Излом твоего плеча

Не знаю, что за демоны меня терзают, но с момента Жатвы семьдесят третьих Голодных игр я боюсь даже дышать этим спертым горьким воздухом, пропитанным угольной пылью. Двенадцатый дистрикт будто бы вымер. На серых улицах нет оживления, в домах еле светят лучины, даже природа словно отказалась существовать. Ни ветра, ни пения птиц, ни солнца. Ничего. Глухо. Слепо. Уныло. Пресно. Все, что я слышу сейчас — это только хлюпанье грязи под ногами, шуршание кожаной охотничьей куртки о карманы брюк и урчание живота. Я не хожу охотиться больше недели. Точнее, я пыталась. Честно старалась выбраться хоть на пару часов, но дальше крыльца дело не доходило. Все, на что меня хватает — привалиться к перилам и смотреть на ветхие дома вокруг, подмечая про себя абсурдность такого поведения. Но я ничего не могу с собой поделать. Уйти — будто значит оставить его одного. Он был мне никем. Лишь тенью на сырой земле. Давно утраченное воспоминание, растворившееся в череде безликих событий. Но в том воспоминании была надежда. Пит подарил мне надежду? Он лишь бросил мне две обугленные буханки хлеба в ноги, а после ни разу не поздоровался. И я молчала в ответ. Разделила этот хлеб с семьей в тот же вечер, запивая горьким чаем и стараясь не вспоминать, хотя понимала, что больше такой блажи не увижу никогда. Мне будто пинок дали. Только в мозги. И я начала охотиться. Вспоминала все, чему учил меня отец, и методом проб и ошибок срасталась с лесом за треклятым забором. Мне помогали. Гейл тоже был охотником и со временем стал мне другом, но именно с момента того, как я увидела Пита на заднем дворе пекарни, бросающего мне в ноги хлеб, моя жизнь взялась под контроль. Именно с того момента в ней появились все, включая Гейла. Надежда была не в хлебе, а в самом Пите. В этот день ледяной дождь скрутил мои суставы так, что я не удержалась на ногах и рухнула в лужу посреди улицы. Как раз на заднем дворе пекарни Мелларков. Что мне оставалось делать? Моя семья умирала. Я спать не могла, слушая какофонию голодных желудков! Острые бледные скулы Прим, отсутствующий взгляд матери. Завешанные зеркала. Пыльные кухонные полки. Противный скрип флюгеля на крыше. Ерзающий. Мешающий осознать, что смерть приходит тихо. Мешающий захотеть уснуть и не проснуться. И этот поход вдоль помоек был последним рывком бегства от неизбежного. Я даже не понимала в тот момент, что со мной происходит. Хотелось зайти в каждый дом и молить о помощи. Просить одуматься. Кричать, что нельзя так просто смотреть на умирающих детей. Даже ради своих детей. Даже ради собственной безопасности в этом проклятом государстве. Но нам никто не помог. Никто. Только Пит. Но, как я уже говорила, не в его добром жесте зародилась надежда. В его взгляде. Он смотрел на меня так, как не смотрел даже на свиней в загоне, коим этот хлеб и предназначался. Надменно. Смотрел с презрением к моей слабости. Будто знал, что я могу по-другому. Мне было тошно от самой себя под взором светлых глаз парня. Хотелось смешаться с грязью. Исчезнуть. Закрыть лицо руками, чтобы он не узнал в чумазой оборванке с надутым от голода животом меня. Но я этого не сделала. Смотрела в ответ. Дождь барабанил по моей макушке, а руки тряслись от холода. Сердце глухо стучало о ребра, стараясь вышибить их изнутри, а на моих губах появилась полуулыбка. Хотелось хоть чуть-чуть доказать светловолосому мальчишке, что я еще не совсем утонула в своем же дерьме, как он считал. Еще держусь. Еще не настолько отчаялась, чтобы соглашаться с его отвращением ко мне. Я буквально по буквам читала на его лице неприязнь. Но он один помог. Все остальные жалели, но лишь отворачивались. А теперь его нет здесь. Его увезли, как увозят каждый год тех, кому не повезло оказаться избранными. Жатва семьдесят третьих Голодных Игр проходила в молчании. Как всегда. Только шмыганье носиков младших детей и звук трясущихся коленок взрослых. Это я об одной стороне баррикад. Когда выбирают трибутов - на сцене смеются организаторы и представители дистриктов шумно обсуждают предстоящее веселье. Это уже другая сторона. Сытая. Не переживающая за свои мягкие румяные задницы. Откупающаяся от Голодных игр цветными париками и квотой, вносимой в деградацию морали. Не моя сторона. Не повезло. Уродилась в отстойнике без привилегий. Как это выглядит? Крайне приторно. Как слышится? Слишком остро. Цоканье каблуков. Настройка микрофона. Всем "большой привет" и дежурная речь. Пьяная отрыжка единственного в истории нашего дистрикта победителя, уже имеющего залысины. Грохот свалившегося со сцены тела. Хихиканье. Заискивание. Помпезная речь роботизированного голоса из колонок и призывы сплотиться, дабы не допустить начало новых темных времен для Панема. А это тогда что? Светлая страница истории? Бог с вами. Все эти листы летописей уже давно провоняли ложью, а их пергамент измазан чужими невинными жизнями. Больше полутора тысяч погибших детей с момента начала игр. А сколько загнулось от голода? От болезней? От того, что посмели родиться на свет неудачниками вроде меня? Это даже не темные времена. Это беспросветная реальность, у которой нет конца и края. А потом шелестит бумага о стеклянные стенки колбы, в которую провожающая засовывает наманикюренную ручку. Отрывается клейкая лента с записки. И микрофон стонет от произнесенного имени, будто заранее оплакивая очередную жертву на пиру во время холеры. И в ту Жатву набатом прозвучало имя Пита Мелларка. Мне показалось, что по голове ударили чугунным котелком. Я прямо прочувствовала, как земля из-под ног начала плавно утекать, а душа проваливаться к слипшимся кишкам. Он стоял поодаль, но я чуяла запах. Пряный, чуть горьковатый и нотка свежей выпечки. Теплый. Пит пах светом. Среди кучи немытых тел, я чувствовала его запах. Я охотник и научилась отличать такие вещи в окружающем пространстве. Словно в насмешку, ветер подул в мою сторону, и я так ярко учуяла… Это было невероятно. Как прощание. Толпа расступилась, пропуская вперед светловолосого юношу, и зашепталась во время того, как он взбирался на постамент. Оливия Беккер, дочь аптекаря стала напарницей Пита, и в отличии от него, девочка, чуть-чуть не достигшая шестнадцати лет, навзрыд плакала и выглядела предельно жалкой во время трансляции. Сын пекаря же стоял без тени эмоций на лице. Расправив плечи. Засунув руки в карманы штанов. Носком ботинка периодически ковыряя доски площадки. Неопределенно гуляя взглядом по собравшимся. Но мне показалось, что он смотрел прямо на меня. Долго. Давая понять, что это тоже не повод сдаваться. Ни ему, ни мне. Придумала? Больше мне ничего не оставалось. И с тех пор я не могу отойти от экрана. Не могу и не хочу. Странно осознавать, что картинки в телевизоре — чистая правда. Все выглядит фальшивым. Слишком накрахмаленные рубашки ведущих, слишком фарфоровые лица зрителей шоу, слишком много красок, слишком много шума, слишком… Все слишком. Белоснежные зубы Цезаря Фликермана кажутся ненормально белыми. Нет в природе такой белизны. Волосы Сенеки Крейна кажутся слишком пластмассовыми. Не бывает так с волосами. И даже Пит. Он выглядел на интервью словно кукла, которую дергают за ниточки. Ни лишнего слова. Ни лишнего взгляда. Чистая кожа. Идеальная выправка. Прекрасный светлый костюм с серебряной ниткой, пронизывающей ткань в виде замысловатого узора. На все вопросы — лаконичные недвусмысленные ответы. Ничего не захотел сказать близким, когда ведущий предоставил ему такую возможность. И, кажется, это нравилось публике. Трибута Двенадцатого дистрикта встречали и провожали особенно бурно. Даже Хеймитч Эбернети, его ментор, засветился на телеэкране, когда Цезарь вдруг озвучил шансы на спонсоров у смурного блондинчика, завораживающего всех своей отстраненностью. Хеймитч нарочито помпезно кивнул своему подопечному, а потом закусил губу, осматривая грязь под ногтями. Шоу уродов для уродов. Но таковы правила. Есть ли смысл осуждать? Возможно, это единственный шанс остаться в живых — танцевать под чужую дудку. А возможно, у этих людей вообще больше нет никакого шанса, и они славно проводят время, напоследок отъедаясь и засыпая на шелковых простынях. По крайней мере, это так по моей логике. Я бы отъедалась. Но были и отчаянные настроения. Например, Оливия долго выводила ведущего на то, чтобы он дал ей возможность попрощаться. Цезарь разрешил. Девушка просила ее не забывать и передать бабуле, что она ее любит. Простить за съеденную банку джема и попробовать жить дальше. Она так тараторила, что половины ее слов я не разобрала. А потом девушка заревела, размазывая грим по мокрым щекам. Стала задыхаться от подступивших эмоций. Молилась себе под нос. Ее быстро увели. Как и быстро убили. Быстро и просто. Она не успела даже спуститься со своего постамента, когда прозвучал гонг. Встала и стояла, пока ее шею не проткнули булавкой, захваченной из дома на память. Лишили жизни обычную беззащитную девочку, практически не напрягаясь. С характерным вжиком и последующим бульканьем. Я не запомнила, кто это был. Как и не запомнила никого из детей, кроме профи. Трое парней и одна девушка. Вряд ли их можно было назвать детьми, несмотря на возраст. Все рослые и подготовленные к нагрузкам. Арена в этом году была прохладной, так что большая поверхность тела способствовала увеличению шансов на победу. «Наутилус» Так ее назвали распорядители. Крайне уродливая туманная местность и невероятно красивое искусственное звездное небо. Снег, горы, выступы, провалы. Топкие болота у подножий, покрытые легко ломающейся коркой. Ледяные бураны, вьюги, пещеры с оголодавшими тварями. Хитрые ловушки для особо глупых. Зубодробительная мерзлота. Обжигающая не хуже огня на вершинах склонов, где располагались так необходимые трибутам припасы. Это была шутка управленцев — заставлять бороться за свою жизнь через риск ее потерять. Когда скалы сковывало льдом, приходилось искать дичь, которая сама была не прочь тобой полакомиться. А когда снег стаивал — обрушивались лавины, поэтому каждый свой шаг на подступах к припасам приходилось рассчитывать и трижды перепроверять. Многие погибли от обморожений, даже не дойдя до восьмерки. Засыпали и не просыпались, а их тела уносили планолеты, со скрежетом ломая кожные покровы железными клешнями. Ты замерзал и рассыпался в труху. Красивая смерть. Покрытые инеем лица показывали крупным планом, ведь в свете серебристой луны они переливались мириадами мерцающих блесток. Это вызывало дикий восторг у капитолийцев, а ведущие даже пророчили самые модные показы от кутюрье в тематике ледяных узоров. Было ли мне дело до моды? Нет. Уже больше суток Пит не появлялся на экранах. О его смерти тоже не сообщали, но светлую макушку я увидела только на исходе дня, когда Прим истерично закричала, что наш трибут живой, и я рванула обратно домой. Я смотрела на юношу, и у меня в мозжечке застывала кровь. Ему помогал весь дистрикт, скидываясь на подарок, но и этого не хватило, чтобы купить парню поганую коробку спичек. Ее отправили только недавно, а оружия ему не досталось, так что внезапно накинувшегося барса Питу пришлось убивать голыми руками. Вы и не представляете, на что способен человек, который лицом к лицу встречает свою смерть. И я не представляла до того момента. Мелларк не был хилым никогда, но после того, как на глазах у всей страны свернул шею гигантской кошке, сомнений в его силе не осталось. Он жрал окровавленное сырое мясо барса, разодрав ему предварительно глотку и театрально подмигивал звездам-камерам, пока ему не соизволили прислать спички спонсоры. Капитолийцы решили, что это слишком мерзко. Где он пропадал после этого? Я не знаю. Но сейчас его облик был более чем прозаичный: синие, искусанные от голода губы, пустые глаза, шаркающая походка и разорванная штанина, из которой выглядывая чернеющая коленка. Он шел к Рогу Изобилия в центре арены. Шел и смотрел только перед собой. Не оглядывался. Не прислушивался. Просто шел из последних сил. Волочил ногу. Обморозил? Господи, нет. Зачем ты туда идешь? Пришлите ему пангу! Я видела ее в списке. Он вам всем так нравился. Я бы продала все, что есть, лишь бы у него сейчас в руках оказался хоть нож для бумаги. Где же вы все? Чего вы ждете? Пит шел, и его куртка, подбитая мехом, уже колом стояла на теле юноши. Распорядители делали воздух таким влажным, чтобы дать прочувствовать костями, как ледяной ветер задувает за воротник и царапает сердце. Трибуты потели от страха и постоянного движения. Мокли от собственной мочи, ведь справлять нужду на таком морозе казалось абсурдом. А одежда потом становилась тяжелой сосулькой. И больше не грела. Я бы выжила? Нет. Хотя не ради себя я бы выжила. Ради сестры и матери. Постаралась бы. О чем я вообще говорю? Никто не знает, каково это. Только он. А он идет. И даже не жалуется. Чертыхается иногда, но не жалуется. Двое оставшихся профи уже заметили Пита со склона и стали спускаться, чтобы добить, но парень уверенно шел, почему-то сплевывая на снег кровавую слюну и создавая вокруг себя много шума. Не пытался скрыться. Вдруг у него все же есть оружие? Он пробовал вытащить зубы убитой кошки, но не вышло. Пробовал отломать ребра, но не получилось. Не было больше сил. Что же ты задумал, Пит? Прим непонимающе качала головой, а мама сжимала виски, стараясь унять подкатившую мигрень. Ее приступы не значили ничего кроме того, что через несколько минут она уйдет в комнату и постарается уснуть крепким сном. Так и случилось. Пока показывали, как профи скалятся, в надежде проткнуть сердце пареньку из дальнего дистрикта, мама тихо ушла, прикрывая дверь в свою спальню. А мы с сестрой все смотрели на экран, боясь продолжения шоу. Хотелось тоже уйти. Отвернуться. Просто уснуть, чтобы с утра узнать вердикт, но я не могла. И Прим не стала бы. Мы пялились в ящик, который нам любезно предоставило правительство для просмотра срочной столичной чепухи. Как и всем неимущим семьям в принципе. Мы молчали, и я пыталась понять, что же он творит, черт подери? Сдается? Он же сам не принял моей капитуляции, когда я лежала в луже около его крыльца. — Они уже близко, Китнисс, — прошептала Прим, натягивая потертый свитер на свои ладошки. — Им только выйти из-за края Рога и все… Не могу. Все! Сделай что-нибудь! — крикнула сестра изображению. — Ты не сдашься, — сжала я кулаки. Я же смотрю на тебя, Пит. Ты не покажешь мне свою слабость. Ты знаешь, что я смотрю. Все смотрят. Юноша, словно услышав наши слова, грустно вздохнул, смотря в камеру, и упал лицом в снег начиная зарываться. И зарылся. Прямо около Рога Изобилия. Зарылся так, что его перестало быть видно. Он даже не дышал. А тем временем уже подбегали двое профи, один из которых держал наготове лук с натянутой тетивой и наконечником мерил пустое окружающее пространство. Никого. Его напарник пожал плечами, а затем послышался грубый рык. И протяжный вой. И истошные крики профи. Двое оголодавших тощих волка втягивали носами воздух, чуя запах человеческой крови и, завидев убегающие силуэты, помчались в направлении жертв. Ни парень из Первого дистрикта, ни парень из Второго, не успели даже защититься. Их разодрали в клочья, буквально отделяя конечности от тел, а крупным планом было показано, как волк металлическими зубами отрывает кисть руки темноволосого парня и заглатывает, не прожевывая. Прозвучало два выстрела пушки. И животные словно испарились. А из-под сугроба выглянули два голубых глаза. Уже не голубых. Черных, как ночь. Зрачок расплылся на всю светлую радужку. Два темных тоннеля, совершенно не понимающих произошедшего. Глаза испуганно моргнули, и по бледной щеке юноши скатилась прозрачная капелька. Слеза? Хотя, может быть, это пот. Или вовсе талый снег. Или монтаж. Все. Овации зрительного зала, поздравления ведущих, последние отснятые и наскоро обрезанные кадры победы Пита Мелларка. Гимн Панема. Радость? Серьезно? После всего увиденного? Скорее ступор. Беспросветная усталость от самой жизни. Как так можно жить? Кто вообще смог бы так существовать? Я испытывала сомнения в увиденном. Как во сне. Он остался один? Точно? Больше никого? Ему помогут? Ему уже помогли? Прим только сейчас выдохнула, и ее плечики расслабились, а из глаз покатились дорожки слез. По каждому погибшему. По каждому, кто отдал свои жизни ради забавы. Слезы от несправедливости всего происходившего. Плач по тому, что хронометр теперь остановился, но завтра снова даст ходу, запуская новый отсчет времени до следующего смертельного шоу. Я не проронила ни слезинки. Я понимала, что он выиграл. А значит — вернется. Значит, его вернут. Вернут надежду. Пусть и ершистую. Гордую. Презрительно смотрящую на мою грязную слабость у своих ног. Совсем незнакомую. Не знающую меня. Чужую. Но надежду. Она возвращается ко мне.