Внеурочная анатомия

В жизни Натальи Ивановны никогда не было ничего противоестественного, неправильного. Она была блистательной отличницей в школе, ответственной и подающей надежды звездочкой в медицинском университете, старательной и самоотверженной в интернатуре, незаменимой теперь в больнице. Ее исследования в области этиологии и лечения эндокринного бесплодия давали завидные результаты. Но кое-что она все-таки упустила. Упустила из внимания свою дочь. Женщина непонимающим взглядом уставилась в экран ноутбука, щурясь не только от безжизненно-яркого света экрана, но и от негодования. Оценки съехали хуже некуда: из эталонной отличницы она превращается в едва преуспевающую хорошистку. Строки алгебры, истории, физики и… о Боже… физкультуры яростно пестрели кирпично-красными оценками! Целое созвездие троек застыло в кофейной гуще глаз Натальи Ивановны. — Миша, подумать только! Глава семейства пассивно кивал головой в знак согласия, не вступал в перебранку с решительно вопящей женой, неспешно снимал форму элитной аэрокомпании. Он знал, что единственный способ избежать гнева жены — незамедлительно взлететь в небо. Пока Таша не научилась конструировать самолеты и управлять ими, там он будет в относительной безопасности. И был, пока не вернулся домой и не застал жену в том самом решительном расположении духа, в котором и оставлял несколько дней назад. — Можно совмещать приятное с полезным, можно встречаться с мальчиком и при этом успевать учиться! Но Алеся, как обычно, бросается из крайности в крайность! И в итоге ничего не успевает! Мужчина судорожно сглотнул, когда жена принялась порывистыми движениями развязывать галстук на его шее. Наташа знала, что Михаил не придерживается ее радикальных взглядов насчет учебы, живет в наивнейшем предположении, что Алеся уже взрослая девушка и может сама выбирать, что ей в данный момент необходимо, а что — нет. И это раздражало. Ее раздражало, что он, глава семейства, ориентир, наставник и просто главный мужчина в жизни Алеси, не может и слова порицания сказать обленившейся дочери! — Мы просто обязаны с ней поговорить. Вместе, Миша. Моего авторитета не хватит, чтобы задавить ее сопротивление. В конце концов, — женщина развязала узел, но галстук не отпускала, — твои слова для нее всегда весомее. — И что мы ей скажем, дорогая? — мягко поинтересовался мужчина, ловким движением руки выхватывая галстук и начиная расстегивать белоснежную рубашку. — Что бы ты не сказала, это очень ее обидит. Не думаю, что классрук допустит, чтобы в классе стало на одну золотую медаль меньше. Верил ли он себе? Едва ли. Но это было совершенно неважно, важно было, чтобы поверила Наташа, чтобы она не ставила Алесю перед мучительным выбором: учеба или молодой человек. Михаил посмотрел на многочисленные фотографии, украшающие стену над изголовьем их широкой кровати. Самые счастливые и светлые моменты семейной жизни от скромной, но долгожданной свадьбы до последнего совместного путешествия. И только сейчас заметил, что, видимо, без его ведома на стене появилось две новые фотографии: Даня, лучезарно улыбающийся, демонстрировал серебряную медаль, выигранную на последних районных соревнованиях по легкой атлетике, и следующая — Алеся. Его маленькая, но уже такая взрослая девочка была сфотографирована перед внушительной школьной вывеской на первое сентября. Он неосознанно улыбнулся. Мужчина помнил, как совсем недавно приходил с работы и в дверях его тут же встречал миниатюрный комок бесконечно вьющихся светло-русых волос, небесно-голубых огромных глаз, веснушек и бесконечной, всеобъемлющей доброты и любви; как по вечерам они все вместе играли в разнообразные настольные игры, теперь забытые и пылящиеся на шкафах, и как она, проигрывая, надувала маленькие карминно-розовые губки, но ни слова не говорила. Когда дочь успела так вырасти? И как он мог этого не заметить? — Миш, в ее возрасте нужно думать об учебе. — Наташ, — мужчина удовлетворенно отметил, что его голос не дрогнул, — в ее возрасте, именно сейчас, ей можно все. Дай ей понять, чего она действительно хочет, к чему будет стремиться всю оставшуюся жизнь.

***

Небеса пылали огнем. Неистово-красное марево пламенело вдоль всего горизонта, предвещая восход солнца. Природа и город застыли в ожидании: неугомонный всю ночь ветер упал на землю и, предположительно, разбился, голые деревья стояли неподвижными монолитами, на убеленную улицу осела предрассветная тишина. Луна, застенчиво прячущаяся где-то над опустевшим городом, млела перед надвигающимся новым днем, по-февральски зябким, промозглым, скучающим по весне. Апельсиновые пористые облака липли к небосводу, примостившись около огня, согреваясь. Огонь горел и в самой Алесе. Беспощадно заживо сжигал мысли, беспорядочно разбегающиеся и прячущиеся в лабиринтах разума, принося спокойствие и умиротворение. Теплился где-то глубоко в душе, согревая продрогшие чувства, хлипкие и нежные. Разливался теплом по телу, покалывал кончики пальцев. — Что я хочу… Никифорова, сладко потянувшись, перекатилось по цветастому одеялу, невероятно мягкому и огромному, застилающему весь пол. Выцветшие голубые глаза мечтательно обвели взглядом комнату, залитую янтарным солнечным сиянием, поглощающим все на своем пути. Взгляд невольно наткнулся на Артема, сидящего рядом на одеяле и неспешно потягивающего кислое лимонное пиво. Настя, утомившаяся донельзя к пяти утра, свернувшаяся калачиком, тихо посапывала на огромной кровати. — Наверное, чтобы поменяли математичку. Девушка улыбнулась в своей ослепительной манере и с важным видом отпила немного сока. Она была по-настоящему счастлива. Именно сейчас, почти в семь утра, не спавшая всю ночь, среди лучших с детства друзей. Впервые за долгое время они вот так просто встретились у Артема, пока его родители уехали на выходные к родственникам на дачу. С вечера и до утра общались, дурачились, играли и просто веселились. Беззаботно и легко, как давным-давно, в начальной школе. При мысли о прошлом снова защемило сердце, трепетно зашлось под грудиной, а накатившая в глаза влага заставила слизистые неприятно покалывать. Господи, как это было давно и как же живо это в воспоминаниях, как щекочет душу и оголяет нервы. Когда она позволила себе бесцеремонно и так глупо вырасти?.. Сейчас ее изнутри переполняла непроглядная вязкая нежность. Она захлестывала, утапливала, опьяняла. Дурацкая беззаботная улыбка застряла на губах. Дурацкие счастливые слезы стояли в голубоватых глазах. Дурацкие пальцы не знали, куда себя деть, лишь бы только не дрожать и сжимали все, что попадалось под руку. Артем только прыснул, не имея возможности посмеяться в голос. Он тоже улыбался, широко и открыто, совсем как в детстве, но теперь у него выросли все резцы и клыки. Парень то и дело запускал руки в бесконечный беспорядок своих волос, отбрасывая вьющиеся пряди с широкого лба. Прикусив губу, он взглянул на Настю, подвинулся ближе к кровати и провел указательным пальцем по щеке девушки, убирая с лица русые пряди. — К сожалению, Алеськ, это именно то, что я не смогу исполнить. Тихий, едва различимый шепот молодого человека обжег Никифоровой лицо, заставляя покраснеть. Она стала невольной свидетельницей сцены настолько нежной и чувственной, что не могла оторвать зачарованного взгляда. Девушка видела то невообразимо огромное количество любви и ласки в елейных касаниях Артема, в его взгляде, во всей его фигуре. — Я так рада за вас. Тихо проговорила Никифорова больше для себя, чем для него. Слова, не сразу долетевшие до слуха Феклисова, расцвели на его пухлых губах лучезарной улыбкой. Он посмотрел на Алесю и решил, что настало время поговорить и с ней. — Знаешь, я тоже рад за тебя. — В плане? — Никифорова заметно неосознанно напряглась, чем выдала себя. — Я знаю, с кем ты встречаешься, Алесь. Было глупо это скрывать. От меня. Шумный выдох послужил ему самым красочным ответом. Ответом, совсем его не удовлетворившим, но хоть таким. Артем отважился взглянуть на девушку, растерянную и стыдливо молчащую. Он осел на пол и слегка придвинулся к Никифоровой. — Я заметил еще в Калининграде. Алесь, никто больше не знает, даже Настя. Я… не мог никому рассказать. Только тебе и… Никите Андреевичу… — То есть это из-за тебя он уходит в другую школу? Поэтому уже на протяжении нескольких недель вы запираетесь в кабинете после уроков, да? Феклисов опять прикусил губу, на этот раз до заметной неприятно-острой боли. Козлов в последнее время проявляет к нему повышенный, граничащий на грани безумия, больной интерес, пытается донести важную информацию. И ради Алеси Артем идет на контакт, позволяет биологу осуществить запланированное. Только ради ее нынешнего счастья. В марте Алла Германовна сможет выйти на работу, вернуть себе классное руководство. Вернется тот размеренный, никем и ничем не нарушенный распорядок их школьной жизни. Никита Андреевич же уйдет работать в гимназию с химико-биологическим уклоном, где его тирания и всеобъемлющая любовь к предмету будут как никогда востребованы. И таким образом их отношения с Никифоровой будут более-менее вписываться в рамки дозволенных, здоровых. — Да. Но так будет даже лучше, Алесь. Просто поверь мне. — Я верю, Артем. Никифорова несмело взяла его за руку, легонько сжала, погладила большим пальцем по обветренной тыльной стороне ладони. Артем, улыбнувшись, переплел их пальцы, совсем как в детстве, когда они сбегали с уроков, прятались от дежурных, прыгали по лужам и гуляли под сокрушительными летними ливнями. — Я люблю тебя, Алесь. Всем сердцем. И надеюсь, что ты делаешь правильный выбор. — И я тебя люблю, поедатель дождевых червяков, — Никифорова заливисто засмеялась, откинув голову, когда Феклисов, смешно поморщившись, укусил ее за палец. — Не знаю, что ждет меня завтра, но сегодня я уверена в своем выборе.

***

Величайшее добро, какое ты можешь сделать для другого, это не просто поделиться с ним своими богатствами, но и открыть для него его собственные богатства. Б. Дизраэли У февраля был какой-то свой особенный запах: он тихонько разливался по воздуху и разносился с ветром. Снег, мокрый и липкий, начинал потихоньку таять, унося с собой белую безжизненность и холода. На улицы хлынул бесконечный поток воды, чистой и не очень, журчащей, кричащей и вечно пребывающей в движении. В движение приходила и сама природа, неуверенно освобождающаяся ото сна. Вчера поздно ночью, наскоро собравшись и едва не опоздав на предпоследнюю электричку, Алеся и Никита спешили на дачу. В этом году Елена Эдуардовна, доведенная почти до безумия сидением дома и чтением давно перечитанных романов, уставшая работать у себя в бухгалтерии по выходным, решила открыть сезон намного раньше обычного. Решила открыть броско, с размахом и по-семейному. В небольшой комнате, находящейся на втором этаже, обделанной благородными деревянными панелями, с небольшим камином, в котором тихо потрескивали дрова, лопающиеся под натиском огня, было тепло. Из-под толстых бордовых занавесок едва пробивался утренний свет ослепительно-свинцового неба. Большая двуспальная кровать занимала почти все пространство, а все пространство кровати занимал Козлов, закутанный в ворох шерстяного одеяла. Никифорова, плотно укутавшись в длинный трикотажный кардиган, с ногами забралась в кресло. Включив рядом стоящий напольный ночник, девушка с благоговением открыла семейный альбом, старый, с почти выцветшей обложкой. Глянцевые фотокарточки, не закрепленные на страницах, тут же высыпались на голые коленки. — Блин. Шепнула в пустоту и принялась подбирать фотографии, попутно разглядывая их. Всего одна упала на пол, застеленный пушистым ковром. Губы тут же расплылись в теплой донельзя широкой улыбке, ведь первой в руку попало изображение маленьких пухлощеких братьев. «Никита и Тимоша». На цветной, но уже затертой и испачканной временем фотокарточке старший брат, прикрыв глаза, целовал в макушку младшего, счастливого и улыбающегося во весь беззубый ротик. Оказывается, в детстве Никита был блондином с милой челочкой, в причудливом беспорядке разбросанной по лбу. Следующая изображала неизвестных Алесе людей преклонного возраста, скорее всего бабушек и дедушек, серьезных и интеллигентных, жмущих друг другу руки и улыбающихся лишь уголками губ. Единственная надпись — год, когда Никита еще даже не родился. Несмотря на несколько десятков лет, прошедших с момента запечатления фотографии, Никифорова уловила небывалое сходство их, этих двух женщин, с Еленой Эдуардовной, будто та намеренно копировала манеры и стиль. Алеся подолгу рассматривала каждый снимок, пропитанный любовью, нежностью и тем особенным прошлым, о котором вспоминаешь с благодарностью и счастливыми слезами на глазах. Множество людей, мелькающих на фотокарточках, улыбались искренне, тепло и нежно. Никифорова нагнулась за последней фотографией и, подняв ее, обомлела. Она тихо выдохнула, боясь попасть потоком воздуха на снимок, будто он, словно пепел, слезами рассыплется в ее руке. Истлевшие голубые глаза жадно поглотили запечатленного на нем молодого мужчину, держащего маленького пухленького ребенка на коленях и задувающего свечи на огромном кремовом торте. Если верить небольшим темно-зеленым цифрам в самом углу фотографии, то сделана она была тринадцатого февраля, а Никите здесь был всего-то год. Алеся подчеркнула сходство биолога с папой: те же жесткие четко очерченные губы, красивые грязно-зеленые глаза с волнами золота у зрачка, нос и овал лица. Никифорова могла представить, как ему, наверное, было больно, каждый раз смотря в зеркало, узнавать там почившего отца. Понимала, почему он испытывал острую тянущую необходимость клеймить себя татуировками, прятаться под ними, исчезать за яркими рисунками — чтобы отличаться от него. — Сегодня же тринадцатое февраля, — прошептала девушка. — М-м, доброе утро. Ты что-то сказала? Сонно поинтересовался Козлов, распутываясь из бесконечного фиалкового потока одеяла. Мужчина сел в кровати и протер лицо руками, затем запутывая их в волосах. — Нет. Просто прочитала надпись на фото. — Мама все-таки вручила тебе альбом. Боже, какой позор! На некоторых фото я без исподнего. Никита откинулся в подушки и утонул в их мягкости прежде, чем Никифорова залилась мелодичным смехом. Девушка бережно отложила альбом на внушительный комод, аккуратно сложив фотографии, и, стягивая с плеч тяжесть последнего предмета одежды, легла рядом с Козловым.

-

— И знаете, ведь они постоянно друг друга подстегивали, постоянно им нужно было друг с другом соревноваться… Густое контральто мягкой музыкой затапливало гостиную, такую по-деревенски простую и уютную. День прошел быстро, как и все дни зимы, все еще крепко держащей борозды правления, и без мучительных вязких воспоминаний. Своей огромной компанией они несколько часов катались на лыжах по бесконечному белоснежному чистому лесу, отмокали и грелись в бане, готовили ужин, который, в итоге, не были в состоянии осилить. И Никифорова чувствовала, что все раздирающе горькие воспоминания были оставлены на вечер. Никита сидел, обнимая Алесю за плечи, и слушал маму с закрытыми глазами, словно проживал сейчас эти светлые, наполненные радостью дни заново. Тимофей мягко и неспешно гладил голову Нади, покоящуюся на его плече, иногда целуя жену в макушку. Несмотря на то, что рассказ был по-детски добрым и веселым, что-то грызло под грудиной в районе сердца, пробиралось по сосудам внутрь и кололо орган изнутри. Никифорова в слабом свете ночника заметила, как в глазах и на щеках Елены Эдуардовны блестят слезы. И в необъяснимом порыве села рядом с женщиной и обняла ее. Погладила по спине, чувствуя под кожей мягкую ткань махрового халата. Именно сейчас, в вечернем полумраке, в тепле камина, девушка увидела и почувствовала настоящую Елену Эдуардовну: одинокую, неиссякаемо любящую своих сыновей и покойного бывшего мужа, сильную и, по меньшей мере, чувственную. Возможно, она совершала ошибки, поступала неправильно, но имело ли сейчас это какое-либо значение, когда ее сердце разрывается от воспоминаний, пропитанных печалью и нежностью, теплой и мягкой, словно патока? Козлова покорно положила голову на грудь девушки, принимая ее ухаживания и ласку, такую нужную и бархатную. Сквозь тонкую ткань растянутой футболки Алеся почувствовала слезы. И, растерянно подняв голову и встретившись взглядом с Никитой, увидела в грязно-зеленых покрасневших глазах ослепительный отблеск благодарности, его губы тронула неуверенная улыбка. Алеся почувствовала, как стала частью этой нескладной, едва воссоединившейся семьи, со своими пережитыми проблемами, которые только сплотили их, собственной историей, трагичной, печальной и одновременно наполненной счастьем и любовью. Несмотря на до боли обидные предрассудки, на разделяющие их годы, на осуждение, выказанное вначале, при самом знакомстве, они, улыбнувшись, приняли ее. В комнате витало тепло. Тепло не от огромного мраморного камина, властно расположившегося вдоль большей части стены. А от них всех. От чувств, переполняющих каждого, от воспоминаний, зажигающих в них огонь, распаляющийся по мере рассказов и улыбок. Алеся никогда не знала и не видела этого человека, главу этого семейства, но уже была уверена, что любит его, любит безмерно, безвозмездно, просто за то, что он живет в них всех, теплится в каждом воспоминаниями, и наполняет нежностью, любовью и светом. — Спасибо вам, Елена Эдуардовна. Это была прекрасная история. Елена улыбнулась, сжимая в кулаке огромный трикотажный кардиган девушки. Она подняла голову и ее красивые шоколадно-карие глаза были полны слез. — Спасибо тебе, деточка. Спасибо за то, что просто появилась в нашей жизни.