Folie a Deux

В памяти у Томаса навсегда отпечатываются эти багряные пятна крови. Он бежит в комнату. Бежит так быстро, как только может. Наверх. По лестнице. Там звуки какие-то пугающие. Подозрительные, глухие, хлюпающие. Хватается ладонью за дверной косяк, чтобы не удариться, чтобы не влететь в дверь просто. И замирает. Каждое последующее движение — медленное. Он ступает по скрипучему полу будто в трансе. Смотрит, смотрит, взгляд не может отвести. Оно приковывает внимание, оно впечатляет и поражает сознание. То, что видит Томас, не просто меняет его представления обо всем мире разом, оно врывается в его жизнь, тянет склизкие, когтистые лапы и пролезает в душу. То, что видит Томас, ломает ему жизнь, но этого он еще не понимает. Просто смотрит. И картина, что предстает перед его глазами не завораживает, увы. Картина перед ним плотно в сознание въедается, обволакивает и остается вместе с ним на всю жизнь. В белой, наполированной ванне лежит их мать. Ее лицо перекошено гримасой ужаса, безжизненные глаза смотрят прямо перед собой. В них столько кошмарного, что страх охватывает от одного вида. Такой животный, неконтролируемый. Панический. Почти ненормальный. Лезвие топора плотно сидит в ее голове, слегка рассекает лоб и ровно, будто так задумано, делит голову надвое по пробору волос. Мокрые волосы, кожа, заточенная сталь – все это покрыто густеющей жижей. Вишневой, карминовой, почти что черной. И вода в ванне окрасилась в цвет смерти. Взгляд скользит дальше не сразу. Безжизненные глаза матери смотрят туда. Туда — в сторону. На старшую сестру в дорогом платье из темно-фиолетовой, почти черной материи. Испачканные в крови руки по локоть, брызги на ткани. Они так привлекают к себе внимание, что игнорировать их просто невозможно. По сравнению с ними все остальное в ее фигуре сливается в общую массу. Только лишь бледное лицо, почти мертвенно бледное, выделяется из темного фона. На него она не смотрит, лишь каким-то потусторонним взглядом наблюдает за тем, что… Нет, да нет же! Не могла Люсиль этого сделать, просто не могла! Глупым мальчиком Томас никогда не был. Фантазером… Если только самую малость, но родители всячески пытались выбить из него бесполезные фантазии. Вот и сейчас понять, что произошло на самом деле, не так трудно. Он смотрит на мать, на сестру. На труп матери. На спокойную сестру. С губ срывается тихо: — Что же ты наделала… И стоит Люсиль наконец заметить присутствие в комнате еще одного живого человека, стоит перевести взгляд на младшего брата, как он неожиданно повышает голос почти до крика. Он кричит: — Что ты наделала, Люсиль?! Ее руки вымараны в крови. В крови их собственной матери. Хотелось бы в это не верить, хотелось бы представить, что все это дурной сон, разыгравшееся воображение. О, как бы хотелось! Люсиль почти моментально оказывается рядом с ним, больно стискивает когтистыми пальцами руки чуть ниже плечей. — Замолчи, Томас, — почти что шипит она, встряхивая его. — Не смей никогда на меня орать, понял меня? Из глаз дорожками слезы льются, а он все смотрит на нее своими напуганными глазами. Нет, не ее боится. Боится того, что дальше будет. Сестра выше, старше — она настоящая женщина в свои девятнадцать. Но держит крепче, чем отец, а у него рука всегда была тяжелая. Держит цепко, пошевелиться не дает. Взглядом прошивает почти насквозь. Взгляд этот страшный. Слишком спокойный, слишком неестественный. Что-то подсказывает Томасу, что не так должен смотреть человек, только что раскроивший голову своей матери. — Ты понял меня или нет? Требовательно. Без угрозы, но достаточно жестко. Он кивает часто-часто, носом шмыгает, пытается успокоиться. Его трясет, он ведь и не знает, как нужно правильно реагировать. Как должен отреагировать двенадцатилетний мальчик на смерть собственной матери? А если она умерла не своей смертью? А если ее убила его сестра? Так как же? Многие люди, прожив всю жизнь, не смогут дать ответа. Стоит ли говорить о нем? Томас не знает. Ему просто страшно почему-то. Он даже до конца не понимает, чего боится. Сначала боялся того, что с ними будет, а теперь… Теперь все кажется неразрешимым. С ее ладоней капает густая жижа, пачкает его белую рубашку. Ткань впитывает хорошо, ему даже кажется, что он чувствует кровь на своей коже. Большие капли стекают на пол, оставляют темные следы на гладкой поверхности. Люсиль не замечает этого. Она продолжает крепко сжимать брату руки. Будто хочет, чтобы он все понял сам. Он же ведь такой умный, красивый, идеальный… Так пускай поймет, объяснять она не хочет. Заглядывает в глаза и говорит совершенно спокойно. Только голос ее звучит так, словно принадлежит другому миру. — Никому никогда не говори о том, что видел. Ты ничего не видел. Мы пришли сюда вместе, а она лежала вот так. Они никогда не докажут, что произошло, если мы будем держаться вместе. Ты же не предашь меня, правда, Томас? Не посмеешь предать единственную во всем мире, что действительно заботится о тебе? Не предаст. Столько раз она защищала его от родителей. Всегда была рядом, особенно когда ему запрещали выходить с чердака. Томас не отвечает ничего, накрывает ладонь Люсиль своей, пачкается в крови моментально. Зато она ослабляет хватку. Либо только сейчас поняла, что делает ему больно, либо наконец расслабилась, удостоверившись, что младший брат на ее стороне, что он ее не выдаст. Жижа на ее ладони вязкая, на ощупь неприятная, странная. Он одергивает руку, а Люсиль наблюдает, замечает, как он кривится. Всегда боялся крови, хотя и пытается последнее время скрыть это, как-то пересилить себя. Единственный вопрос вырывается у Томаса. Совершенно непроизвольно, подумать даже не успевает, а рот уже произносит: — Зачем? На большее не хватает. Но в этом «зачем?» вся суть. Столько вопросов помещается в один: зачем она спрашивает, не предаст ли он ее, если это и так понятно; зачем она убила их мать, выбрав столь жестокий способ; зачем продолжает цепко держать его за руки, пачкая кровью пол и одежду… — Зачем?! — на лице Люсиль искренне удивление, почти преувеличенное. — Ты еще спрашиваешь? Конечно же, ради нас с тобой! Порывисто она обнимает его, прижимая его голову к своей груди. И гладит, гладит по голове. Сворачивающаяся, запекающаяся на ее ладонях жижа все еще пачкает. При любых других обстоятельствах Томаса бы точно передернуло от отвращения. Но он почему-то никак не реагирует на то, что темнеющая кровь остается на черных волосах. Он обнимает сестру, щекой к ней прижимается. Ему кажется, что это как-то защитит, спрячет, поможет избежать убийства, последствия которого настигнут рано или поздно. — Я сделала это, чтобы защитить нас. Чтобы защитить тебя. Я пойду на все, что потребуется, чтобы тебе никогда ничего не угрожало. Сделаю все, чтобы ты был в безопасности. Мне никто помешать не сможет. А тот, кто посмеет встать между нами, умрет точно так же, как наша мать. В ушах Люсиль все еще звучат последние слова той, чей безжизненный труп теперь лежит в окровавленной ванне. «Вы оба настоящие монстры!» Такое вряд ли забудется. Почти с каким-то удовлетворением она понимает, что больше не осталось никого, кто бы мог запретить ей находиться рядом с этим мальчиком. Ее могут назвать больной, безумной, но его она никому не отдаст. Он принадлежит только ей. Ее идеальный Томас. Из всех слуг у них остались только старая кухарка да горничная с мужем, но в личные комнаты они никогда не поднимаются, если специально не позвать или не попросить что-то принести оттуда. Люсиль знает это хорошо. У нее есть столько времени, сколько ей необходимо. Руки она отмывает от запекшейся крови все в той же ванне, в которой лежит их мать. Томас смотрит чересчур спокойно, наблюдает. И изнутри должно пробирать чувство отвращения, но этого почему-то не происходит. Люсиль погружает руки по локоть в ванную, поворачивает голову и широко улыбается. В этой улыбке есть что-то ненормальное. Хотя бы сам факт ее существования. Люди не улыбаются, когда рядом с ними труп. Люди не улыбаются, смывая кровь с рук. Люди не убивают собственных матерей. — Хочешь знать, что она сказала перед смертью? — спрашивает Люсиль тихим, вкрадчивым голосом. Она даже не поворачивается, смотрит на ржавеющий кран перед собой. Томас молчит, ждет. Она говорит: — Она сказала: «Вы оба настоящие монстры!» Ты считаешь меня монстром, Томас? — Нет, — жестко и уверенно. — Вот и я не думаю, что ты можешь быть монстром. Она поднимается на ноги, вытирает тщательно ладони полотенцем, на котором остаются краснеющие разводы. Не долго думая, Люсиль небрежным жестом кидает полотенце в ванну. Ее поражает абсолютная серьезность брата, она улыбается. — Переоденься в чистое и сухое. Голову вымоешь в умывальнике, эту одежду принесешь мне. Чтобы горничная не видела. Я сама отстираю. А если не отстирается, сожжем, — Томас молчит. Смотрит прямо на сестру и молчит. Ее взгляд горит, она такая живая, радостная. Она говорит: — Сделаешь? — Хорошо, — произносит он в ответ. Люсиль треплет волосы на голове младшего брата, звонко целует его в щеку и поспешно покидает комнату. А Томас остается стоять. Он смотрит на мертвую мать, разглядывает каждую мелочь, словно пытается запомнить. Картина эта приковывает взгляд, заставляет смотреть, впитывать. Ему начинает казаться, что женщина в ванне не его мать. Просто не может быть его матерью. Вот у нее слишком толстые пальцы, над верхней губой несколько черных волосков. Он стоит так близко, может рассмотреть каждую деталь. Будто по щелчку пальцев, Томас приходит в себя спустя долгое время. Он почти что убегает из комнаты, несколько раз споткнувшись. И никаких кошмаров. Совершенно. Сестра убила мать, в ванной комнате до сих пор темные пятна крови, грязная вода и труп с черепом, разделенным надвое обычным топором. И ничего. Ему не снится абсолютно ничего. Так он давно не высыпался. Спокойно, безмятежно. И Люсиль словно оживает. Она выглядит такой беспечной, красивой. Счастливой. Ровно до тех пор, пока визги служанки не разносятся по всему особняку. Он ведь старый совсем, дырявый местами. И крики в нем слышны просто великолепно. Зато снаружи — ничего. Хотя вокруг особняка так много голой земли, это глинистой, багряной, что и малой надежды не остается, что кто-то может услышать. Все переворачивается вверх дном. В поместье — язык не повернется так его назвать – прибывает полиция. Люсиль рычит на прислугу, шипит, что им следовало бы не высовываться, молчать. Теперь она хозяйка особняка. Теперь ее должны слушать. Она совершенно забывает о том, что подобным нервозным поведением выдает себя. Спускаясь по многочисленным лестницам вслед за сестрой, Томас напоминает ей, чтобы она вела себя спокойнее. Он говорит разумные вещи. Но сестра глуха к его словам, она лишь кидает в его сторону поспешный взгляд и ускоряет шаг. В холле офицер полиции уже допрашивает кухарку. Он только начал или разузнал уже все, что счел необходимым? Томас быстро замечает всех присутствующих: врача и его ученика, офицера, секретаря. Он переводит взгляд на сестру, пытаясь понять, как она отреагирует теперь. Но Люсиль слишком рассеяна. Он думает, что она не до конца понимает, что может произойти, стоит какой-то малейшей детали всплыть. Однако Томас молчит. В конце концов, это просто признак дурного воспитания — вмешиваться в разговор. Изничтожающим взглядом Люсиль скользит по прислуге, практически сразу же обращается к представителю закона: — Добрый день, господин офицер. Надеюсь, погода не застала вас врасплох. Все пропало. Томас понимает это в тот самый момент, как сестра завершает свою фразу. Теперь ей ни за что в жизни не поверят, что она не причастна к смерти матери. Не так должна выглядеть убитая горем дочь, не так. Слишком прохладно, слишком спокойно. Он стоит в стороне, остается незамеченным для всех, кроме врача, что периодически косит взгляд в его сторону. Взгляд этот хоть и краток, но довольно красноречив. Тот не из пустого любопытства смотрит, совсем нет. А еще так поглядывает на Люсиль, быстрые пометки черкает в записной книжке. Двинуться с места Томас не может. Он стоит рядом со старым, разваливающимся креслом у стены. Разговор он не слушает, но основная суть и так ясна. Офицер задает какие-то вопросы, Люсиль сбивчиво что-то отвечает, секретарь поспешно записывает. Спустя некоторое время врач и его помощник удаляются. Возвращаются они уже с трупом. Нет, они не несут распухшее тело в руках. То, что некогда было леди Шарп, завернуто в плотные простыни в несколько раз. Томас сразу понимает, что это труп. На то ведь много причин. Да и сильный резкий запах выдает моментально. — Где вы были в ночь совершения убийства? – доносится до Томаса голос офицера. — В своей спальне, разумеется. Врет Люсиль плохо. Или недостаточно хорошо. Хотя в сущности то, что она скажет, не имеет никакого значения. По услышанным отрывкам разговора Томас понимает, что кто-то из прислуги видел, как она пыталась избавиться от кровяных следов на одежде. На какое-то мгновение он встречается с сестрой взглядами. Она смотрит на него, как на ребенка. На того, что необходимо защитить. На того, кто ничего не понимает. Его бы сильно оскорбило подобное, не знай он настоящей причины ее отношения. Он смотрит на нее, прекрасно осознавая, что ничем помочь не сможет. Если он начнет врать, во лжи его не уличат, потому что врет он намного лучше нее. Искуснее. Но против нее так много всего. Остается только надеяться, что они не посадят ее в тюрьму. Тогда он останется совсем один. В какой-то момент Люсиль повышает голос, почти что начинает кричать. Она говорит, что они не имеют права обвинять ее в собственном доме, что она потеряла мать и глубоко скорбит, а намеки офицера по поводу ее виновности просто оскорбительны. Потом офицер отводит Томаса в сторону, задает ему какие-то вопросы, на которые тот после недолгих размышлений отвечает. Но последний вопрос повергает его в шок. Офицер чуть прищуривает глаза и произносит, слегка растягивая слова: — Вы никогда не замечали ничего необычного в поведении своей сестры? Молчит Томас долго. Так долго, что это кажется неучтивым и неприличным. Потом он произносит то, что кажется разумнее всего. — Я не понимаю, о чем вы говорите. Простите. Только ответ его никак не помогает ей. Этот ответ ничего не меняет. Когда Томас возвращается в холл, то окончательно запутывается в происходящем. Рядом с врачом появился еще один человек. Возможно, он не заметил его сразу, хотя Томаса нельзя упрекнуть в ненаблюдательности. Возможно, тот приехал позже. Адвокат. Это выдает его манера говорить, осанка. Тот зачитывает акт, в котором говорится о необходимости позаботиться об имуществе и о судьбе Томаса, до тех пор, пока он не станет мужчиной и не сможет самостоятельно распоряжаться особняком и прилежащими землями. — Я его сестра, я о нем позабочусь! — выпаливает Люсиль чуть ли не со злостью. А дальше происходит все то, что смешивается у Томаса в голове в кучу из событий. Ему хочется сказать, что все это нечестно, что так нельзя, что так быстро все решать неправильно. Осознать, почему все происходит так сумбурно, тоже не получается. Эти люди говорят, что он проведет несколько лет в закрытой школе, что ему необходимо оправиться после потери близкого человека. Эти люди говорят, что его единственная сестра больна и ей обязательно помогут. И когда Люсиль начинает кричать, всячески сопротивляться, эти люди поступают с ней так, как с обыкновенной сумасшедшей. Что он чувствует, Томас не знает. Он не вмешивается в происходящее. Будто призрак. Всего лишь посторонний наблюдатель. И он видит. Видит то, что раньше особо не замечал, старался всячески оправдывать. Его сестра безумна. Она, конечно, не воет на луну и не пытается выломать стены, но ведь не все безумцы такие. Ее скручивают в смирительную рубашку, ей что-то вкалывают, и Люсиль меняется на глазах. А Томас все молчит. Да и что он может сказать? Эти люди, они все решили. Им все равно на мнение мальчишки, будь он хоть трижды наследником клочка земли. Наследником долгов. И тяжелой ноши в виде разваливающегося особняка. Ее уводят, почти что тащат. С ним же остается поговорить врач. Что-то спрашивает, а Томас лишь кивает или качает головой. Взглядом изучает врача, и как только тот сообщает, что больше не намерен отнимать у молодого человека время, которому еще необходимо собрать вещи, Томас подает голос. Он смотрит прямо в глаза врачу. Он говорит: — Не делайте ей очень больно, пожалуйста. Мужчина сморит из-под очков хмуро. И тоном говорит абсолютно безразличным: — Не переживайте. Мы поможем леди Шарп выздороветь. И как только ей станет лучше, вы снова увидитесь. Почему-то Томас знает, что этим словам нельзя верить. Так говорят, наверное, каждой семье, из которой забирают кого-то в психическую лечебницу. Собственные слова теперь кажутся ему глупыми. Как он мог подумать, что его просьба вообще может что-то изменить? Чувство полного одиночества ползет откуда-то изнутри. Томас не представляет, что ему делать дальше. Думал ведь, что Люсиль и правда будет всегда рядом. Оказалось, что все не так просто. Он остается сидеть в кресле и слушать удаляющиеся шаги незваных гостей.