Внеурочная анатомия

Если Никиту Андреевича можно было бы выжать, то школа неминуемо бы утонула в самолюбии и почти болезненной уверенности в себе. Всё в нем — от черных лакированных ботинок до идеально выбритого лица — пело о чопорности, снобизме и самолюбовании. Строение челюстно-лицевого аппарата не позволяло говорить что-то приятное, ободряющее — только искрометный сарказм и железобетонные издевки. Артем почти захлебывался в ненависти, сидя на биологии, сжимая и разжимая кулаки, болезненно сомкнув челюсти. Взгляд размеренно перекатывался с Никифоровой, уставившуюся на доску, неотрывно следящую за гомозиготами и рекомбинантами, на Козлова, с титаническим спокойствием объясняющим задачу. Мысли лихорадили, словно потом истекали колкостями и ненавистью, кашляли презрением и отхаркивались злобою. Как можно настолько ненавидеть человека? Нет. Как можно быть человеком, вызывающим настолько жгучее отвращение?! Он чувствовал, как из ушей валит пар. Алеся. Как она могла влюбиться в этого старого, поехавшего на биологии, несносного, циничного учителешку… Как она могла пожелать находиться с ним в одном помещении дольше сорока пяти минут… Как она только могла? Артем не мог даже вспомнить, с какого возраста он знал Алесю. Милую, бездумно улыбающуюся, до слез наивную и бесконечно… бесконечно родную. Они дружили с детского сада, проказничали вместе, доводили до слез воспитателей, преподавателей, неприятелей и вообще всех, кто им не нравился, мешал развлекаться. Бок о бок стояли на самой первой в их жизни линейке в честь первого сентября, гримасничали и неуважительно посмеивались, пока директриса поздравляла их с этим судьбоносным событием, воодушевляла, наставляла и просто бесила. Сбегали вместе, держась за руки, с ненавистного окружающего мира и ели мороженое, сидя на ступеньках давно закрывшегося магазина. Раньше у нее не было секретов, не было постыдных тайн, которыми бы она стеснялась, не хотела, боялась поделиться с ним. Никифорова даже смотреть начала по-другому. На Феклисова, на одноклассников, на всех. Почти так же высокомерно, как и биолог. Стала другой: скрытной, необщительной и… вопреки всему сказочно счастливой. Она будто выросла, буквально расцвела, но не для них. Для того, кто меньше всего этого заслуживал, для того, что в одно мгновение раздавит ее и забудет. Для того… Артем в очередной раз сжал кулаки. Для Козлова. Артем почти услышал, как клацает зубами. Неосознанно. Он узнал постыдную, грязную, компрометирующую тайну Алеси. Тайну, которая размазала его по лабораторному стеклу, жалкого, беспомощного и напрасно воюющего. Тайну, которая могла в один момент уничтожить Никиту Андреевича. Но что он может с ней сделать? А ничего. Ничего, потому что слишком дорожит прошлым, неразрывными нитями связывающее его с Никифоровой, дорожит их отношениями, ставшими чем-то неважным для нее, дорожит ею самой, ее душевным спокойствием, ее репутацией. Может только молча ненавидеть Никиту Андреевича, листающего учебник и что-то бормочущего про домашнее задание, молча терпеть его присутствие в своей и ее жизни, молча наблюдать за грехопадением Никифоровой. Молча.

-

Оранжевое солнце сигаретного фильтра дрожало, зажатое между крепкими пальцами. Молочными клубами едкий дым вырывался из тонких резко очерченных губ. Тимофею казалось, что он будто бы вымазался в запахе сигарет, резком, неприятном и… привычном, впитал его каждой клеточкой тела и теперь травился им. На пару с Никитой. Тишина оглушала, лопала барабанные перепонки, долбила по слуховому нерву, карабкалась по нему и болезненно заполняла мозг. Тимофей внимательно смотрел на профиль брата, неподвижный, не выражающий эмоций, что, он знал, разрывали когтями внутренности, затапливая тело горячей кровью. Он видел едва заметные морщины, залегшие в уголках глаз, носогубных складках и на месте ямочки у левой щеки. Заметил, как щеки брата заросли колючей щетиной. И этот взгляд: лихорадочно горящий, рассеянный, бегающий, кричащий громче, чем мог сам Никита. — Какая это уже по счету сигарета? Третья? Дурацкий предлог вновь завязать разговор. В прошлый раз он оборвался на приветствии, когда полчаса назад Тимофей зашел в квартиру брата. В квартиру, пропахшей сигаретами, злостью и, он хорошо знал, всепоглощающем отчаянием. Когда несколько дней назад Никита позвонил ему и судорожно пересказал подробности нелепого шантажа, устроенного одним из его учеников, Тимофей понял, что так все и будет. — Я не считаю. Голос как скрежет металла: прокуренный до сиплости, усталый и грубый. — Он вряд ли кому-либо расскажет, вряд ли даст этому вылезти и стать общественным достоянием. Расскажет — и Алеся перестанет его замечать, возненавидит. Думаешь, он будет рисковать дружбой с ней? Кареглазый заметил, как Никита поморщился, скривился почти всем телом, и не мог знать, отчего: от сказочной нелепости его слов или от воспоминаний о том дне. И ему было больно видеть брата таким, в его голове еще жила та картина, когда они, опьяненные друг другом, замерзшие, довольные и влюбленные, ввалились посреди ночи к ним с Надей в квартиру. — Я ее подставил, Тим. Я не думал головой, когда все это начал. Не думал, что кто-то узнает, что это настолько затянется. И настолько затянет. Лайма, черная как смоль, хмурая как ледяное зимнее небо за окном, уткнулась мордой в бедро Никиты. Миндально-ореховые глаза с золотыми вкраплениями близ расширенных зрачков смотрели с удивительным пониманием, неиссякаемой нежностью. Козлов затушил сигарету и почесал ее за ухом. — Прекрати. Еще ничего не произошло. Не имеет значения, знал или не знал. Теперь нужно решать, что важнее: гордость или репутация. Тимофей поморщился, когда Никита глубоко затянулся и почти сразу смачно выдохнул. Интересно, когда он поймет, что вместе с сизым дымом каждый раз выдыхает частичку своих легких? Беззвучный вопрос застыл в грязно-зеленых глазах. Кареглазый знал, что брат понимает, о чем он говорит, но очевидно не хотел верить, не хотел самостоятельно додумывать. Тогда Тимофей размеренной продолжил: — Прогнуться перед Артемом и поплакаться в плечо, поговорить с ним нормально, а не как напыщенный индюк с только что вылупившимся неспособным индюшонком, или выполнить его требования: вернуться в Москву, к семье, к родным истокам и начать все с чистого листа. — Один вариант лучше другого, — смешок получился таким же тусклым, как и вырисовывающееся будущее.

***

Мороз беспрерывно щипал за щеки, колол миллионы иголок в чувствительную кожу. Пушистые хлопья медленно засыпали землю, скрывая ее от глаз, от холода, ото всех. Казалось, воздух застыл. Застыла и улица, безлюдная из-за утра выходного дня, впервые за долгое время обожжённая светом яркого солнца, золотом горевшим на лазурно-голубом небе. Алеся же уверенно шагала к дому Никиты, героически преодолевая сугробы и лед. Тяжело бежала, стараясь успеть зайти в подъезд вместе с мужчиной, вернувшимся из ближайшего магазина с несколькими бутылочками светлого пива. Закусила в нерешительности губу, стоя у железной темно-серой двери, ведущей в его квартиру. Думать было уже поздно, разворачиваться и возвращаться домой, по меньшей мере, глупо. Поэтому, глубоко вдохнув, девушка позвонила в звонок. Сняла шапку, поправила буйные молочные кудри. Она потратила с утра два часа, чтобы выглядеть сногсшибательно. И Алеся намеревалась повалить Никиту. — Привет. Выдохнула, наконец, Никифорова. Слабая улыбка тронула песочно-розовые губы. Ему даже не стоило тратить два часа для наведения красоты, чтобы девушка снова влюбилась в его грязно-зеленые прожигающие глаза, легкую небритость, являющуюся безукоризненным украшением усталого лица. Влюбилась, раздобрела, но не забыла то, ради чего пришла. Жестом Козлов пригласил ее в квартиру. Закрыл дверь и улыбнулся. Улыбнулся почти искренне, практически по-настоящему. Запутавшись рукой в нежную карамель волос, впился в полураскрытые губы, как будто нуждался в их мягкости больше всего на свете. Целовал долго, самозабвенно, до беспамятства. Никифорова не повелась на сочащуюся из объятий, глаз и поцелуя нежность, всучила мужчине пальто и, пройдя вглубь коридора, обернулась, с нескрываемым вызовом произнесла: — Ты не отвечаешь на мои сообщения, не зовешь гулять с Лаймой, не появляешься в социальных сетях. Что-то не так? Вопросительно изогнула подкрашенную бровь, сложила руки на груди. Наступательная манера совершенно не соответствовала тому, как она выглядела. А выглядела она, как самое безобидное существо на планете, как ребенок, высоко вздернувший подбородок. — Ну-у, на улице холодно… Никита не находил сколько-нибудь адекватного ответа: в голове мысли лопнули моментально, оставив после себя оглушительный вакуум. Он провел рукой по волосам, взъерошенным, торчащим в разные стороны. — Ой, Боже, прекрати. Ты отдаляешься. Ограждаешься от меня, выпихиваешь из своей жизни. Имей смелость сказать мне в лицо. Я конечно обижусь и расстроюсь, но не умру от этого, — покачав головой, добавила спустя несколько секунд. Ее голос звучал спокойно и тихо, размеренно и уверенно, как обычно. Ни разу не дрогнул, не сорвался, но Никита заметил, как ошеломляюще трудно ей было озвучивать свои мысли, неприятным отпечатком отразившимися слезами в глазах. Из-под темно-малинового безразмерного свитера с подвернутыми рукавами неуверенно выглядывали пальцы, раскрасневшиеся от мороза на улице и едва подрагивающие. Интересно, тоже из-за мороза? Козлов прыснул. Он был не готов к проблеме, высыпавшейся ему раздражающими мурашками за шиворот, заставившей остолбенеть и действительно отдалиться от этой маленькой чудачки, такой уверенной и непоколебимой снаружи, но навзрыд рыдающей внутри. После разговора с Тимофеем, ободрившим его, успокоившим, ему потребовалось время, чтобы отойти, чтобы вновь принять человеческий вид, отоспаться. — Я не отдаляюсь от тебя. И, тем более, не собираюсь выпихивать тебя из своей жизни. — Докажи. Ее тон начинал раздражать. Козлов облокотился плечом об арку, разделяющий коридор на две части, всмотрелся в решительное лицо с красными от мороза щеками и подкрашенными губами. Пик. Он жадно поедал ее глазами и понимал, что она была тем самым пиком. Пиком его мечтаний, того, что он хотел от жизни: непосредственности, доброты, естественности, какой-то детской решительности и любви. Это все было в ней, сочеталось в идеальных пропорциях. И это именно то, что ему недоставало. — Хорошо, я докажу.

***

Букет цветов, зажатый Никитой в кулаке, выглядел просто ослепительно, дорого и изысканно. Никифорова не могла оторвать взгляда от бордовых, пышущих притягательным ароматом роз в количестве, которое она даже не могла сосчитать. Их явно было больше тридцати. И она почти обиделась, что букет этот предназначен не для нее. Холод обжег пальцы девушки до болезненной красноты, и, стоя на лестничной площадке перед металлической дверью, ведущей в неизвестную квартиру, мужчина старательно их выцеловывал. Грязно-зеленые глаза были неподвижны — неотрывно следили за зардевшейся Никифоровой, зато губы, влажные шершавые и такие чувственные, беспрестанно бродили по замерзшей коже. — И все же, где мы? — на шумном выдохе спросила Алеся. Никита улыбнулся лишь уголками губ и, положив ладонь на щеку девушки, поцеловал ее, влажно и нежно. Она, как обычно это бывало после улицы и январского вечернего мороза, была вся холодная, заледенелая, продрогшая, словно утепленная одежда ее нисколечко не грела. — Не вижу лучшего способа доказать тебе, насколько наши отношения важны для меня. Жаркий шепот, наскоро собранный из осколков мыслей, опалил губы девушки. Тепло, вытекшее из слов и поцелуя, из крепкой руки, гладящей ее молочно-медовые локоны, разнеслось с кровью по телу, обогревая его. Она широко улыбнулась. Щелчок нескольких замков и скрип отворяемой тяжелой двери привели Никифорову в чувства, и, развернувшись к источнику шума, девушка застыла, словно каменное изваяние. На пороге стояла невысокая женщина, чьи мягкие линии расплывшегося в радостной улыбке лица были разнеженной копией внешности Тимофея. Черно-кофейные волосы были собраны в высокую замысловатую прическу, несколькими — случайно ли? — выбившимися прядями обрамляющие строгий овал нижней челюсти. Женщина распростерла объятия и приняла в них Никиту, возвышающегося над ней более, чем на голову: — Здравствуй, дорогуша, — густое контральто, поразительное по своей красоте, разлилось по богато обставленному коридору, словно музыка. — Тебя не было всего месяц, когда ты успел так постареть? Козлов, коротко поцеловав женщину в напудренную щеку, шумно усмехнулся. Алеся боязливо глянула на Никиту, стоящего к ней спиной, и тихо закрыла за собой входную дверь, чтобы не отвлекать их друг от друга. Он поднял букет роз, огромный величественно красивый, и, протягивая его, проговорил: — Знаешь, мама, ты не меняешься, что внешне, что внутренне. Женщина, растроганно поморщившись, приняла цветы и только теперь позволила непривычно холодному взгляду скользнуть по Никифоровой. Да уж, возможно миндалевидная форма глаз и густой цвет топленого шоколада достались Тимофею, но Никифорова узнала этот продувной холод и неподъемную тяжесть взгляда: именно так Козлов смотрел на нее и одноклассников в начале года. Из ближайшей комнаты в коридор к ним вышли Тимофей и Надежда, вставшие чуть в отдалении. Тимофей, согревающий лучезарной улыбкой и неподкупно-нежными темно-карими глазами. И Надежда, практически точь-в-точь копирующая маму Козлова. Платья разного фасона были выполнены в одинаковой цветовой гамме — бордовые. Мысленно поежившись, девушка переступила с ноги на ногу. Она надеялась, что ее темно-голубые брюки, широким ремнем подчеркивающие талию, и белоснежный трикотажный свитер будут выглядеть прилично, хотя бы примерно на одном уровне. — Да, мама, познакомься, это — Алеся. Моя девушка. Алеся, а это — моя мама, Елена Эдуардовна. — О, приятно познакомиться, — коротким быстрым движением она отпихнула Никиту и протянула руку Никифоровой, — безумно рада встречи с тобой, деточка. Мне столько про тебя рассказывали. В нос тут же ударил настойчивый и сладкий запах духов, и девушка будто ощутила, что в квартире, где всесторонне пахнет Шанелью, от нее несет мочой. Елена Эдуардовна, специально или неосознанно, мимолетом оглянулась на Надежду, и даже в полумраке прихожей Алеся заметила мелькнувшую в глазах Нади издевку. Щеки густо налились краской, загорелись ярче ароматических свечей, в какой-то причудливой композиции расставленных по туалетному столику. Никита, повесив верхнюю одежду, тоже заметил быстрые взгляды и язвительные улыбки, о чем сразу же решил сообщить: — М-м, мама, у вас с Надей просто великолепные духи. Как называются? Шанель а-ля Змее-ль? — А давайте-ка переместимся на кухню, — предприимчивый Тимофей взял Елену Эдуардовну под руку и продолжил, развернувшись к Алесе и Никите, — знаете, мы заказали такой чудный лагман с лососем! Да еще и под сливочным соусом…

-

Никифорова и без зеркала знала, что с щек не сходит алая краска. Застенчиво ковыряя вилкой в теплом салате с тунцом, девушка слушала очередную уморительно-умилительную историю Елены Эдуардовны о своих проказниках-мальчишках. Алеся неотрывно следила за изысканной внешностью женщины, за ее вышколенными манерами, вслушивалась в низкие ноты тихого размеренного голоса. И поражалась их контрасту, крайней степени непохожести. Что только могло привлечь Никиту в такой девушке, как она? Глупость? Наивность? Молодость? Что она может дать ему взамен настолько ценное, весомое, настолько необходимое ему, взрослому независимому мужчине, что может его удержать при ней? Когда вокруг столько жгучего осуждения, почти всеобщего неодобрения, почему он все еще с ней? Рука Козлова лежала на коленке Алеси, периодически сжимала ее, поглаживала. Эти прикосновения не давали никакой фактической защиты, уверенности, но позволяли чувствовать некую поддержку, трепетным теплом разливались под ребрами, растекались вглубь грудной клетки, обволакивали органы. — Ну что же, Алеся, кем хотите стать, когда вырастите? Никифорова бодро вскинула голову, огромным усилием воли заставляя себя пропустить шпильку мимо ушей. Она решила, что не будет реагировать на подобного рода замечания, сыплющиеся острыми льдинками со стороны и Елены Эдуардовны, и Надежды, что она обязана быть выше этого. Хотя бы ради душевного спокойствия Никиты. — Ну-у, — протянула девушка, мечтательно завела глаза к потолку, — пока у меня есть время подумать, но в данный момент рассматриваю профессию учителя… Алеся натянуто улыбнулась, пытаясь не поморщиться от боли, причиненной пальцами Козлова, сжавших почти до обеления костяшек ее коленку. Очевидно, ему тоже не понравилось то, как Елена Эдуардовна бесцеремонно перебила девушку: — О-о, плохая мысль, — женщина положила подбородок на сцепленные в замок пальцы. — Можешь попросить Никиту объяснить, почему. Думаю, столько лет преподавания должны были дать ему понять, что это неблагодарная профессия. Никифорова глянула на Козлова краем глаза. Челюсти сжаты настолько плотно, что желваки отчетливо проступают на скулах. Взгляд замораживал крышку стола, заставленную разнообразными остывшими блюдами. Напряжение, царившее на просторной кухне, прокалывало кожу, оставляя после себя мурашки. Но Елена Эдуардовна, казалось, не замечала или не хотела замечать реакцию старшего сына. Взгляд темно-карих глаз был прикован к Никифоровой. Мысли и слова тоже направлены исключительно на нее. Тимофей, стыдливо поджав губы, предпочитал не вмешиваться, словно чувствовал, что кипяток беседы может окатить и его. Он тихонечко сидел, опустив голову и безостановочно теребя в руках белоснежную салфетку. Надежда же, расслабленно откинувшись на спинку стула, мерно потягивала крепкое красное вино из изящного бокала. Едва выглядывающие из-под фужера уголки губ были слегка приподняты в невесомой улыбке. Никифорова была уверена, что та была в восторге от разыгранной комедии. — Конечно, я понимаю, что в столь юном возрасте… Елена Эдуардовна вынуждена была отвлечься, замолчать, так и не договорив окончание фразы. Дребезжащий звук со злостью кинутых на тарелку столовых приборов оглушил присутствующих: — Мама, очень прошу, следи, пожалуйста, за словами. Ты, знаешь ли, переступаешь некоторую черту. Горький шоколад в глазах женщины поплыл. Развернувшись корпусом в сторону Никиты, сидящего по левую руку от нее, вопросительно приподнимая брови, с нескрываемым вызовом спросила: — Я говорю неправду? — Не стоит так настырно подчеркивать правду. — А я считаю, что стоит. Ты же сам не способен ее разглядеть. Елена Эдуардовна судорожно вскинула руки, румянец на напудренных щеках зажегся. Видимо, тема настолько сильно скребла ее по размозженной кровоточащей болячке, что она не могла оставаться спокойной. — А я считаю, что правильно поступил, когда никого здесь не послушался и до сих пор не бросил курить, — Козлов поднялся из-за стола, нетерпеливо выуживая из кармана классических черных брюк упаковку сигарет. — Прошу прощения, — умоляющий взгляд заструился по удивленному лицу Никифоровой, — я буквально на несколько часов.

-

Никита оледеневшими пальцами, болезненно дрожащими и синими от холода, неторопливо затушил окурок о цементный бортик застекленного балкона. Выкуренная до оранжевого фильтра сигарета, изобретательно кружась, полетела вниз, в головокружительную белену сугробов. Слизистые еще помнили обжигающие касания никотина, поэтому приятно ссадили. Ветер вычистил мучительно пульсирующие мысли. — Ты же знаешь, я не могу выкинуть ее возраст из головы. Густое контральто пробрало до остова костей, тяжестью налилось на спину, закололо кончики онемевших пальцев. Его безукоризненная обладательница встала по левую руку, облокотившись оголенными локтями о бортики балкона. Он заметил, как женщина неодобрительно косится на рассыпчатый пепел, случайно оставшийся от сигареты на самом краю пропасти, на настежь открытые окна. Заметил и ничего не собирался с этим делать. — Как насчет того, чтобы выкинуть голову? Ее губы, бесконечно родные, бордовые от матовой помады и неизменно язвительные, атаковала улыбка. Необычно понимающая, непривычно легкая, до боли усталая. — Я не со зла. Просто… а если кто-нибудь узнает? — Об этом уже знают, мама. Елена Эдуардовна испуганно приподняла брови и развернулась к сыну. Она не могла поверить в услышанное, не могла поверить в то, что он смог позволить себе допустить это, в то, что теперь так спокойно и легко говорил об этом. Не могла поверить в перемены, разодравшие прежнего Никиту. От него так мало осталось… — И, однако, ты здесь. Вместе с ней. Женщина слегка покачала головой, и Козлов не мог определить, от досады или от понимания. Ее рука, небольшая, еще хранящая тепло квартиры, легла между лопаток и погладила спину, тут же зашедшуюся острой крупной дрожью. — Мам, мне хорошо с ней. Я счастлив. — Когда дверь тюремной камеры закроется за тобой, будет уже неважно, счастлив ли ты был или нет. Тебе следовало бы уйти из этой школы. Пойти работать в другую. Это не особо повредит вашим… — брюнетка поморщилась, но, проглотив комок, вставший поперек горла, продолжила едва дрогнувшим голосом, — отношениям. — Любимая, я понимаю, что именно так и нужно поступить. Но я привязан классным руководством к этому классу. Как только выйдет их классная, так сразу же. — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. И чтобы твоему счастью ничего не угрожало. — Я обещаю тебе, что справлюсь с этим сам.