаметно не получилось. Просто передо мной лежал спасённый мной молодой человек и смотрел прямо на моё лицо. Лицо?! О боги, я в теле девушки. Пошевелилась и поняла, что, слава богам, одета. Научилась за столько времени при перевоплощении и одежду восстанавливать, и убирать по надобности. Полностью открыла глаза и попробовала просканировать ментально парня. Не получилось. Но почувствовала в нём что-то очень знакомое, словно я его уже раньше знала. Ладно. Потом разберёмся. Теперь важнее дела есть.  — Я рада, что ты жив. Силы двигаться есть? Нам нужно из леса выбираться, — спросила я, но легко сказать: выбраться, а вот куда я его поведу? Парень облизал сухие губы, глотнул, прокашлялся и глухо ответил:  — Я тоже рад, что жив. Думал, что Смерть уже меня с собой заберёт. Попробую сейчас подняться. Он начал разминать руки и ноги, потянулся немного и потихоньку сел на траву. Я быстро стала на ноги. И хотела уже предложить помощь, но незнакомец отрицательно кивнул головой и, опираясь на руки, начал подыматься. Когда он уже стоял на ногах, я подбежала и подставила свое плечо, положив его руку себе на плечи и приобняв его за талию. Получилось не очень. Парень был намного выше меня, но хоть какая-то опора.  — Мы так далеко не зайдём, — тихо сказал парень. — Но двигаться нужно. Двигаться. Да. Только как и куда? Я не знала, куда нам направиться. В мой маленький домик — нельзя. С образом кота Баюна я решила расстаться и перемены начала со смены места жительства. Только еще это место не выбрала. К Нагайне? Не хочу сваливать на подругу лишние трудности. У неё и так полон дом маленьких существ, которые залазят, куда только могут. М-да. Проблема.  — И куда это вы так собрались? — внезапно над нашими головами прозвучал ехидный голос. Я подняла голову. На ветке сидел наш Птица Счастья и раскачивался, вот же ж! - Что, кошечка, бездомная теперь? И гостя привести некуда? Ай-ай-ай. А может, вы не в ту сторону направляетесь? Заблудились, а?  — А ты, птица ощипанная, не ёрничай! Ты где раньше был, когда кошка своей жизнью жертвовала? — прозвучал вкрадчивый голос моего спутника.  — Я всегда появляюсь вовремя! — обижено произнёс Птица. — Значит, так нужно было. - Ну, раз теперь твоё „вовремя“ настало и можешь помочь — помоги, а не можешь или лень — матушка одолела, то и нечего тут насмехаться. Можешь лететь себе букашек поклевать! А то, не ровен час, голодному коту в лапы попадёшься.  — Ух ты! — рассмеялся Птица. — Какой горячий кот! Чувствуется южная кровь. А тут я именно для помощи. Кошка, как никто другой, её заслужила. Потому и говорю, что не в ту сторону направляетесь. Мне лучше знать.  — Почему не в ту? — переспросила я, развернувшись немного назад, и чуть не упала от неожиданности. Позади нас, на месте непроходимой еще пару минут чащи, теперь была полянка. И на ней стоял деревянный дом! Не очень высокий дом с широким крыльцом, большими окнами, и вокруг него цвели лесные цветы, много цветов. Сказочный домик из моих снов! Я повернулась опять к Птице, чтобы поблагодарить, но его уже и след простыл. Тогда я собралась с силами и послала ему свою благодарность ментально, не надеясь особо на удачу. Но мне пришел ответ: „Ты это заслужила. Не упусти своё счастье“. И потом тихое: » Вот и всё“. Мне стало немного грустно, и я пожелала и ему и счастья, и удачи. Она ему пригодится. Я посмотрела на своего нового знакомого и, улыбнувшись, спросила:  — А как к тебе обращаться, звать-то тебя как? Он закинул голову и громко, и заразительно рассмеялся. А потом ответил:  — Я уже понял, что мне посчастливилось повстречать знаменитого далеко за границами Тридевятого царства кота Баюна. Но я, наверное, один знаю, что ты не кот Баюн? — я отрицательно покачала головой и сказала:  — Василиса догадалась, и моя подруга Нагайна знает. А теперь кот Баюн — только легендой станет. - Тиа, я же к тебе шёл, — я вздрогнула и посмотрела на парня, как давно я не слышала своё имя, данное мне при рождении! Парень развернул меня к себе и обнял за талию. Я взглянула на его лицо и заметила горящие зелёные глаза. Неужели… оборотень?  — Ты кто?  — Ваши с братом родители очень рано погибли и не успели тебе сказать, что ты моя наречённая жена. Мы же коты–оборотни, нас осталось совсем мало. Может, только мы с тобой единственные и остались. Ты меня не помнишь. Я — Дамар. В голове что-то словно взорвалось. И перед глазами пролетели картинки из моего счастливого детства, в котором были живы родители и мой брат. К нам часто приходил играть его друг — Дамар.  — Я вспомнила тебя! Ты был другом брата. - Да, — улыбнулся очень доброй улыбкой парень. — Я знаю, что он погиб. Извини, но когда ты спала, я просканировал твои воспоминания, не удержался. И я у тебя в неоплатном долгу. Ты отдала за меня свою жизнь, даже не зная, кто я. Я восхищен тобой. Я сначала разозлилась, что без моего разрешения копались в моих воспоминаниях, но потом подумала, что на его месте поступила бы точно так же, и успокоилась. Ведь ничего страшного не произошло. Даже наоборот. Передо мной стоял, хоть и усталый, и потрепанный, но очень красивый кот-оборотень. Я чувствовала к нему расположение, а в людях и нелюдях уж кто–кто, а я разбиралась. Значит, душа у него добрая, и я чувствую, что родная мне. И я тоже смогу быть и женой, и матерью, и не буду с грустью смотреть на Нагайниных змеяток. При этом я немного покраснела и опустила глаза, стало неловко за свои мысли. Дамар взял двумя пальцами мой подбородок и приподнял, чтобы я видела его лицо.  — Посмотри мне в глаза — тихо попросил он. Я впилась взглядом в его необыкновенно зелёные глаза и словно окунулась в море с нежностью. Оно меня ласкало своими бархатными волнами, вызывая во мне непознанный мной ранее трепет. Трепетала моя душа, и начинало трепетать моё тело. Все моё естество тянулось к этому мужчине. Он медленно наклонился, не сводя с меня глаз, и легко прикоснулся губами к моим губам. От этого, еле уловимого прикосновения, меня обволокло теплом и радостью. Дамар отстранился и сказал:  — Чувствуешь? Мы как одна душа. Мы созданы друг для друга. Я так долго тебя искал. Был пойман ведьмаком, который хотел отобрать мои силы, а когда понял, что они для него — смерть — решил убить. Я сбежал. Меня тянуло со страшной силой именно в этот лес. Теперь он станет нашим домом. Домом для нас и наших детей, — он немного помолчал, изучая моё лицо, и продолжил: — Не смущайся. Я же не пёс какой-то, набрасываться на тебя не буду. Я в его словах услышала улыбку, и такая же лёгкая улыбка светилась в его глазах.  — Всё будет в своё время. Его у нас предостаточно. Погладил меня по плечам и продолжил с улыбкой:  — Идём, проверим Птицын подарок, а то вдруг он — мираж. Я счастливо рассмеялась:  — А мы так его и назовём: «Кошкин дом „Мираж“, а про себя подумала: „Спасибо, Синяя Птица! Пусть удача будет с тобой!“ Баба Яга       Взрыв был такой силы, что нас с Молчуном даже под защитным пологом гарью обдало. Пока прочихались и прокашлялись, копоть развеялась. Осмотрели поле боя. Представшая картина глаз никак не радовала. Ни один.       Лаборатория в хлам! На единственном окне рама вывернута наружу. Держится на сопле. Ой! .. Нет. Уже не держится. Стены и раньше не радовали бодрой расцветкой, а сейчас так вообще безрадостным оттенком напоминали склеп вампира. Осколки повсюду. В столе прожженная дыра размером с мою ступу. На потолке бурые разводы того, что некогда было в пробирках.       Вздохнула. Не впервой. Видать, полетит наш Летучий Голландец с обыкновенными пушками. Вздумалось же нам помагичить с чугуном, облегчить ход летучему кораблю, который мы с Молчуном третий месяц конструируем. Домагичились! Впору новую лабораторию строить. А все он, ящерка упёртая! Говорила же, что серу из чугуна выгонять нужно, а не добавлять немерено. Так во всех трактатах написано. Дык, нет же! Эксперимент, говорит, поставим. Поставили! Наверняка вся округа опять на ушах. Грохот-то знатный стоял. Вдруг Нагайна вновь на сносях? Будет шипеть, если раньше времени яйца из нее посыплются. Мдя-я-я-я…       - Огурчиков бы. Малосольненьких, — вырвалось. Молчун повернул ко мне свою закопченную мордель, окинул взглядом с головы до ног и протянул подозрительно:       - А вот с этого места поподробнее.       - Какие подробности тебя интересуют? — за свои шестьсот с хвостиком отлично научилась прикидываться валенком. — Как огурцы малосолить? Вода, соль, кадка и лист смородины. Да! Огурцы обязательны. Через пару дней хрусти себе на здоровье.       - И всё? Добавить больше нечего? Ты же знаешь, что я не об огурцах.       Сделала самые честные-пречестные глаза и помотала головой:       - Нечего, — как в подтверждение этого, желудок выдал невероятно жалостное урчание, спасая положение и меня, озадаченную. Врать ему не могу, а молчать с каждым разом все сложнее. Молчун захохотал расслабившись:       - Ха-ха-ха… Так бы и сказала, что пора закругляться и чего-нибудь перекусить. А то огу-у-у-у-рчиков… Мяса! Да побольше. Одной травою сыт не будешь.       - Мяса, — согласилась. — С огурчиками.       - Уговорила. Тогда так: с меня мясо — все равно вы, женщины, не умеете его должно готовить, а с тебя всё, что не бегает и хрустит на зубах.       - Песочка, что ль, тебе на блюдо насыпать, экспериментатор хренов?       - Позубоскаль еще мне тут. Накажу!       - Напугал ежа.       - Отшлепаю.       - Ой, всё! Только обещаешь. А как дело дойдет…       - Яга! — рыкнул с такими интонациями в голосе, что мурашки парадным маршем по спине прошлись и окопались где-то пониже поясницы. А потом так вкрадчиво:       - Ты поесть хотела, или еще полдня потерпишь?       - Обещаешь?       - Что?       - Полдня.       Обожаю дразнить этого ящера! И ведется ведь. Сверкнул расширившимися зрачками, шагнул ко мне, прижал к груди одной рукой, а второй махнул. Краем глаза увидела, как раскрылось окно портала, почувствовала секундное головокружение и оказалась по грудь в воде. Оп-п-па! Озеро. То самое место за грядой массивных валунов, где мы с ним купались вдали от любопытных глаз.       - Остудить мой пыл решил?       - Ты слишком хорошо обо мне думаешь. Отмыть, перед употреблением.       - Может, лучше оленинки? Чай, не девочка. Жестковата буду.       - По мне в самый раз, — плеснул себе в лицо пригорошню воды, а я вспомнила, что на мне не меньший слой копоти, и расхохоталась.       - На очищающее заклятие мочи не хватило? Или силы на обещанные полдня бережешь?       Очередная порция брызг полетела мне в лицо. А я что? Я ответила! Он тоже… Следующий час мы провели с большо-о-о-о-ой пользой. Молчун пытался меня слегка утопить, а я делала все, чтоб воспрепятствовать этой несправедливости. В результате мы выползли на берег вконец обессиленные, под сдвоенный аккомпанемент наших негодующих желудков.       - Все, Яга, я победил! А как победителю, мне положена награда, — Молчун, как специально, раскинулся на бережку всем своим великолепным телом.       - И чего же тебе надобно, старче? — прищурилась, наблюдая за капельками, стекающими по его бокам.       - Какой я тебе старче? — надул губья мой друг. — Только первую тысячу лет разменял. Я — мужчина в самом расцвете сил! Постоять за себя о-го-го как смогу!       - Только постоять? А пошурудить уже не? Не судьба боле?       - Тебе ли не знать? — навалился сверху — не вздохнуть. — Иль новых доказательств потребуешь? — ткнулся губами в чувствительное местечко на шее.       Призадумалась, хоть и трудно это было сделать, под его неспешной лаской. Если дело до прямых доказательств дойдет, то поесть и впрямь не скоро получится. А мне ж не только о себе думать нужно. Вздохнула, запустила пальцы в его мокрую шевелюру, потянула, оторвав от столь увлекательного занятия.       - Не сейчас. Давай и правда покормимся. А то я такая голодная, что от твоей филейки готова кусочек отгрызть.       - Но-но-но! Мои тылы неприкосновенны! Лучше я и впрямь тебя олененинкой побалую, а доказательства позже предоставлю.       Через час я вгрызалась зубами в сочные куски мяса и хрустела такими желанными огурчиками. Молчун не отставал, запивая вкусности свежим, холодным квасом. Вдруг на лавке моя котомка походная запрыгала. Блюдует кто-то. Облизала пальцы, глотнула кваску и полезла в котомку. Так и есть. Сестрица моя, Манефа, трезвонит:       - Здорова, Яга!       - Здорова, коли не шутишь!       - Ты сейчас в своём лесу, или еще где нечистый носит?       - В своём, а где ж мне быть? Чего хотела?       - Одолень-трава у меня закончилась, а тут, как назло, срочно понадобилось снадобье одно сделать. Поделись, а? Знаю, что у тебя всегда в запасах водится.       - Ох, сестрица, кого приворожить там уже вздумала? Чай, нового молодца себе присмотрела?       Манефа неопределенно передернула плечом, но так и не призналась, на кого глаз положила:       - Ну, так что? — спрашивает. — Дашь травы взаймы?       - Прилетай, чего уж там, поделюсь как-нибудь.       - Жди! Скоро буду, — и отключилась.       - А хороша у тебя сестрица!       Я и не заметила, что Молчун мне через плечо в блюдце заглядывал. Вот уж кто ни одной юбки не пропустит! Пожала плечами. Тайны ему женские, что ль, выдавать? Сестрица-то намного старше меня. Уже почитай годков четыреста в этой личине ходит. Если я урюк сморщенный изображала, чтоб ухажеров разных от себя отвадить, то она наоборот, облик свой шарпейный красотой неземной маскирует, потому как иначе уже нельзя, а на мужиков тянет, как в пору юности, если не больше.       Заедет к ней какой добрый молодец — она ему и баньку, и на стол из печи все, что боги послали, чарку вина с каплей зелья приворотного, чтоб забыл хоть на время про всех, кого любит, и в постель мягкую уложит, да сама не забудет под бочок закатиться. Он и рад, наивный, девку сочную да красивую за бесплатно потискать. А наутро проснется молодец — батюшки светы! Своей Машке, Фроське, Глашке изменил, и с кем? Рядом на подушке такая забава сопит, что коль в страшном сне привидится — копыта отбросишь. Я ж свой прежний морок с нее рисовала, до последней бородавки на носу. Ухватится молодец за портки, да поминай как звали! А она, горемычная, потом у окошка посиживает и нового красавца поджидает.       Если б в своё время Трандяшка за клубочком доскакал до Манефы — сразу бы точно не вырвался. Глядишь, и не был бы теперь так счастлив со своим Говоруном. Может, и не довелось бы им на узкой дорожке встретиться. Это что ж получается? Тогда и мне с Молчуном не светило бы? Вот дела! Нужно Трандяшке малинки спелой корзинку передать. Пусть цыпленок витаминчиками побалуется. Заслужил.       Молчун огладил себя по вздувшемуся животу, потянулся, хрустнул суставами и подскочил, что в передок ужаленный:       - Ну, червячка заморили, пора и за дело браться. Ты, Яга, так и быть, оставайся. Сестрицу свою поджидай. А я в лабораторию. Посмотрю, что там можно сделать.       - Только не экспериментируй там без меня.       - Беспокоишься? Не стоит. Я большой мальчик, без нянек давно уже живу, — сказал, как ощетинился.       - Еще чего? Буду я о тебе беспокоиться! Просто не хочу очередной тарарам пропустить. Будет, чем потом народ потешить на ближайшем застолье.       - Не пропустишь, — чмокнул в нос, успокоившись. — Обещаю позвать, как только подготовлю все для нового взрыва.       - Вали уж, змей термоядерный, — благословила его и зашуршала травками. Шагнул в портал, да только минут через пять выскочил обратно. Напряглась. Уж больно загадочный вид у него был.       - Аль забыл чего? — отставила в сторону своё занятие.       - Давай поженимся!       Молча подошла почти вплотную, оттянула вниз оба века, полюбовалась на нормальные, вертикального разреза зрачки и чертиков, пляшущих в их глубине, тыльной стороной ладони потрогала лоб и пожала плечами, обращаясь сама к себе:       - Странно. Лоб холодный, не обкурился, перегаром не пахнет, а такую хню несет! Видать, к дождю, — сделала заключение и снова занялась травами, которые не так уж и требовали моего внимания, но помогли отвлечься от больной темы. Краем глаза наблюдая за своей головной болью, он вздохнул.       - Ну, вот! Думал, посмеемся вместе над моей шуткой, дождемся твою сеструндию, выдашь ей, что положено, и …       - …будем вместе заниматься уборкой, — закончила я за него, догадавшись об истинной причине его возврата. Не любит соколик убираться.       - Нет уж! Сам накосячил, сам и убирай. А еще раз такое ляпнешь — помелом тебя по горбу поглажу. Жених хренов!       Молчун приблизился, взял моё лицо в свои теплые ладони и виновато так:       - Яга, ну ты чего? Я ж пошутил. Ведь оба знаем, что жених из меня и впрямь никакуйский. Мы же друзья?       - Друзья, — отозвалась эхом.       - Мир?       - Мир.       - Пойдешь со мной разгром тот убирать? — решил воспользоваться моментом и еще раз попытать счастья. Щаз-з-з-з…       - А вот хренушки! Занята я…       Не успела рот захлопнуть, скрипнула дверь — сестрица на пороге. Щечки румяные, губки алые, глазищи в пол-лица, коса до пояса, на конце в кольца завивается. Бровью соболиной повела, грудь как бы ненароком огладила и мой ящер сразу в ее сторону стойку сделал:       - Яга, сколько с тобой знакомы, а ты до сих пор с такой красавицей меня не познакомила. Ай-яй-яй, какое упущение. Придется исправлять, — подскочил к Манефе, склонил голову в галантном поклоне, только что каблуками не щелкнул. — Позвольте представиться — Молчун. — Манефа, сестра Яги, — томно взмахнула ресницами моя сеструндия и протянула ручку для поцелуя, что он тут же поспешил сделать. Тьфу, да и только! Марлезонский балет, прелюдия…       Отвернулась, чтоб не видеть этого безобразия. Рука так и тянется к помелу. Вот только не определюсь, чего больше хочется: то ли самой на него вскочить да сдернуть куда подальше, чтоб глаза мои на эту парочку не смотрели, то ли по тыкве ящеру распутному да сеструндии моей коварной настучать, чтоб аж морок с нее свалился. А они, как назло, воркуют там, позади, голубками сизыми. Ну, погодите! Устрою я вам сейчас лямур-тужур!       Метнулась мухой к печи, брякнула на стол остатки пиршества, краюху хлеба, мухоморовку из шкапчика выставила, по чарочкам плеснула щедро, не забыв себе кваску вместо настоечки булькнуть, да капнула незаметно в их питье снадобье одно, секретное.       - А давайте-ка за стол. Чего у порога толкаться? Выпьем за занакомство.       Через пару часов и полтора литра мухоморовки сестрицу мою понесло не по-детски:       - З-з-з-наешь, соколик, х-х-х-хороший ты мужик! — виснет Манефа на шее Молчуна. — Ик… икр… и крас-с-с-сивый, сука! Я же виж-ж-жу…       - И что же ты видишь? — интересуется он подозрительно трезвым голосом, а сам на меня косо так поглядывает. А я чо? Я ничо! Сижу себе, в окошко, на опустившиеся сумерки любуюсь.       - Все я виж-ж-жу, — Манефа тыкает пальцем в меня, потом в его грудь, устраивает поудобнее голову на его плече и начинает сладко посапывать. Морок на ней еще держится, но уже расплывается, демонстрируя нам то сморщенную ручку, то клок седой пряди на голове. Молчун тихонько отстраняется, укладывая пьяную в дрова на лавку, подсовывает ей под голову мою котомку и поворачивается с серьёзным видом.       - Зачем споила? — смотрит пытливо.       - Захотелось, — прячу глаза.       - Ревнуешь? — слышу раздражение в голосе. — К чему это? Мы ведь друзья.       Закусила губу. Наружу рвется признание, да не хочется все окончательно испортить. Терять его сейчас не готова. Да и потом вряд ли буду.       - Я пошел, а ты подумай на досуге над своим поведением, — махнул рукой и шагнул в портал, оставив меня наедине с моей сестрицей дрыхнущей и мыслями невеселыми. Ну и ладно! Перебесится, обратно прискачет. Все равно ближе меня да братцев у него нет никого. Утро вечера мудренее. Посплю и придумаю, как и прощения не просить (по-любому я права, неча на глазах у нонешней подруги новую кадрить), и отношения в прежнюю колею вернуть.       Наутро Манефа встала злая и больная. Все же сыворотка правды у меня еще сырая, не доработанная. Вон и на Змея моего любимого совершенно не подействовала. Или ее в питье иное нужно добавлять, чтоб соединений со спиртом и галлюциногенами не образовывала. А может, в другой пропорции нужно? Может, наоборот, стоит усилить эффект? Пока мысль не ушла, кинулась записывать. Строчу в блокноте, на сестрицу не гляжу, чем да как от тяжкого похмелья спасается. Когда глаза от записей оторвала, она уже в полном порядке напротив меня на лавке сидела и задумчиво так глядела.       - А ты изменилась, Яга. Влюбилась, — Манефа не спросила, а словно подтвердила свои мысли.       - Ну, допустим, да. И что с того?       - Я так понимаю, ему ты не спешишь об этом сказать?       - А за каким торопиться? — не стала раскрывать перед ней все тонкости нашего общения с Молчуном.       - Это ты кому сейчас заливаешь, сестра моя меньшая? Я ж тебя вижу насквозь и еще на три метра в землю. Тяжкая ты, ребеночка под сердцем носишь, да еще и потерянная какая-то. Может, чем помочь? Зельем там подсобить. Мы же ему в две минуты приворот организуем.       - Не хочу приворот. Хочу все по настоящему.       - Эх, это пока молодо-зелено, чувств настоящих и хочется, и можется, — насупилась сестрица. — Давай уж травку обещанную. Полечу зелье варганить. А сама подумай хорошенечко, как красавца-то не упустить. Счастье, оно ведь как птица в руке — держать нужно бережно, но крепко. Чуть послабишь пальцы, и поминай как звали.       Сеструндия уже давно домой улетела, а я вокруг избы хлопочу, порядки навожу да размышляю. Слова ее последние из головы все никак не идут. Счастье… Счастье… Счастье — птица. Птица Счастья… Хлопнула себя ладошкой по лбу. Точно! У нас же есть Птыц — самый большой спец по счастью, а значит, непременно должен помочь. Не успела мысль до конца оформиться, Птыц тут как тут. Собственной персоной нарисовался. Верно же, что появляется, когда совсем припечет. Только серьезный какой-то.       - Птыц, чего случимшись-то? Ты чего такой сердитый? Али я тебя чем обидела?       - Да ничего не случилось, — успокоил. — Пойдём в избушку. Разговор есть. Важный. Его на лавку усадила, а сама чайку на травах скоренько заварила да на мышей оторвалась за сметану спертую. На всех пятерых. Хотела друга блинами со сметаной побаловать, называется!       Мыши у меня не простые, особой модификации — служебные. Умные и хитрые, как я. Когда я почиваю да избун мой спит, они службу верную несут. Две на коньке окрестности обозревают, третья — у двери на страже, а еще две в избе бдят, чтоб портал какой нежданный не раскрылся. Сами они мелкие, шустрые. Ни одна нечисть не подумает, что они у меня вместо охраны. Но и шкодливая же эта охрана. В последнее время совсем распоясалась! Как-то кикимора принесла пирог с пьяной вишней. Думали с ней в баньке попариться, а потом уж и на пироге оторваться. И что? Оторвались. Только не мы, а мыши. Когда я с кикиморой в избу вошла, на столе в остатках пирога валялись пять серых обожравшихся пьяных рыл, во все горло распевающих матерные частушки. Как не убила тогда, не знаю? Вот и сейчас. Это ж надо, целую крынку сметаны спереть! Им даже в пять морд ее неделю жрать придется. Ворюги!       - Сядь, хорош суетиться! — Птыц развёл нас с мышами по разным углам. — Вот скажи мне, долго вы ещё с Молчуном душу друг другу рвать будете?       - Ой, Птыц, не начинай. Всё у нас хорошо, — запела уже привычную песню, зацепив краем глаза силуэт Молчуна за окном. Сейчас я на его нервишках отыграюсь. — Не ссоримся, не ругаемся. Что не так-то?! Получше других живём.       - Угу, так „получше“ да так „хорошо“, что ты по ночам, когда Молчун услышать не может, в подушку ревёшь? Или так всё распрекрасно, что ты про новую жизнь, что под сердцем носишь, молчишь и ничего любимому не говоришь. И он тоже раскрасавец! — повысил голос Птыц, тоже разглядев моего ненаглядного. Театр одного зрителя, етишкин кочерыжкин! — Напридумывал себе в голове чёрте что про ваши отношения. Отбивается от своей к тебе любви из глупости, не иначе!       Я уткнулась носом в ладошки, рыдаю так показательно, чтоб зрителя пробрало до самых печенок. Пробрало не только зрителя. Птыц тоже проникся моментом, заизвинялся:       - Ну, прости меня, Ягуся, прости, что так резко всё тебе сказал. Но пойми, нельзя молчать о своей любви. Нельзя потакать страхам другого! Потому что можно однажды понять, что ты ничего не успел — не успел сказать, не успел понять, что любим взаимно, не успел побыть счастливым и всё потерял.       - Да я умру за него! Умру, а он как маленький: „Мы с тобой друзья, и у нас свободные отношения“, — процитировала молчуново любимое выражение.       Птыц еще долго увещевал да уговаривал меня не выделываться. А я уж в режим ожидания перешла. Все, что нужно было услышать, Молчун услыхал. Теперь решение только за ним. Птыц напоследок стребовал с меня обещание хотя бы про ребеночка папашке рассказать, подмигнул мне, стоя на пороге, и вышел вон. Зуб даю, пошел строптивца дожимать! Вот есть в жизни счастье!       Ближе к вечеру, когда я вся извелась в ожидании, Молчун ввалился в избу, разгрохал кувшин, который никому не мешал, но неожиданно попался ему под ноги, загрёб носком сапога осколки под лавку, и все это проделал с самым нечитаемым выражением морды лица, которое только водилось в его арсенале. Я непроизвольно напряглась. Не то чтоб страшно было. Нет. С ним никогда не страшно, да и я не пугливая лань. Не требую трепетного отношения. Но что-то подсказывало, что не с новой идеей чугунного литья он сюда пожаловал, и предстоящий разговор будет с сюрпризом.       - Это правда, что мне Птыц сказал? — грозно так поинтересовался, аж булки поджались.       - И что он тебе сказал? — решила включить режим блондинки, лихорадочно обдумывая, как бы так поскорее сдернуть отсюда, переждать грозу где-то в укромном местечке.       - Что ты и вправду моего ребенка носишь под сердцем. Почему молчала?!       Поняла, что сдернуть просто так не получится. Придется сдаваться:       - Тебе что, тест на беременность показать? Я и не молчала. Ты практически сразу, вместе со мной узнал о беременности. Помнишь, там, на горе, в Ледяном царстве, привела тебя в чувства столь радостным известием. Просто ты напрямую больше не спрашивал, а я не хотела лишний раз воду мутить, — не люблю оправдываться, но сейчас нужно мозги ему затарахтеть, чтоб беситься перестал.       - Это было похоже на шутку.       - Не ко времени тогда было разборки учинять. Да и ни к чему. Мы с тобой друзья. Меня все устраивает. Тебя тоже. Захочешь с ребятёнком помочь — против не буду. Но и женить тебя на себе не собираюсь. Больно надо…       Молчун перебил, решительно рубанул воздух ребром ладони:       - Нет. Так дело не пойдет! Тебе надо или не надо, но ребенку отец нужен. Если тебе не стыдно, что при живом отце он полусиротой числиться будет, то мне не все равно. Я решил. Мы поженимся. И не возражай!       - Да не возражаю я, — отвернулась, старательно выискивая что-то на полочке, чтоб скрыть свою довольную мордель, которая вот-вот от счастья треснет — Раз решил, так тому и быть.       - И что, даже не поцелуешь женишка? — вдруг муркнул на ухо, подобравшись как-то незаметно сзади.       - Неа! — расслабилась. — Я уже вхожу в роль супружницы. У меня тут дел полно. Каши вот не наварила, пылюку еще не вытирала, и, по-моему, голова начинает болеть.       - Р-р-р-р-р… — продолжил истязать мой слух коварный искуситель. — У меня найдется верное средство от твоих головных болей.       - Это какое же? — выгнулась, подставив шею под поцелуи.       - Идем в кровать. Я тебе его там презентую — моё личное ноу-хау.       - А кто против? Я очень даже за, — позволяю ему увлечь себя на постель.       Внутри столько счастья плещется, что хочется и смеяться, и плакать одновременно. Его руки, его губы, они повсюду. В них сила и нежность, напор и страсть. Тело горит, требует разрядки, а он словно издевается:       - М-м-м-м-м… Я еще тут не целовал… И вот тут…       Дергаю его на себя. Смеется. Устраивается между бедер, потирается, но не входит. В глазах темнеет от желания. Чувствую, сейчас сама кого-то, такого умного, изнасилую. Выворачиваюсь, переворачиваю его на спину и решительно беру все в свои руки. Вернее, не только в руки, но это уже и не важно. Он на мне и во мне. Садится, сжимает в объятиях. Двигаемся в унисон, медленно раскачиваемся, постепенно ускоряя ритм. Из груди рвутся стоны и всхлипы. Поцелуи, как укусы, не успокаивают, только сильнее распаляют. Нечем дышать. Взрываемся почти одновременно. Сознание уплывает, машет ручкой.       Прихожу в себя, лежа на его груди. Сердце уже не грохочет по ребрам, бьётся ровно и сильно, как и то, что под ухом. Открываю глаза и встречаюсь с его хитрым взглядом:       - Ну что, голова не болит? Помогла моя пилюлька? — щекотнул пальцами по ребрам.       - Еще не поняла. Как-то не распробовала. Можно повторить? По-моему, в висках еще стучит.       - Яга, побойся бога! Приличные мужья на жён два раза в неделю, строго по расписанию залазят. Ты хочешь, чтоб я оба заряда за один раз отстрелял? А чем в остальные дни будем заниматься?       - Ну-у-у-у… Я так не играю! — щипнула его за бок. — Не успела замуж выскочить, а мне тут уже такие мрачные перспективы супружник будущий обрисовывает. Хорошо, хоть не поторопилась согласие дать. Есть еще возможность спрыгнуть с крючка да поискать более подходящую кандидатуру.       - Я те спрыгну! — сжал посильнее в объятиях. — Нечего! Пользуйся тем, что под рукой. Мною то есть. Убедила. Постараюсь не два, а целых три раза в неделю на своей флейте исполнять.       - Ха-ха-ха… На твоей флейте исполнять только я могу. Сам не достанешь. А вот орудовать ею придется самому. Хотя… Так уж и быть, помогу тебе, в случае немощи, поддержать ее на боевом взводе.       - Сплюнь, Яга. Не накаркай! — смеется и целует одновременно. А мне хочется весь мир обнять и радостью своею поделиться.       Летучий Голландец мы нагам решили загнать. В Тридевятом все порталами да личными средствами передвижения пользуются, а наги хоть и владеют магией, но слабо. Передвигаются не так быстро, как им порой хотелось бы. Ведь у любой нормальной лошади при виде их хвоста начинается тихая истерика с необратимыми последствиями в виде пахучих кучек. Так что за наш корабль они готовы все сокровища мира к нашим ногам сложить и еще сверху от души добавить.       На спуск корабля со стапелей и первый пробный полет народу собралось немерено. По поручению Молчуна самолично в блюдонете приглашения разослала всей чисти и нечисти. Правда, недоумевала, с какого нам столько зрителей? Тут и Василиса с Иваном да внучком прибыли, и братцы Горыни да Баюн со своими половинками, Даже Кощей с Сереньким пожаловали, хоть и не звала я их. Стоят в стороне, хитро так усмехаются. Костлявый, видать, надеется, что ничего у нас не выйдет и Голландец не полетит. А вот фигушки! Зря мы, что ли, столько месяцев над ним бились?!       Все поднялись на корабль. На земле осталась только обслуга, столы банкетные накрывать. По старому русскому обычаю, обновку обмыть как следует полагается. Мы с Молчуном на носу встали, дали отмашку подмастерьям своим, чтоб выбивали опоры. Стоило упасть последней, как Голландец устремляется ввысь, подставляя попутному ветру белые паруса. Все притихли, не по сторонам глазеют, а на нас с Молчуном. Видать, речь торжественную ждут по случаю открытия первых корабельных авиалиний. Поворачиваюсь к нему, а он стоит от меня в трех шагах и вместо того, чтоб речь толкать, смотрит так, что плакать хочется. Сердце дрогнуло.       - Молчун, — говорю. — Ты чего? Народ речь ждет.       А он улыбается и молчит. Глаз с меня не сводит. В глазах огонь полощется такой, что сердце к горлу подкатило. Да что с ним?! Никогда таким не видела.       - Милый, хороший, — кинулась к нему, обняла, к груди широкой прижалась. — Что с тобой? Тебе плохо?       - Нет, — в макушку мне, а у самого, чувствую, губы в улыбке расползаются. Вот же гад! Напугал!       - Нашел время и место шутки шутить, — проворчала облегченно, прикладывая его рукой по заднице. - Ой! Больно!       Потерла о ту же задницу ладонь, которая на твёрдый предмет в кармане напоролась, и немедленно в тот карман залезла, хоть и не в привычке у меня это. Но любопытно ведь, что он там от меня прячет? Коробочку какую-то очень интересную вытащила. Верчу перед носом, на него поглядываю.       - Ты уверена, что хочешь ее открыть? — спрашивает, а в глазах уже не огонь — Вечное Пламя бьётся. Мне не страшно. Только еще сильнее тянет ее открыть.       - А что там?       - Не откроешь, не узнаешь, — улыбается.       - Зануда, — проворчала я и решительно открыла коробочку. Баба Яга я или где? Чего мне бояться? Свет резанул по глазам, огонь прожег насквозь, а в сердце словно мухоморовку взорвали. Больно-то как!       - Молчун?!       - Любишь? — обнял меня, а сам ухмыляется, фокусник! Сделала вид, что призадумалась, подбородок рукой подпёрла, на гостей кошусь. А они шеи все повытянули, в глазах ожидание. Василиска брови приподнялась и губами шепчет: „Ну! .. Ну! ..“ Так сразу спокойно, радостно и чисто мне стало.       - Ну ты и гад, — проворчала я, обнимая его покрепче. Вот же ж зараза! А то он не знает, что жить без него не могу?!       - Любишь? — повторил он, и огонь лизнул мою левую руку. Ласково так. С намеком. А я женщина умная, намеки с полтычка понимаю.       - Люблю всем сердцем, хоть ты и… — договорить мне не дали его губы, а додумать — руки. Огонь полыхнул так, что искры посыпались. Не жжет его пламя, согревает, как солнце ласковое.       Молчун от губ моих оторвался, облегченно вздохнул, взял мою руку в свою, и на наших пальцах полыхнули искрами огненные кольца.       - Красота, — счастливо выдохнула я. — Не ждала и не гадала, что этот день столько радости принесет.       - Я над ними полгода работал, — едва слышно признался Молчун, а огонь над нашими головами полыхнул с новой силой. Я заулыбалась. Вот уж не думала, что он у меня такой романтик. Прям всплакнуть захотелось. От счастья. Но не буду слезами музыку портить.       Кольцом полюбовалась и протянула руку по щеке его погладить. Голову склонил, улыбается. Только бледный больно.       - Молчун? — всполошилась. А он народу рукой знак подал, меня на руки подхватил и ну за борт. Ведь до земли метров двадцать лететь! Ступа в избе, изба в отгуле и крыльев у него нет! А дитятко в животе пинается радостно! Зажмурилась…       - Ап-п-п-п-п! .. Не бойся, любовь моя, я тебя в обиду не дам, — фыркнул мне в ухо. Только глаза открыла — хрясь! Наш Летучий Голландец прям нам на головы, как факел горящий — бряк! Брёвна в разные стороны, гости в кусты, огонь по столам, а мы с Молчуном посреди этого погрома целые и невредимые стоим.       Что-то тут не так! Руки в боки упёрла, спрашиваю:       - Дорогой, а ну, признавайся, что натворил? Каким таким тазом наш корабль накрылся?       - В нас, Змее Горыныче, Феникс заточен был, — улыбнулся Молчун. — На свободу его выпустить мы могли только тогда, когда все трое свою истинную любовь встретим. Вот я его и отпустил. Пусть свою вечную любовь сам ищет.       - Это что же это, — растерялась я. — А если бы вы любовь не встретили? Так и остался бы он в вас заточён?       - Но мы же встретили? — ответил Молчун. Таким голосом ответил, так в глаза заглянул, что я ему в грудь немедля носом уткнулась.       Вроде и сказать что-то надобно, да только слов таких еще не придумали. Обняла его и наконец спокойно расплакалась. От счастья, конечно. Я хоть и Баба Яга, но на своей свадьбе грех не поплакать. Зато потом всю жизнь смеяться буду. Феникс       За что мне это? За что?! Любовь – зла. Стерва она, кто бы мне что ни говорил. Убил бы! Но она меня знает, а потому как только тепло мое почует, сразу когти рвет, сучка крашеная. Мы с Богами как-то за ней даже охоту устраивали. Толку–то! Свалила к Олимпийцам в другую Вселенную, прикинулась Афродитой, и все, фиг достанешь.       - Феникс, хорош бубнить, отвлекаешь! — заворчал на меня Молчун. — Не видишь, Яга скоро кончит, а я, блин, даже во весь член не вырос!       - Молчи лучше, — огрызнулся я, угасая в его душе до едва заметной искры. — Не вздумай ей в любви раньше времени признаваться. Птиц сбежит, я вас обоих спалю, и дите твое неродившееся за компанию.       Молчун в ответ хлопнул дверью темницы своей души с такой силой, что петли погнулись. Мне даже стыдно стало. Он, понимаешь, весь в процессе, а я вмешиваюсь. Вообще не знаю, как он с этой ведьмой сексом занимается, зная, что я подглядываю. Не то чтобы я так уж сильно хотел, просто делать нечего. Да и уговор дороже денег: я не мешаю Горынычу раздельно разгуливать и личную жизнь налаживать, а Молчун молчит.       Про меня молчит, про Птица молчит и про любовь свою к Яге. Про меня, потому что Птиц глупости творить начнет, если узнает, про Птица, потому что я его поймать хочу, а про любовь свою истинную… Как только скажет, так сразу меня на волю и выпустит, а для этого подходящий момент нужен. Я его столько лет ждал, что даже подумать страшно.       Ну да ничего, на этот раз все получится. Молчун же на моей стороне, а он — мужик что надо. Слов на ветер не бросает. Даже Яга не знает, какие он у нее под носом штуки проворачивает, лишь бы от меня избавиться и род Горынычей от проклятия освободить. Чего мы только не пробовали, да только без толку. Вот так запросто Синюю Птицу Счастья в свой мир не приманишь, а если приманишь — фиг поймаешь.       Мы с Ворчуном и Говоруном аж в другой мир за Птицем мотались, так он свалил прямо из-под носа! Почуял, видно, что я ему шею свернуть хочу, и сдернул в Тридевятое. Пришлось Молчуну с Богами разговаривать, а они у нас — те еще засранцы. Хорошо хоть Фрост вовремя подвернулся, на него и договорились Птица приманивать. Ждали, верили и надеялись со страшной силой!       Как я и думал, не удержался мой разлюбезный голубок, явился перед нами, когда Лето спасали, и принялся помогать. Я тогда чуть Молчуна не угрохал, так хотел выбраться и пиздюлей ему за болтовню ехидную навешать. Вечно он на драки нарывается, а мне жар разгребать. Ну да ничего, вот поймаю его и так зажгу, что белого света не видать будет. Хорошо, что Яга вмешалась и Молчуна в чувство привела, а то спалился бы я, как последний пентюх.       С тех пор меня Змей в клетку и посадил. Во избежание, так сказать, а я и не против. Натура у меня страстная и увлекающаяся, да терпения фиг да маленько. А в том, что мы с Молчуном задумали, терпение нужно и выдержка несусветная, вот и тренируюсь. На нем. Срываюсь, правда, иногда, взрываю колбы да смеси их Ягой зело дремучие, но Молчун на то и молчун, чтобы зубами поскрипеть и Яге лапши на уши навешать, мол, не рассчитали с ингридиентами, перегрели, перестудили или вообще не то сделали. Хороший мужик, жаль, что не мой. Мы бы с ним…       Эх, о чем я думаю? Не любит Молчун мужиков, хоть ты тресни. Может, из-за меня и не любит. А меня вот от женщин воротит, да и с Птицем сравнение мало кто выдерживает. Я хоть и любитель позажигать, да только сердцу не прикажешь. Сучка крашеная как свела нас с Водником, так и пропал я на веки вечные. Сколько умирал и рождался вновь, уже давно считать перестал, а любовь только жарче разгорается. Зверем огненным ревет и житья не дает ни мне, ни народу вокруг.       Вот и ношусь по мирам следом за Синим своим счастьем, а он, глупый, все быстрее от меня бегает. Хочет, чтобы я жил долго и счастливо. Без него. Идиот. Впрочем, умом мой любимый никогда особым не отличался. А как по-другому? У него вместо мозгов — вода, хоть Птица он, хоть человек. Даже не вода, а омут, в котором черти водятся. Переловить бы их всех, от тогда бы у меня жизнь — не жизнь, а малина. В общем, в этот раз я решил действовать наверняка и даже разрешил Молчуну с Проклятым Богом посоветоваться. Он с себя заклятие снял, а мы с Водником чем хуже?       Пришли мы с Молчуном к Кащею за советом, а он и говорит: „Время поджимает, господа, Яга скоро дите рожать будет, а вы Птица поймать не можете! Учует ведь Феникса, поймет весь расклад и такое устроит, что вам лучше сразу повеситься. Вымотайте Птица желаниями до последнего. Куда он полудохлый от вас денется?“ На том и порешили.       - Феникс?       - А?       - Давай на моей свадьбе расстанемся, — ворвался в мои мысли мрачный Молчун. — Не могу я так больше!       Все сделаю так, что Птиц не в курсях останется, только оставь уже нас в покое.       - Да ну, — не поверил ему я. — И как ты меня без шума и гама на волю отпустишь?       - Душу наизнанку перед Ягой выверну на Летучем Корабле, а ты вылетишь и спалишь его к чертовой матери. Шум, гам, пожар, грохот… кто тебя разглядит?       - Братья твои и Яга.       - Братья счастливы будут до безумия, а Яга — наш человек, ни за что тебя Птицу не выдаст, — сказал Молчун, и я понял, что он прав.       План сработал без сучка и задоринки, так что пока народ на Ягу с Молчуном (который не помер, только потому что Яга рядом стояла) и рухнувший корабль дивился, я благополучно в небо свалил. Вернулся и принялся в положительных эмоциях и волшебном огне греться. О-о-о-ох, как мне в искрах Летучего корабля хорошо было. Только недолго. Тоска-печаль Птица моего ненаглядного мигом меня в чувство привела. Я аж прям разозлился. Чтоб ему в пустыне сто лет обретаться! Любитель, блин, рыдать и всякую мрачную фигню придумывать. Водник, что с него взять? Вечно в слезах меня утопить пытается, страдалец хренов.       Где он сейчас, интересно, прячется? Всплески счастья по лесу вывели меня на след, и чем больше счастья получали люди, тем меньше сил оставалось у Птица. Замечательно. Просто прекрасно! Я шел за ним по пятам и старался не отсвечивать. Он нервничал все сильнее, понимая, что я ему в затылок дышу, но почему-то сбегать не торопился. Это было странно. Очень странно.       Я аж сам занервничал, когда Птиц в глухую чащобу человеком поперся. Только решил к нему на плечо сесть, а он как заорет мистическим голосом да во всю глотку! Меня ударной волной к земле прибило и дух из тела вышибло. Лежу, дышать нечем, голова кругом, в глазах звезды. Не пойму даже, птица я или человек. Едва оклемался, глядь, а вокруг меня — вода. Озеро — не озеро, а лужа знатная. Синяя. И я в ней по горло сижу. От же, блин горелый! За что мне это? За что?! Ну почему мне в суженые Водник истеричный попался? Зачем так орать-то было? Да еще и в лужу превращаться.       Я задумался и резко повеселел. Чего это я, в самом деле? Все, что ни делается, делается к лучшему, а из всего надо выгоду извлекать. Умер любимый? Подумаешь! Как умер, так воскреснет. Феникс я или где? Зря, что ли, в умнике Молчуне тыщу лет обретался? Улегся на водную гладь спиной, закинул руки за голову и уставился в небо, не обращая внимания на ласковые объятия. Только пару раз по призрачным мокрым рукам надавал, дабы не лезли, куда не надо, и малину мне не портили.       - Феникс, а ты любимого своего спасать будешь или как? — присел на мое человеческое плечо маленький ангел. Наконец-то! Не прошло и года. Посол от Богов, значица, с проверкой приперся. — Бог ждет твою молитву, если ты не в курсе.       - Не буду я ничего просить, — щелчком скинул ангела в озеро я. Он выбрался из воды и завис у меня перед носом. — Надоел мне Водник со своими слезами, истериками и страданиями хуже горькой редьки.       - Как это надоел?! — растерялся ангел и встопорщил крылья.       - Разлюбил я его, — сказал я и принялся выбираться на берег. — Пусть лужей остается.       - Ты что! Да ты… ты… — сжал кулачки ангел. — Да он ради тебя себя отдал! От любви освободил! А ты!!! Курица неблагодарная!       - Чего ты от меня хочешь, я не пойму? — выбрался на берег я. Вспыхнул огнем, одежду высушил и присел так, чтобы ноги в воде были. — Водник меня освободил, так что я теперь — птица вольная: кого хочу, того и люблю. Передай Богу, что все кончено. Отныне все по-другому будет. Водная стихия без головы, а Огненная без сердца. Ох и повеселимся! От души!       - От души? — побелел ангел. — Это как?       - Как в начале времен, помнишь? — прищурился я и кинул в него огненный шарик. Ангел увернуться не успел, так что пара искр ему крылья знатно подпалила. — Ха-ха-ха! Теперь ты тоже Огненная птица, посланник.       - Я Богу пожалуюсь! — хлюпнул носом ангел, со слезами на глазах разглядывая обуглившиеся перья на своих крыльях. — Феникс, ты с ума сошел? Я же тебе ничего плохого не сделал! Я ж помочь хотел! А ты!       - А что я? Сердца у меня нет. Водяной дух лужей у моих ног плещется. Кто меня теперь остановит? Кто огонь в моей душе притушит? Успокоит меня? Развлечет? Приласкает? Кто, а? Ты?       - Нет! — мигом вернул себе крылья ангел. Отлетел подальше. — Слушай, Феникс, а давай я тебе помогу?       - Не нужна мне твоя помощь! И Птиц не нужен. Мне и так хорошо, — побулькал в воде ногами я. Рябь, что пошла было по синей поверхности озерца, немедленно исчезла, а я едва сдержал улыбку. Эх, глупое ты мое сердце! Потерпи, и будет нам с тобой счастье.       - Феникс, — уселся на мое плечо ангел. — Не вредничай. Нам без Птицы Счастья никак нельзя. Вернуть его надобно.       - А я тут при чем?       Ангел помрачнел, почесал ногой ногу и перелетел с правого плеча на левое. Я независимо выпрямился, с трудом удерживая себя в руках. Сколько можно намекать?! Тугодум, блин! Ждать же невозможно! Взорвусь ведь и все испорчу.       - Феникс, а давай ты Бога попросишь, а я сделаю так, чтобы это было в последний раз.       - Это как?       - Понимаешь, какая штука, — смутился ангел. — Бог давно вас простил, только повода сделать это официально не было. А тут такое событие! Вопль Птаха только глухой бы не услышал. Ты взмолишься изо всех сил, так, чтоб от всего сердца, а я прямо Богу в уши твои слова направлю, ну и…       - Ты это на что намекаешь? — возмутился я. — Ты вообще понимаешь, о чем просишь?! Я ж сгорю тогда! Ну, нет, помирать мне рановато. Знаешь, как в огне гореть больно?! Щас тебя спалю, чтобы глупости всякие не предлагал!       - Феникс, не искри, — примирительно поерзал на моем плече ангел. — Ну хочешь, я вас Вечными сделаю?       - Богами, что ли?       - Мелкими, — потупился ангел. — На обычных сил не хватит. Но это же лучше, чем вот так, порознь, без любви, век за веком коротать.       - Мы и сейчас бессмертные, — принялся торговаться я. — Две стихии, помнишь?       - Феникс, — помрачнел ангел, — не дави на меня! Соглашайся, пока я не передумал. О Воднике подумай, который сейчас лужей у твоих ног плещется. Ты же его целую вечность любил.       - Люблю, — автоматически поправил ангела я, выдергивая из его крыла перо и ныряя в синюю воду с головой.       - Ах, ты, обманщик! — возмутился ангел, да только поздно.       Договор дороже денег. Любовь важнее гордости. Счастье любимого ценнее всего на свете. Вспыхнул я звездой, растаял паром от моего жара Водник и крикнул в небо вместе со мной:       - Верни нас друг другу, Господи! ВЕРНИ!!! Нельзя наказывать за любовь. За что угодно можно, а за нее — нельзя.       Свет погас, мир затих, я упал на траву, а рядом со мной присела Смерть. Сколько раз мы с ней виделись?       - В последний раз, Огневик, — улыбнулась мне Смерть. Бр-р-р. Жуткое зрелище. — Мы с тобой видимся в последний раз.       - А со мной? — возник за ее спиной Водник.       Я вскочил на ноги и рванул к нему прямо через Смерть. Сколько можно ждать? Терпеть? Молчать?!       - И с тобой тоже, — покачала головой Смерть, но я этого уже не заметил, потому что утонул в любимых глазах с головой.       - Никогда больше ради меня ничем не жертвуй, — обнял меня Водник. Всхлипнул в ухо, закрутил в снежной метели, поднял в небо и пролился на землю дождем. — Я же без тебя жить не могу!       - Хватит рыдать, глупый, — рассмеялся я, целуя его все жарче. Изгоняя печаль и прошлое, поднимая к звездам паром и вспыхивая вместе с ним Радугой. — Теперь мы вместе. Навсегда.       - ДА. Кажется, это сказали не мы, но нам было все равно. Главное, что это правда.

…

      Бог сидел на пеньке, гладил белку и смотрел на то, как сплетаются в небесах Тридевятого Синяя Птица и Огненный Феникс, раскрашивая мир в цвета радуги.       - Теперь мы от тебя свободны? — спросил его Кащей, возникая рядом с ним в обнимку с Серым Волком.       - Да.       - А мы свободны? — спросил Молчун, возникая по другую сторону в обнимку с братьями.       - Да.       - А мы? — закружили вокруг них летне-зимнюю бурю Фрост с Лето.       - Да.       - А я? — спросила Смерть, возникая прямо перед Богом.       Он поднялся, улыбнулся и вручил им по книге. Огромной, тисненной золотом книге в кожаном переплете. Посмотрел на Смерть и сказал:       - Пока о вас помнят, пока вас любят, пока Феникс и Птица Счастья пляшут танец любви в небесах вашего мира, ты, Смерть, свободна. 29.04.15 P/S На закуску — Рождение Горынюшки-младшего=) )) )       Сколь живу годков на свете белом, все не устану удивляться чудесам чудесатым. Когда мне достался такой супружник активный, у которого шило в заду заместо двигателя работает, то даже и не подозревала, сколь весело с ним будет время проводить. Даром что Молчун! Кстати, это он в составе Горынь все отмалчивался, а вот как отдельный экземпляр очень даже разговорчивым оказался. Не соскучишься с ним.       Вот поди ж ты, тысячелетний дракон, а ведет себя мальчишка мальчишкой. Я тоже не отстаю, рядом, как тот кузнечик, скачу! Мы с ним и варанов на Комодах за хвост дёргали, и ступу мою модернизировали (теперь у нее есть функция сброса незарегистрированных пассажиров), и в огромных воздушных пузырях ныряли на дно морское, позырить на чудеса подводные, и ковер-самолет у пьяного Хоттаба угнали (хотя долго потом ржали над собой: на что он нам нужен, раритет этот, молью трахнутый?). Когда ж старичок, бедолага, вновь напился, только теперь уже с горя, завернули его в тот ковер и порталом домой отправили, в Самарканд. Хотели иллюзию сделать, типа в бутылке вновь оказался, но потом решили не издеваться над болезным, оставили досыпать так, да еще и антипохмельного зелья в кувшинчике ему припасли на утреннюю пробудку.       Интересная картинка нарисовалась, по ходу дела. Моя метла поначалу Молчуна на пушечный выстрел к себе подпускать не хотела. Зато избун сразу признал за старшего и все приказы на ать-два исполнял. Правда, и с метлой мой благоверный нашел общий язык. Не сразу, конечно, но со временем опытным путём он выяснил, что, как всякое создание женского роду, подношения она больно любит. И давай Молчун таскать ей ветки всякие зеленые да пахучие. Она фыркала первое время, а на сибирьковых свежих сдалась. Надо было видеть, как распушилась сразу. Бери ее и угоняй, хоть на край свету! Паразитка продажная!       Короче, жизнь била ключом, даже несмотря на растущего внутри меня наследника. Мы с Молчуном оба чувствовали, что дитятко непростое на свет божий явится. Магический фон малыша муженёк чувствовал даже на расстоянии. Только расшифровать его до конца не могли: ни он, ни я. Дитятя явно сюрприз нам какой-то готовило. И вот только благодаря беременности моей я увидела Молчуна еще с одной стороны. Он вроде смеялся, шутки шутил, как всегда, а сам нет-нет, да и мазнет по мне тревожным взглядом. Видать, все мужики такие полохливые, когда дело до деток доходит.       Хоть и магом был сильным, и не один день на свете прожил, а все же волновался за нас с маленьким: ночами не спал, все изобретал какой-то расчудесный эликсир для рожениц. Одна беда. Испытать его не на ком было, окромя зверушек лесных. Сколь не уговаривал и человечек, и нелюдь разную на сносях опробовать средство — ни одна живая душа не согласилась. Все предпочитали своими, проверенными методами пользоваться, или по старинке, с охами да ахами, деточек на свет божий являть. А мне не решался давать. „То, — говорит, — что ежихе помогает, не значит, что тебе поможет. Магия, опять же, совпасть должна с детской“.       Я-то не рвалась. Чай, не впервой. Он - маг. Да и я ворожбой ведь не зря весь свой век промышляла. Уж сможем дать себе рахубы в нужный час. Весь век не прохожу с рюкзаком впереди. Разрожусь и без эликсира. Но любый мой выразил желание на родах присутствовать и подсобить благому делу. А я даже слова супротив не сказала. Почему бы и нет? Кто ж еще, как не оба родителя, должны первыми потомство встречать?       Жизнь била ключом. Только в последний месяц я чуть потише стала себя вести, когда уж и земли из-за живота разглядеть не могла, не нагнувшись. Но чувствовала себя великолепно и капризами, типа, принеси мне того, не знаю чего, не страдала. Как говорится, ничто не предвещало…       Я сидела в лаборатории в своем любимом кресле и листала „Наука и жизнь“, пытаясь отделить зерна от плевел, Молчун все же не оставлял попыток: совершенствовал волшебный эликсир для предстоящих родов, а параллельно с ним сыворотку правды. Носился мой милый метеором по лаборатории и бубнил себе под нос „Говорят, мы бяки-буки…“, а я между делом любовалась на его мужественный профиль. Не выходило у него что-то там с сывороткой. Она действовала, но как-то неправильно. С пробуждением либидо. Так, что испытуемый готов был и указатель придорожный изнасиловать, признаваясь ему в своих самых потаённых эротических фантазиях. С этим нужно было что-то делать.       Свою идейку с мухоморовкой я давно Молчуну подкинула, обсосали ее с двух сторон, вот он и пыхтел, пытаясь свести все к общему знаменателю и устранить нежелательные побочные эффекты. Меня к производству оной близко не подпускал, чтоб парами не надышалась и не навредила будущему наследнику. А я и не рвалась. Подумаешь! Не больно-то и хотелось. Косилась, конечно, в ту сторону одним глазком из-за журнала. Хотелось к процессу ручку приложить, но не лезла. Зарок ведь давала. Мамой клялась. Мой Молчун, по-видимому, к тому времени сам паров уже здорово нанюхался, потому как вопросы из него дурацкие полезли:       - Яга!       - Ась?       - У меня встал вопрос.       - Только вопрос? Больше ничего? — не преминула поддеть.       - Фу-фу-фу… Пошлячка! Так вот, мне тут мысль одна покоя не даёт.       - Слава богу! Не одна я тебя достаю.       - Не перебивай, когда с тобой твой мужчина разговаривает! — типа грозный дракон.       - А ты на беременную голос не повышай. Это, знаешь ли, чревато, — захихикала, а у самой вдруг в голове „дзинь“, и в животе повело, кольнуло знатно. Даже растерялась слегка, погладила его, в надежде, что рассосется. До родов-то еще неделя была по срокам. Эликсир, опять-таки, не был опробован. А Молчун продолжил вещать и ухом не вести, словно ничего не почуял. Бывало у него такое, когда здорово чем-то увлекался. Никаких изменений в магическом фоне даже у себя под носом не замечал.       - Яга! Ты дашь мне сказать?       - Я вся — одно большое ухо.       - Хм… Ладно. Я вот о чем. Птенцы вылупляются из яиц…       - Тоже мне, новость…       - Погоди. У Ворчуна с Нагайной опять-таки детки из яиц вылупились.       - Эт ты мне сейчас Америку заново открывать вздумал?       - Яга, будь серьезней!       - Ну-ну! Удивляй меня дальше.       - Я-то с братьями тоже из яйца рожденный. А ты сейчас моего ребенка носишь. Вот я и хочу узнать…       - Не стану ли я яйца нести? Молчун! Да ты никак с дуба рухнул?! Ты где-то яйцеклад обнаружил, когда самолично на мне исследовал все тонкости строения женского тела?       - Я тогда не об этом думал.       - В тот момент за тебя вообще нижний мозг думал. Но все же?       - Не. Яйцеклад мне там точно не встречался.       - Тогда о чем речь? В несушку я точно не превращусь. И наследника тебе рожу по-человечески, — тут наследник так здорово запросился наружу, что ясно стало: не отверчусь. Придется до срока рожать.       - А если не устраивает такой способ рождения, так тебя за твои рога тут никто не держит! — съязвила, как положено приличной, занудной женушке.       - Погоди. Не бурчи, — эскападу с рогами Молчун предпочел пропустить мимо ушей, что на него совсем не похоже. — Лучше расскажи, в каком положении рожать собираешься?       - А в каком зачинали, в том и рожу, — ляпнула, не подумавши, и только по его озадаченному молчанию поняла, что сказала. Учитывая, какие эксперименты мы в пору зачатия в постели проворачивали, это было бы несколько проблематично. Но не отказываться же от своих слов!       - И тебя придержу рядом, чтоб ощутил всю прелесть момента, — вновь захихикала. — Что одну и ту же тему десять раз обсасывать? Мы ж уже все с тобой раньше обговорили. Ты сам мне статью о родах в воде подсуетил, сам убедил в их пользе для нашего наследника, сам с Водяным договорился?       - Подсуетил. Убедил. Договорился.       - Он нас на озере примет?       - Примет.       - Русалок любопытных разгонит?       - Разгонит.       - Манефа с кикиморой обещались подстраховать ежели чего?       - Обещались.       - Дык, какого лешего ты тут Ваньку-дурака из себя оформляешь?       На этой фразе он завис, явно не зная, что ответить, чтоб не обидеть. Потом присмотрелся повнимательней и разродился:       - Ты меня сегодня еще не кормила, не поила, а уже пытаешься мозг поиметь? Яга, это на тебя не похоже. Колись давай, что происходит?       - Тебе не понравится.       - А может, я сам решу, что мне понравится, а что нет?       Вижу, что милок мой уже явно теряет терпение:       - Рожаю я.       - Не понял… Как рожаешь? — замер он да прислушался. — И впрямь рожаешь.       Молчун аккуратно отставил в сторону колбу с недоваренным драгоценным снадобьем. Потом почесал затылок, решительно затолкал ее в сейф — видать, от греха подальше — и повернулся ко мне:       - Мдя-я-я-я… Пару минут назад почуял изменения в магическом фоне, но грешным делом решил, что показалось. Ты ж сидишь вся такая беззаботная и радостная, — подошел ко мне, прикоснулся губами ко лбу и, умостившись на подлокотник кресла, приложил руку к животу. — А ведь говорила, что у нас есть неделька в запасе. Я кикимору отпустил с твоей сеструндией в Лапландию за морошкой. Нагайна с Ворчуном в турне поехали к Нагам, Василиса с ними, в качестве тяжелой артиллерии. Человечкам-повитухам доверить вас с наследником не могу. Вдруг выброс магии какой? А они такие хлипенькие. Шандарахнет дитёныш наш по ним — ни один некромант потом косточек не соберет. Может, и впрямь подождешь с недельку? — подмигнул лукаво. Змей! Любимый.       - Я-то сколь хошь подожду, а вот дитятко твое большим терпением не отличается. В дверь ломится так, что мне уже обеспечен заворот кишок, — поспешила „успокоить“ горе своё луковое.       - И что теперь делать? — бровями поиграл, а в глазах все равно тревога мелькает.       - Ворота открывать и принимать гостей!       Отвернулся, бубнит себе под нос:       - Чтоб я еще раз! .. На бантик завяжу…       - Милый! Я не ослышалась? Ты что-то о бантиках там говорил?       - Да… Синий, говорю, нужно было подготовить, — выкрутился благоверный. А меня смех разбирает.       Хочется просто подразнить его.       - Воды… — прикрыла глаза, кисть на лоб откинула, приняла вид чуть ли не умирающей. Не одному ж ему представление разыгрывать? Вроде повёлся.       Не успела бледность благородную, синюшную на себя нагнать, как он уже несется с кружкой воды в руках. Притормозил. Хлопнул себя по лбу рукой. Помчался обратно. Тащит снова, но оттуда уже пар валит. Видать, чайку плеснул. На ходу хлебнул. Обжегся. Выматерился. По губам себе нашлепал. Снова развернулся и исчез. Вернулся быстро, но половину на ходу расплескал. Подскочил ко мне, за руку взял и тут же залпом всю воду выхлебал. Потом смотрит в кружку, на меня, снова в кружку и:       - Прости. Не донёс… —, а у самого чертята в глазах скачут.       Вновь с места сорвался, чудо моё любимое. Только колпака шутовского на голове не хватает. А я от хохота гнусь и вслед кричу:       - Ты не забыл, что нам порталами пользоваться нельзя? До озера далеко, а пешком не дошлепаю. Да и ступа меня вряд ли сейчас выдержит.       - Так у меня с Нагай-птицей договор заключен. Как только ты рожать соберешься, а ты уже собралась, я тотчас блюдую ей, и она нас относит к озеру. Ща звякну нашему транспорту, — сменил траекторию движения Молчун и взялся названивать по блюдофону самой распоследней модели, да еще и им же самим усовершенствованной.       О чем они там поначалу разговаривали, я даже не прислушивалась, а вот потом, когда Молчун зубами заскрипел, волей-неволей ушки на макушке встали.       - Ты что ж это, перьевой мешок, кинуть меня вздумала? Где я, по-твоему, сейчас иного перевозчика найду?       - Ничего не знаю. Договор был через неделю лететь, — проскрипела вредная птаха в ответ. Такой нежданчик от нашего наследника никого на месте не застал.       - Сейчас всё равно я далеко. Ко времени не поспею. Ищите другого помощника, — щелкнула клювом Нагай-птица и отключилась.       Акушер мой, ни слова не говоря, давай тому же Хоттабу наяривать. Ему через портал к нам со своим ковром-пылесосом… тьфу… самолетом, что до ветру сходить. А тот и лыка не вяжет. Знай себя за куцую бороденку дергает и требует еще вина. Молчун прервал с ним связь и вновь по блюдофону кого-то набрал, да только вызов впустую ушел. Тут уж мой благоверный слегка разнервничался. Да так, что блюдце из рук уронил. Два раза… Со всей дури… Кинул мне через плечо:       - Я сейчас… — и рванул на двор. Через минуту загрохотало что-то, белым пыхнуло за окном. Я аж рожать забыла, так любопытно стало, что там происходит. Голоса какие-то послышались. Покряхтела, попыхтела, но с места насиженного поднялась, к окошку подошла и распахнула его. А там… Горыня. Трехглавый. В полном составе. Озадаченный. Совещается:       - Помогите, братцы! .. — это мой, получается, группу поддержки себе набирает: народ на променад агитирует. — Я ж один не справлюсь! Нужно Ягу к озеру перенести.       - Не, ну ты даёшь, — хихикает Говорун, почёсывая тыковку, а Ворчун ему вторит. Говорун же дальше язвить продолжает, ирод лазоревый:       - Значит, Яга уже вовсю рожает, а ты ее к нам на спину взгромоздить вздумал? Щаз! — переглянулись меж собой эти заразы. — А ну как сверзится с высоты? Моя нервная система таких потрясений не выдержит. Или возьмет, да и родит прям на нас? Кто ей поможет, если мы в это время крыльями махать будем да курс держать? Тем более, в женской физиологии я разбираюсь, как коза в бананах. Мой Трандуил… гм… мужчина все-таки. Вон, Ворчун у нас — многодетный папаша. Может, он и поработает консультантом по ходу дела? — кивнул на братца.       Ворчун аж хвост поджал, сделал глаза, как плошки, и себе давай отнекиваться:       - Не-не-не… Во-первых, мне Нагайна по кумполу настучит, ежели я посмею Яге в такое место хоть одним глазком заглянуть. Дружба дружбой, а мужья врозь. И, во-вторых, я тут тоже бесполезен. Специфика у нас с Нагайнушкой своя, сам понимаешь. Так что, Молчун, братец, донести Ягу до озера мы не отказываемся, но ты уж как-то постарайся уговорить ее дотерпеть до места и нас с Говоруном криками резкими не смущать.       - Да вы никак пообалдели оба? — возмутился на такие речи Молчун. — Вы что, Ягу не знаете? Да она ни в жизнь не покажет, даже если ей и впрямь туго будет! А времени у нас в запасе немного совсем. Донести до озера по-любасу успеем. Ждите здесь. Я сейчас котомку с необходимым прихвачу да Ягу приведу. Тут же братцы распались натрое, и Молчун на всех парах дернул в лабораторию.       Заскочил весь такой радостный:       - Милая, транспорт готов. Ты рожать не передумала?       - Ну, раз и транспорт готов, и ты, то на кой-ляд мне отступать? Да и наследник, чую, совсем не против сменить обстановку.       Рассмеялся Молчун, цапнул котомку со скамьи, меня на руки подхватил и поволок на улицу. А там браты его с ноги на ногу переминаются, на меня глазами хлопают.       - Ну что, орлы? Готовы к психическому рейсу? — не преминула поиграть у них на нервишках. Яга я или где?       Ворчун что-то себе под нос пробубнел, а Говорун наоборот, расслабился и разулыбался:       - Раз ты, Яга, шутить изволишь, знать, наш рейс не такой уж и психический выйдет. Только вот как тебя нести будем? На спине-то ты вряд ли удержишься со своим шариком, — скосил глаза на мой живот.       - А нечего ей на спине делать, — тут же подал голос Молчун. — Лапы нам на что? Или ты ими уже разучился пользоваться? В лапах и отнесем. Сообразительного муженька я себе отхватила! Прям не нарадуюсь. Вот рожу и нарадуюсь. Поскорее бы!       Передислоцировали Горыни меня к озеру быстро, трепетно держа впереди себя в могучих лапах, как в колыбели. Обошлось почти без приключений. Только из-за ветра, неизвестно откуда взявшегося, пришлось на бреющем лететь. Поломали Горыни пузом своим пару сосенок. Такое им в этой ипостаси, что слону дробина. Приземлились на бережку у нашей любимой с Молчуном заводи. Только я ногами на землю ступила, Горыни мои вновь растроились. Молчун рядом стал, а Ворчун с Говоруном ручками помахали, пожелали счастья в личной жизни и, стребовав обещание немедля блюдануть о результатах, смылись порталом. Оставались мы с благоверным моим недолго одни. Озерная гладь заволновалась, кругами пошла, и на глаза нам показался сам хозяин — Водяной. Рукой в тине зеленой повёл, пальцами прищёлкнул, и рядом с ним из воды показалось что-то вроде ложа из листьев кувшинковых. Хозяин озёрный сделал жест приглашающий, поклонился безмолвно да вновь сгинул в своих глубинах, наконец оставив нас наедине.       Угнездил меня Молчун на то ложе прямо в одежде и сам в портках в воду зашел. Не нагишом же дитятко встречать? Какое у него тогда о родителях мнение сложится? А обсохнуть — дело недолгое. Шепнул заклинание, и ни росинки на тебе не останется. Дитятко наше как раз просигналило настойчиво, что готово выйти в открытый космос. Боли я не чувствовала, ворожба моя спасала от такого побочного эффекта, но кайфа от его передвижений внутри тоже не ощущала. А еще наследник силушку свою волшебную излучал, как сверхновая.       - Чуешь, Молчун, как от дитяти магией шибает? Без пяти минут папашка гордо выпятил грудь, что тот тетерев на токовище, и разулыбался:       - Как же не чувствую. Хороший потенциал у нашего наследника. Только как же его уговорить не буянить здорово и поскорее выбраться наружу? — озадаченно почесал муженек свою тыковку. — Может, спеть чего? Или давай, мяса принесу? Нас с братьями из яйца на мясо выманивали.       Как-то неправильно подействовала на меня его болтовня. Тут же захотелось чего-то съесть, сама не знаю чего.       - Мяса не хочу. Хочу апельсин и капусты квашеной.       Он посмотрел на меня, как на дитя малое. Даже по голове погладил:       - Это я тебе потом дам, а пока надо сына выманить. Сам он, по-моему, в ближайшую пятилетку выходить не собирается. Видно, ему в тебе хорошо? Оно-то, конечно, понятно. Мне в тебе тоже ого-го как хорошо было.       Я невольно фыркнула:       - Нашел о чем сейчас, да еще практически при сыне, вспоминать. Может, ты его вообще уговоришь там остаться?       - Ну, а че? Правильные ориентиры ему даю. Зато нормальный мужик будет, не то что некоторые. Не будем в моего брата пальцем тыкать.       - Ай-яй-яй… Дорогой, ты о толерантности слыхал? Что тебе наши голубки плохого сделали?       - А я чо? Я ничо… ничо… Но это не значит, что надо их поголовье увеличивать. Ладно, не отвлекайся. Давай-ка лучше делом займемся. Сейчас гляну, что там наш сынок поделывает? — включил повитуху мой любимый. Наклонился надо мной и замер.       - Ты не молчи, рассказывай! — ничего не видела из-за живота, но хоть как-то старалась проконтролировать процесс.       - Тебе анекдот или о погоде? — ожил Молчун.       - Балда! Головку видно?       - Какую из них? Моя так вообще от страха на неопределенное время спряталась, — зубоскалит муженёк.       - Это ты сейчас ее не найдешь. Поглядим, что она тебе через месяцок запоет.       - Что? Целый месяц без сладенького? — молчуновы обалдевшие глаза нужно было видеть! — Мы так не договаривались! Да через месяц мои перепелиные начнут греметь, как царь-колокол. Может, что-то раньше придумаем? — скорчил жалобную мордель.       - Кто о чём, а голый о бане! — чувствую, что аж нога задергалась, так захотелось его за несвоевременность пяткой лягнуть. — Кашпируй там давай! Не отвлекайся!       Молчун спохватился и вновь переключил внимание на предмет нашего ожидания:       - Сынок, родименький, выходи. Заждались мы уже тебя, — обратился он с приветственной речью.       Чувствую, внутри что-то здорово заворочалось.       - Ой-ой-ой! Ты куда? — завопил муженёк.       - А-а-а-а-а-а! … Что случилось? — и себе ору.       - Дитныш наш наружу выглянул, головой помотал и вновь скрылся. А теперь из тебя хвост торчит. Зелёный.       - Ёшкин-матрёшкин! — вспоминаю азы анатомии и физиологии и понимаю, что трындец подкрался незаметно.       - Что происходит? — трясёт меня за ногу Молчун.       - Хвостом вперед лезет? Нужно развернуть!       - Кого? Тебя?       - Балда! Его!       - Ш-ш-ш-ш-шта?! — брякнул челюстью о пол мой обалдевший помощник. - Яга, милая, девочка моя, как ты себе это представляешь? Не коня ведь на дороге и не корабль, а дитя! И где? У него руля нет!       - Носом он вперед должен идти, а не хвостом.       - Выходит, я должен его уболтать обратный разворот сделать?       - Да! И как можно скорее! — окончательно разозлилась я на своих мужиков. Эти танцы с бубном внутри меня не очень-то приятными ощущениями сопровождались всё-таки.       - И вообще. Или сам действуй, или передай своему наследнику, что если он сейчас же не развернется, я вообще его родить отказываюсь!       - Стоп! Яга! Не буянь. Сейчас я все устрою.       Наклоняется надо мной, смотрит в глаза молча, пристально, обнимает за шею одной рукой, а вторую на живот кладёт. Расслабляюсь. Прикрываю глаза. Чувствую, как по телу искорками побежала его сила. Дышу глубоко.       - Хорошо? — шепчет неслышно, одними губами, целует легко, почти не касаясь. Улыбаюсь в ответ:       - Хорошо. Давно бы так.       Ничего не чувствую. Словно завороженная, наблюдаю, как Молчун спускается лицом к животу, целует его, обхватывает ладонями, шепчет тихо:       - Пойдем, малыш, мама устала, неужели ты не чувствуешь? Она же у нас маленькая совсем, а ты большой.       Прислушиваюсь к его шепоту. Чувствую, как внизу нарастает давление. Время пришло! Откидываю голову, сверяясь с ощущениями, упустив из виду своего благоверного. А он времени зря не теряет: водит рукой над животом и древнее тайное заклятие произносит, что тысячелетиями звучало из уст драконов над своими яйцами, для призвания потомства.       Будто песня в ответ послышалась: звук такой чистый и высокий от поверхности воды отбился, после чего кокон из нитей силы завертелся вокруг нас, осветил округу золотым сиянием, мягко приподнял меня над поверхностью озера. Вдруг словно со стороны нас увидела. Я нависаю над водой. Молчун стоит рядом. А между нами появляется шар, внутрь которого втягиваются нити кокона. Мгновение спустя на руки Молчуна опускается маленький зеленый дракончик. Трёхголовый. А я вновь оказываюсь на ложе из листьев.       Молчун с восторгом смотрит на юного Горыньку, но не успевает ничего сказать, как наше милое чадо чихает на него пламенем. Да так, что мужа на берег выносит. Пока офигевший папочка приходит в себя и возвращает утраченный дар речи, ко мне поворачиваются три милые мордашки. Две просто молчат, а одна улыбается и задорно подмигивает. — Опять три в одном? — вырвалось.       Смотрю на Молчуна. Он весь в песке с головы до ног, рассматривает свое чадо и тоже глупо лыбится. А я не выдерживаю, смеюсь облегченно:       - Как же мне везет на трехголовых Горынь! Сын весь в тебя. Такой же зелененький и симпатичный! Мой любимый осматривает себя и чмыхает носом:       - Вот как раз в настоящий момент симпатичностью от меня за версту несет. Весь чёрте в чем! Хорошо, хоть сынуля мне волосы на голове не спалил, а то б ты в мужья получила лысого красаф-ф-ф-фца.       Я смеюсь, выбираюсь на берег, а Молчун подходит с дитятком, выдыхает на всех нас огонь магический, очищающий, после щекочет мелкого Горыньку по пузику, и тот вмиг оборачивается обычными человеческими дитёнышами. Едва успеваем их подхватить. У меня на руках оказываются два сыночка, а у Молчуна пускает пузыри маленькая зеленоглазая дочурка. Она хватает папочку за нос и звонко смеется. Супружник мой расплывается в глупейшей улыбке. А у меня от счастья слезы на глаза наворачиваются.       Смотрю в голубую высь и мысленно благодарю Птицу Счастья: „Спасибо, Птыц!“ А через секунду слышу в ответ: „Обращайся! ..“