Излом твоего плеча

— Оливия училась в моем классе, — прошипел Гейл, сдирая со своей подошвы налипшие листья. — Когда у Рори вскочил флюс, она притащила мне лекарство и помогла вскрыть нарыв, очищая десну от гноя. Мой друг уже больше часа рассказывал мне о том, как проходила церемония награждения победителя в Капитолии, но я слушала в пол-уха. Не интересно. Я даже не досмотрела. Выражение лица Пита, просматривающего кадры телешоу, вынудило меня отвернуться и бежать прочь из дома. Он не был подавлен или заинтересован. Он был абсолютно отстранен. Словно в череде ярких вспышек на экране потерял себя и не мог отыскать. А возможно, юноша просто ни о чем не думал. Ждал, пока разрешат закрыть глаза. И вот я здесь. Уже который день. Достаточно далеко от жужжащих телевизоров и достаточно далеко от того, чтобы соблазниться взглянуть на него еще разочек. Все. Выдохни. Живой. Ему даже провели полную регенерацию, так что никаких синяков и ссадин. Пышет здоровьем, как новенький. День проснулся, Гейл увлекся потрепанной шнуровкой своего ботинка, а я смотрела на сочащиеся лучи рассветного солнца сквозь узловатые ветки золоченных тополей и слушала трель наконец очнувшихся чижиков. Я знала, что вместе с победителем в дистрикт возвращается побежденный, но деревянные ящики в Двенадцатом не новость, и поэтому лишь слабо качала головой на все рассказы Гейла о прибывающей вскоре домой покойнице. Он рассказывал мне о ней, чтобы я помнила. Дабы знала ее хотя бы так. Думаю, так правильно. Я бы хотела, чтобы обо мне вот так говорили после смерти. О моей помощи кому-то, улыбке, о моих смешных варежках с вышивкой елочкой... — Сегодня слишком шумно. Проверим силки? — спросил темноволосый парень, так похожий на меня внешне. — Я за бузиной. Думаю, осталось немного. Собрав амуницию и поднявшись с земли, мы с Хоторном разошлись в разные стороны. Моя дорога пролегла через небольшой пролесок вглубь к высаженным когда-то ягодным кустикам. Осенью всегда было туго с едой. Утки становились шуганными, белки прятались, зайцы меняли шубы и вели себя крайне настороженно, а звери покрупнее вообще слыли редкими гостями поблизости нашего дистрикта. Глубоко в лес мы никогда не ходили, ибо всегда существовала вероятность задержаться и больше не вернутся домой до комендантского часа. Но вот ягоды и грибы никто не отменял, поэтому несколько лет назад втайне я посадила несколько ростков, которые к нынешнему моменту успешно плодоносили. Сегодня совсем не было никакой необходимости проводить в лесу много времени. Днем приедет поезд из столицы, и жителям надлежит встретить своего героя под обстрелом фотовспышек и постоянным наблюдением телекамер. Быть радостными нас не получится заставить, но приказ сделать видимость веселья никто не отменял. Весело ли мне? Конечно же нет. Но будто неведомая сила тянет меня за грудки поскорее очутиться на перроне, чтобы своими глазами убедиться в целостности и сохранности Пита. Будто бы все это шоу настолько нереальное, что мне требуется доказательство его правдивости. Вдруг это ложь? Постановка? И Оливия не мертва. Может, нас тут всех кормят враньем днем и ночью, а отнятых детей увозят куда-нибудь в лучшее место? Ну не может быть государство таким жестоким. Не может! В голове не укладывается. Руки срывали рыжеватые ягодки и бросали их в сумку. Голова же была занята совсем иными вещами. Я издергалась за время этих игр. Стерла в кровь все мозговые извилины друг о друга. Это так паршиво — быть никем. Быть не в силах ничем помочь. Я — пустое место. Хотя для того, чтобы отправить нашему трибуту подарок, я отдала последние скопленные деньги. По меркам капитолийцев — это, наверное, совсем мелочь, но я откладывала монетки на случай, если попаду на Арену сама. Чтобы мама и Прим продержались какое-то время. Теперь же этих денег нет, а впереди год. Почему у меня чувство, что я должна была попасть на эти игры? Насобирав достаточно ягод бузины, я заторопилась домой, в Шлак. Самый бедный район нашего дистрикта. Все как всегда. Спрятать оружие. Присыпать листьями, чтобы отбить запах. Подойти к забору, прислушаться, убедиться, что тока нет, и перелезть. А дальше не наткнуться на миротворцев. Стандартные процедуры по сохранению собственной задницы в относительной безопасности. Дом милосердия, садик, четыре заброшенные хибары, бывшие когда-то складскими помещениями, и тропинка из грязи и травы до покосившегося деревянного крылечка моего убежища. Три скрипучие ступени, и я дома. Арифметика будней. Мама сидит в кресле, перебирая старые выцветшие открытки. На огне кипит котелок. Прим старается выпустить из занавески пару ниток, чтобы крепче ее завязать на карнизе и не ловить лицом с утра солнечных зайчиков. Здесь, как в болоте. Всю мою жизнь. — Китнисс, — весело щебечет моя пташка, уже подлетая и распахивая крылышки, чтобы ими меня обнять. — Гейл заходил. Отдал твою выручку за двух зайцев. Все на столе. — Сегодня купим картошки и масла. Держи, — я вытащила из сумки горстку ягод и высыпала ее в маленькую ладонь девочки. Она завизжала и, поцеловав меня в щеку, пошла готовить из них что-нибудь сносное. Кажется, она умеет делать сладкую пасту. Но нужен хлеб. Вот так вот. Одно слово и столько эмоций. Я могу зайти сейчас, пока Пит не вернулся. И я помчалась в город, сгребая в карман несколько монеток со столешницы. Не то, что бы я не хотела встречаться с Мелларком… Хотела, но не так. Когда я приношу его отцу белок в пекарню, то стараюсь как можно быстрее оттуда убраться. Всегда старалась. Не знаю, почему. Возможно, мне невыносимо жаль, что я даже не поблагодарила Пита за хлеб. Снова увидеть в его глазах отблеск разочарования в своей персоне? Я этого хотела меньше всего. Он редко стоит за прилавком, но каждый раз, завидев пшеничные волосы парня, я разворачиваюсь и перепродаю белок владельцу бакалеи. Его сын прыщавый, тощий подросток с раскосыми глазами, наводит на меня куда меньше смущения. Смущения? Неправильное слово. Скорее, меньше неудобства пристальным взглядом. Сын бакалейщика вообще непонятно куда пялится, поэтому в разы проще. Или причина в другом? Он ведь не был таким всегда. Пит. Я помню его маленьким мальчиком. Светлый, общительный, румяные щечки и вечный бардак на голове. Пока он был в Капитолии, моя память воскрешала события связанные с сыном пекаря. Я помню, как он достал кошку с дерева. Помню, как бросался снежками в друзей на заднем дворе школы. Помню, как пытался скрыть синяки, надевая теплые свитера с длинными рукавами даже в жару. Я знаю, что он именно их скрывал. Мать? Точно не отец. Возможно, братья. Но факт остается фактом. Кто-то выбил из него всю детскую непосредственность. За что? Это самый частый вопрос среди населения Панема, так что ответить на него никто не в состоянии. До центральной площади я дошла быстро и найти белое кирпичное здание, из трубы которого постоянно валили задорные клубы дыма, мне не составило большого труда. Деревянная вывеска с названием заведения, аккуратные ступеньки, застекленная дверь и колокольчик, оповестивший хозяев о моем приходе. Такой веселый перезвон, словно тебе рады. Здесь всегда так сладко пахнет... Но не приторно. Пахнет жизнью. Горячей выпечкой, корицей, мускатным орехом и сливочной помадкой. У бакалейщика воняет сыростью. За прилавком стоял высокий мужчина со светлыми волосами, чуть темнее чем у Пита и, завидев меня, губы мужчины растянулись в улыбке. — Здравствуй, Китнисс. — Здравствуйте, мистер Мелларк. Боб Мелларк. Семьянин, голубые глаза потерявшие юношеский блеск, светлая щетина и ямочки на щеках. Глава семьи и один из самых работящих мужчин из мной виденных. Даже в самые трудные для пекарни времена он находит в себе силы делать свой товар более-менее доступным для всех желающих. Хотя благотворительностью не занимается. Как и все мы. — Ты без гостинцев? — спрашивает пекарь про трофеи с охоты, но я отрицательно качаю головой и выкладываю перед ним две серебристые монетки. — Можно мне две буханки? — Конечно. Он достает два батона хлеба и аккуратно заворачивает их в серую бумагу, а потом отдает мне. — Спасибо. — Погоди, — останавливает меня мужчина и из-под прилавка вытаскивает два сахарных леденца на палочках, оглядываясь. — Я знаю, что не принято, но… Спасибо, что пыталась помочь, Китнисс. Этого ничтожно мало, но у меня была всего ночь для готовки. Мы не думали… Не думали, что он останется в живых... Я приняла из его рук угощение и, кивнув, потупила взор, не зная, что сказать на такой добрый жест. Хотя, скорее всего, я его перебила своей расторопностью. — Пит их лучше делает, — усмехнулся пекарь, а из моего рта вырвалось что-то наподобие скомканной благодарности. Уже через мгновение я была снаружи пекарни и старалась привести дыхание в норму. Надышаться тем воздухом, каким привыкла дышать. Тяжелым. Спертым. Забивающим ноздри. Оставляющим горький привкус на языке из-за угольной пыли. Так лучше. Привычней. Вся эта сладость не для меня. И благодарности тоже. Вернувшись домой и одарив Прим леденцами, я стала собираться на обязательную явку по поводу встречи победителя. Поэтому помылась в медном тазу, отшоркивая грязь грубой мочалкой, и сполоснулась еле теплой водой. Надела более-менее чистый свитер, заплела косу и взглянула на результат в видавшее виды зеркало. Серые глаза, черные ресницы, тусклые волосы и абсолютно заурядное лицо не выражающее никаких эмоций. Пройдешь мимо — и забудешь. Природа не одарила меня ни светлыми локонами, ни фарфорово-кукольной кожей, ни ясными очами, про которые мужчины сочиняют баллады. Из плюсов я, пожалуй, выделю только талант к пению, который, возможно, уже пропал, ибо я не пела с момента, как погиб отец. Ну и еще, вероятно, сила духа. Хотя и она встает под большой вопрос, когда дело касается собственных желаний, а не чужих. Я привыкла жить не ради себя, поэтому с собой почти не знакома. Знаю только, что ненавижу кислые фрукты и плохо переношу жару. Провести столько лет в тени лесов – это не просто ненависть к солнечному свету, это уже светобоязнь. Почему вдруг мне захотелось себя оценить? Мотнув головой и отогнав глупые мысли, я вышла из комнаты, застав маму и Прим в полной боевой готовности. Обе так похожи. Вот уж у кого и светлые локоны, и ясные очи. — Пойдем? — спросила сестра, хватая меня за руку и выволакивая из дома. "Я уже там" — подумала я и поддалась напору девочки. Вокзал двенадцатого дистрикта находился на окраине, а перроном служила бетонная площадка, на которой уже ютились жители под строгим надзором миротворцев в белоснежной униформе. Солдаты? Да. Такие же заложники системы. Среди них есть и хорошие люди. Эван — молодой парень из Второго, всегда покупает у меня перепелок и никогда не скупится деньгами. Насколько я знаю, он не из тех, кто пользуется услугами совсем уж отчаянных девушек, готовых ради пайка отдать себя первому встречному. И у Эвана всегда грязные манжеты, за что он получает от начальства. Так я его и узнаю среди остальных миротворцев. По грязным манжетам. Я вообще слишком часто замечаю мелочи. И прокручиваю их в голове постоянно. Это, как медитация. В общем, Прим, как маленький хитрый лис, вычислила свободный уголок на самом близком к семье Мелларков месте и потащила нас с мамой туда. Мы встали через несколько человек от родителей Пита. Его мать уже беседовала о чем-то с мэром Андерси, а братья пихали друг друга, видимо, что-то не поделив. Вилл – старший в семье, не был блондином. Его волосы завивались, и на глаза постоянно падала русая челка, а вот средний брат был сильно похож на отца. Те же ямочки. Та же улыбка. Как его зовут? Я и не помню. Послышался протяжный гудок и все, как по команде, обернулись посмотреть на прибывающий состав поезда. Стальная махина медленно подползала к месту остановки и когда замерла на месте — из-под ее брюха повалил белесый дымок. Прим сжала мою ладонь, а тем временем железная панель отъехала в сторону, и из поезда вывалилась съемочная группа, шустро устанавливая оборудование и крича друг-другу команды. Прямо около нас встал высоченный парень с проколотыми ушами и длинными волосами цвета морской волны, собранными в хвост на затылке. Он даже брезгливо подпихнул меня вбок, чтобы занять наиболее выгодный ракурс для фотографий. Сестра не успела возмутиться, ведь ее внимание привлек Хеймитч, выходивший на шатающихся ногах и поддерживаемый с обеих сторон персоналом поезда. Шапка, натянутая прямо на глаза мужчины, мешала его обзору, но я была уверена — не будь у него этого препятствия, он все равно не сделал бы и шагу без помощи. Хотя, какая помощь? Знаете, как с ним поступили? Усадили на бетон подальше от собравшихся, и ментора тут же вывернуло на рельсы. Отвратительно. Он не мог не напиваться хотя бы сегодня? Празднует. Заслужил. Вдруг все неожиданно затихли. Кожаная сумка с грохотом упала на перрон, а следом за ней аккуратно вышел парень, стараясь будто не споткнуться. Он вздохнул полной грудью и поднял голову, устремляя взгляд на собравшихся. Защелкали вспышки, зааплодировал мэр, а жители так и остались стоять в молчании, смотря на силуэт победителя. Будто и не уезжал вовсе... Пит снова выдохнул и нахмурился видя, как в камеру неподалеку тараторит намалеванная девица, а потом к нему подошел мистер Андерси и вложил в ладонь связку новеньких блестящих ключей. Пит пожал руку мэру и насилу улыбнулся в объектив, зафиксировав такое положение, чтобы успели снять. И все. Еще пару вспышек, несколько помпезных речей, неловкие объятия с семьей, а тем временем из заднего вагона выносили деревянный заколоченный ящик с цифрой двенадцать. У меня в пальцах закололо от холодка пробившего позвоночник. Оливия. В отличии от Пита, ее никто не фотографировал. Операторы выключили камеры. Я даже не сразу поняла, что на Пита больше внимания не обращают. Только осенний ветерок принес мне запах теплоты от тела юноши. Я повернула голову на аромат и заметила, что сын пекаря медленно обводит взглядом мои плечи, поднимаясь к лицу. Вот уже мы стоим и смотрим друг на друга. Не моргая. Без слов. Абсурд какой-то... Я постаралась улыбнуться, но не успела. Мистер Мелларк развернул сына, чтобы уйти с вокзала домой, а братья даже подтолкнули его вперед для скорости. — Привет, Пит. — Привет, Китнисс. — Ты вернулся. — Не весь… Это то, чего мы друг другу так и не сказали, но я знала, что все произошло бы именно так. Я смотрела на фигуру победителя, шаркающей походкой удалявшегося с перрона, и видела, как неестественно движется его левая нога. Ступня тяжело поднималась над землей, а коленка почти не сгибалась. Протез. Я все еще дышу. Все еще стою на своих двоих. Словно декорация. А на что я рассчитывала?