Осень

      Отгул, взятый Соичи накануне, постепенно перерос в отпуск на пару недель. А всё из-за Ёсиды, что на следующий день вынужден был лицезреть «убитого» и рассеянного коллегу. Сначала Тацуми, вяло поздоровавшись, сдернул с плечиков не халат, а куртку профессора, не сразу сообразив, что роба ему великовата в плечах, потом поставил в холодильник теплолюбивую культуру, уничтожив недельные труды в мгновение ока.       — Тацуми-кун, — строго произнес Тоширо, положив широкую пятерню на плечо Соичи (отчего последний дернулся, но уходить от прикосновения не стал). — Я понимаю, что у нас возникло недопонимание, и вижу, что ты жалеешь о сказанном, но можешь мне поверить, я не стану больше приставать и спрашивать о твоем кохае. Это твое дело, а я уже извинился, как мог. Но работать ты сейчас не в состоянии, и я не слепой, так что не пытайся меня переубедить и не старайся прыгнуть выше головы. Вряд ли мы потом вдвоем сможем исправить масштаб учиненных тобой разрушений. Так что я официально даю тебе две недели отдыха. Поезжай к семье, навести близких, — на последнем слове он как-то уж очень понимающе посмотрел в светло-карие глаза. — А потом возвращайся к работе, без тебя ни за что крупное я не возьмусь, обещаю.       — Но мне и тут нормально, — вяло возмутился Тацуми, хмуря светлые брови и будто не вникая в речь собеседника. — Я справлюсь, работа всегда для меня была на первом месте.       Он не лукавил, ведь страдал крайней формой трудоголизма. Вот только эффективность труда значительно падала в условиях эмоционального раздрая, как следствие, толку от таких попыток отвлечься не было никакого. Это понял и Ёсида, не впервые столкнувшийся с упрямством коллеги. Оставалось только припугнуть, заставить смыться из лаборатории поскорее.       Взмолившись мысленно, чтобы Соичи не вызверился от его вольности, Тоширо обхватил пальцами упрямо поджатый подбородок и запрокинул голову своего ассистента слегка назад, медленно склоняясь к губам, выдерживая зрительный контакт. И реакция ждать себя не заставила, оказавшись болезненной для инициатора непотребств. Соичи в долю секунды превратился из разбитого собственными думами размазни в яростного демона. Глаза потемнели, брови сошлись к переносице, а крепкий кулак врезался в живот профессора почти машинально.       — Одного раза мало было?! — рявкнул он не своим голосом, хватая со стола ножницы, угрожающе блеснувшие в свете ламп. — Сдохни, ублюдок!       Тацуми пыхтел от гнева, словно разбуженный всплеском адреналина, и профессор на какое-то время даже залюбовался тем, как прекрасен в своей ярости этот человек. Перекошенное злобой лицо удивительно подходило Соичи, отражая буйный нрав. В нем не было примеси какой-то глубинной, застарелой боли, только злость и желание постоять за себя. И Тоширо, несмотря на всю свою храбрость и игривый характер, даже отшатнулся на полшага, уверовавший, что импровизированное оружие найдет пристанище в его животе, ноющем от неслабого удара.       — Тацуми-кун, успокойся, — попытался осадить его Ёсида, но тот словно на мгновение увидел перед собой совсем другое лицо.       Черные волосы и зеленые глаза. Вечно виноватое, но глупо улыбающееся после каждой гейской пакости лицо, по которому так и хотелось вмазать кулаком, чтобы неповадно было. Единственный человек, что видел в нем его самого, спрятанного за маской монстра.       Ножницы выпали из пальцев, звучно звякнули по кафелю, и это привело Тацуми в чувство. Он сделал глубокий вдох-выдох и моргнул пару раз, вцепляясь взглядом в фигуру напротив. Нет, будь это Моринага, то уже распустил бы ручонки, укрощая своего дракона по-своему, а этот стоял, словно и не собирался с минуту назад поцеловать.        «А ведь, правда, не собирался», — вдруг с удивлением понял Соичи, и от этого факта действительно успокоился, глубоко вздыхая и выпрямляясь.       Он не произнес ни слова, пока стягивал халат, руки больше не дрожали, внутри не клокотал гнев. Просто пришло осознание того, как же он, в действительности, устал. Устал думать, анализировать, прятаться, в конце концов. Устал ждать чего-то.       — Две недели? — спросил, застегнув куртку и беря за лямку сумку, которую тут же закинул на шею, поправляя сбоку. Ответа ждать не стал. — Тогда до встречи через две недели.       И ушел, плотно притворив за собой дверь, оставляя растерянного такой сменой настроений профессора в одиночестве.

***

      Улицы в это время суток поражали своей пустотой, поэтому до квартиры Со шел неспешно, пусть и был привычен к быстрому шагу. Торопиться ему было некуда, в прямом смысле — некуда. Никто не ждал в коробке из четырех стен, кровать не застелена и пуста, в холодильнике — шаром покати, а на телевизоре недельный слой пыли. Вот и двигался он по тротуару вдоль дороги медленно, изредка провожая глазами проезжающие мимо редкие автомобили, и вертел в кармане мобильник. Он всё думал позвонить сестре, или Томоэ, предложить собраться, ведь он совсем про них забыл, закрутившись в своем маленьком мирке. Может, для острастки, пару раз врезать Курокаве. Хотя там и этот, может, припрется, будь он неладен, Исогаи!       В общем, ничего так и не предприняв, Тацуми свернул в ближайший продуктовый, набрав готовых бенто, и уже через несколько минут вошел в прихожую своего временного обиталища. Сумка с глухим стуком приземлилась на тумбу, куртка отправилась на крючок у зеркала, а обувь была небрежно скинута на пороге. Свет включать Соичи не стал, сразу направившись в сторону кухни, но голода не чувствовал, поэтому купленное отправилось в холодильник, а сам Тацуми расположился в гостиной на диване.       И снова телефон в руках, и номера по кругу. Вздохнув, он набрал Томоэ, не учтя разницу во времени, отчего ответом ему стал сонный голос брата.       — Братик? — пробормотал парень на том конце трубки. — Ты на часы-то смотрел? Что-то случилось?       — Да вот, звоню узнать, как твои дела, — произнес неуверенно Тацуми-старший, отчего-то крепче обычного сжимая трубку. — Ты… Ты не собираешься в Нагоя в ближайшее время?       Повисло молчание, казалось, что Томоэ уснул, но вскоре он осторожно и тихо поинтересовался:       — Почему ты вдруг спрашиваешь? Мы собирались через неделю прилететь ненадолго, но это если Курокаве-сан дадут отпуск. Может, мне прилететь раньше? Твой голос мне не нравится, братик.       — Не… Нет, через неделю, так через неделю. Я тоже сбирался навестить Мацуду-сан и Канако, так что…       — От Моринаги-сан что-нибудь слышно? Ты как-то говорил, что он перевелся, и…       — Мы давно не общались, — отрезал Со и сразу захотел по-детски сбросить вызов. — Так, эм… Увидимся. Хорошо, что у тебя всё хорошо, — и быстро нажал «отбой», пока не последовали новые вопросы.       Остаток вечера провел в суетливых сборах и перекладывании вещей, просто для того, чтобы занять мысли и руки. Злость и раздражение унялись, депрессия постепенно отступила на второй план, а вот желание сбежать из опостылевшего жилища возросло в разы. Уже утром следующего дня поезд вез его в сторону дома.

***

      Моринага всё-таки решился позвонить Кейчи, но трубку упорно никто не брал, а после и вовсе прозвучало механическое «абонент недоступен». Не сказать было, что его это очень расстроило, но и неприятный осадок, вкупе с беспокойством, остался. В конце концов, малец баловался наркотическими препаратами, а это едва ли тянуло на законную деятельность. Парня это, признаться, волновало не столь сильно, как возникшее внутри желание вырваться из круга неудач и постоянного замещения чего-то важного, что ушло из его жизни. Кого-то… Именно кого-то, в чем признаться себе было так же сложно, как всё бросить и вернуться, извиниться и попробовать заново отстроить то, чего больше наверняка быть не может.       От этого с недавних пор оставалось чувство какой-то незавершенности. Мысли о том, что был насильником и тираном в отношении своего семпая, не давали спокойно спать, пусть теперь казались малость бредовыми. В конце концов, Соичи ведь не был слабаком, он оттолкнул бы его, да и не возбудился бы даже, коли ему так всё было неприятно. Однако моменты просветления возникали реже, чем депрессивные мысли о собственной несостоятельности. Даже вкус еды пропал, а вместе с ним и тяга не только к пище, но и к жизни. Работа, ещё недавно казавшаяся вовсе неплохой, теперь потускнела и потеряла свою привлекательность в глазах Тецухиро, который вполсилы выполнял поручения, не задумываясь о том, что так недолго и карьеру загубить. В очередной раз забыв сверить данные и допустив крупную ошибку, Моринага вынужден был явиться пред грозные очи начальства и добровольно-принудительно отправился в бессрочный отпуск с советом возвращаться, когда появится желание работать в полную силу и приносить достойный результат.       Оставшись без работы, Тецухиро окончательно расклеился. Он то и дело терзал мобильный телефон, пытаясь дозвониться сначала до Кейчи, потом и до Хирото, от которого получил серьезный «от ворот поворот» и просьбу не звонить, если дружба для него — всего лишь способ пожаловаться на тяжелую судьбу. Впервые в голосе рыжего звучала такая неприкрытая неприязнь, и вскоре и сам Моринага осознал, насколько загнался на пустом месте, превращая отношения с семпаем в основу жизни и считая, что эта жизнь окончилась с разрывом, инициатором которого он сам и выступил, вновь не подумав, что его самоуверенности едва ли хватит надолго.       Но, так или иначе, а вера в то, что он в тот день сделал всё верно, не совершив ошибки, а лишь поставив точку в катящихся в пропасть отношениях, таяла на глазах. Сбежать вновь теперь не казалось выходом из ситуации, скорее ещё один тупик для него.       И чем глубже погружался в свои думы Моринага, тем яснее ему становилось, что он осознанно отталкивает от себя людей. Сначала родители, которые, может, и не правы были в чем-то, но хотели нормальной жизни для него, брат, который пусть и стал причиной разлада с его первой любовью, но тоже желал ему только хорошего теперь. И вот, Тацуми Соичи. Семпай, любовник, друг — кто? Ответить бы самому себе.       Тецухиро не выходил из дома уже который день, потому что всё это время занимался сборами вещей. Желание круто поменять свое отношение к жизни возникло спонтанно и покидать парня не планировало, так что к вечеру третьего дня Моринага упаковал последнюю сумку, удивившись, что у него не так много вещей, как оказалось, и вышел из дома, надеясь успеть на самолет до Кюсю, ведь билет-то он забронировал наспех, а времени оставалось буквально полчаса.       Не успел, как и ожидалось. К моменту, когда взмыленный Тецухиро подлетел к кассам, посадку уже объявили закрытой. Он вздохнул, со психу кинул на пол сумки, сетуя, что прособирался и не посмотрел на часы, и заключил невесело:       — Значит, не судьба, — и в голосе его слышно было такую горечь, что самому противно стало.       Он будто застрял в этом проклятом городе, почему-то не додумавшись перескочить в филиал в Хамаматсу, как планировалось изначально. Словно увяз в Нагоя, который подарил ему самую безумную любовь в его жизни и разуверил в том, что Мори вообще достоин хоть маломальской взаимности.       — Хватит, — заключил он, поднимаясь и беря себя в руки. — Я вырвусь, — пробормотал, игнорируя сочувственно-настороженный взгляд девушки за кассой, да и в свои слова не веря.       Схватив нехитрый багаж, Тецухиро направился на выход. Сэкономленные деньги пойдут на другой билет. На поезд в Хамаматсу. И пусть провалится этот проклятый Нагоя с воспоминаниями и сожалениями. И сложно было признаться самому себе, что бежит он от так и не угаснувших чувств, просто спрятавшихся за надуманной, искусственной обидой.

***

      Поправляя рюкзак на плечах, Соичи вышел из поезда и огляделся. Его не было здесь не так уж и долго, но всё казалось каким-то чужим, нереальным. Будто старая жизнь распахнула перед ним объятия, приглашая отдохнуть, как бы говоря: «Добро пожаловать домой, нагулялся?». Со вздохом, Тацуми понял, что возвращаться туда, откуда он уехал, ему не хотелось совсем.       Он посмотрел на часы и двинулся к выходу с вокзала, надеясь, что Канако встретит его, как и обещала, но каштановая шевелюра сестры не мелькала среди людского потока, а может, Соичи просто устал с дороги и зрение его подводило. В любом случае, с вокзала он вышел в гордом одиночестве, а после уже достал из кармана телефон, пролистывая контакты в поисках номера сестры. Нажав вызов и приложив аппарат к уху, Тацуми поднял взгляд на остановку и выронил ни в чем неповинный мобильник на землю, отчего тот развалился. Ему точно привиделось, иначе просто не объяснить такого совпадения, но нет же, «видение», вышедшее из такси и только-только выгрузившее сумки, обернулось и посмотрело на него теми самыми зелеными глазами, в которых когда-то, кажется, жизнь назад, обожание сменилось презрением.       — Мори… — беззвучно губы сложились в знакомое имя, едва шевельнувшись на помертвевшем лице, но Тецухиро уже отвел взгляд.       Лишь сгорбившаяся спина да опущенная, но так и не взявшаяся за лямку сумки рука выдавали волнение их обладателя, что едва не забыл забрать сдачу, протянутую ему водителем.       — Спасибо, — донеслось до слуха так и застывшего в нескольких шагах Тацуми, и голос этот показался ему надтреснутым, хриплым. Чужим.       От этого защемило сердце, сдавила грудную клетку обручем застарелая боль, и ноги сами по себе понесли в сторону от этой остановки, пешком до дома, но лишь бы подальше отсюда. Соичи шел, сам не замечая, что ноги переставляет нарочито медленно, надеясь подспудно, что Тецухиро остановит, вот сейчас сильная рука сожмет его плечо, развернет лицом к бывшему кохаю. Им так и не довелось поговорить с того дня, спросить друг у друга простое «Почему?». Всё, что они сделали, это трусливо разбежались по разные стороны, и вот сейчас… Сейчас никакая ладонь не легла на плечо, никто не остановил и не позвал. И шаги стали медленнее, и идти стало сложнее, и даже воздух загустел, мешая дышать полной грудью.       — Семпай?       — Братик!       Донеслось одновременно, но с разных сторон. Соичи споткнулся на ровном месте, затормозив и обернувшись на зов, который казался в этот момент важнее, чем приветствие сестры. Моринага не прикоснулся, почтительно разделяя их парой шагов. Знакомый, но уже чужой. Слова не шли в голову, поэтому легкий полупоклон стал ответом Моринаге, который, кажется, ничуть и не удивился такому холодному приему. Вот только свои дрожащие пальцы Тацуми тут же спрятал в карманы, а Канако, не узнавая старшего брата, замерла в нескольких метрах, цепко рассматривая обоих парней. Ей хватило ума не вмешиваться, но за пару минут не произошло ничего. Молчаливые «гляделки» двух бывших любовников, и не более.       — Как вы? — первым нарушил тишину Моринага, но, проигнорировав вопрос, Соичи спросил чуть раздраженным голосом:       — Снова сбегаешь? Куда на этот раз?       А Тецу уже и забыл, что такое эта пресловутая холодность Тацуми, напускное раздражение, вспыльчивость и неумение признавать ошибки. Однако сейчас тот не ошибся, ведь парень действительно сбегал. Молчание вновь затянулось, его нарушила лишь Канако, переборовшая стеснение и приблизившаяся к брату. Она положила ладонь на его предплечье, выводя Соичи из напряжения.       — Здравствуйте, Моринага-сан, — вежливо поздоровалась она и даже улыбнулась со всей своей непосредственностью, но улыбка в ответ была натянутой и неестественной, лишь отголоском былого обаяния.       — Привет, Канако-тян, как ты? Как учеба? — поинтересовался он, но взгляд его возвращался к семпаю, жадно впитывая знакомые черты, оживляя в голове давние воспоминания. Мори нервно сглотнул.       — Эм… Да всё хорошо, — замявшись, отозвалась девочка и слегка дернула брата за рукав. — Братик, пойдем домой? Тетя уже приготовила ужин, ждет тебя. Ты ведь не сказал, что поезд задержится! — укорила она Соичи, а после кивнула Тецухиро: — Приятно было повидаться, Моринага-сан, заглядывайте иногда, братик тут ещё неделю точно будет. Уверена, вам есть о чем поговорить…       Она не заметила, отвлекшись на то, чтобы поднять и собрать телефон, каким взглядом смерил её Тацуми-старший, но это было уже не важно, потому что, вместо согласия, Моринага повел плечом и, коротко буркнув не то прощание, не то обещание, схватил сумки и потерянно застыл. Он понятия не имел, что дальше. Упрек бывшего семпая задел за живое, заставил устыдиться своей трусости. Им ведь действительно есть, о чем поговорить. Хотя бы объясниться в последний раз.       — Сем… Тацуми-сан, можем мы встретиться с Вами завтра? — спросил он, не опуская багаж на землю, чтобы занять чем-то руки. — В том кафе, где мы ужинали после работы. Мне кажется, у Вас есть ко мне вопросы.       Ответа не последовало, Соичи зачем-то снова поправил лямку рюкзака и буквально поволок сестру к такси, бросив отстраненное «может быть», так и не услышав прилетевшее в спину шепотом «буду ждать».

***

      Зачем было всё это? Какой смысл цепляться за то, что прошло? Моринага не находил на это ответа, но ровно в семь вечера, как когда-то давно, сидел в том самом кафе и вглядывался через окно на поливаемую дождем улицу. Шли минуты, а Тацуми так и не явился, наверное, на самом деле больше не хотел даже общаться. Да и в чем его винить, ведь Тецухиро сам пожелал прекратить, а значит, в кои-то веки, семпай принял его решение, не оспаривая.       Кофе, заказанный полчаса назад, успел остыть, и к этому моменту Мори перестал надеяться на встречу. Но, когда он вставал из-за столика, дверь кафе распахнулась, являя на пороге Соичи со сложенным зонтом, роняющим дождевые капли на затоптанный пол. Они вновь столкнулись едва ли не в дверях, и снова не знали, что сказать.       — Кофе? — выдавил не слишком любезно Тецухиро, на что Тацуми нахмурился, но согласился, что согреться не помешает.

***

      Разговор не клеился, взаимная неловкость нарастала с каждой минутой. И если Тацуми, за время работы с Ёсидой более-менее научился держать свои чувства в узде, то Моринаге подобное давалось тяжело. Дежурные вопросы об учебе/работе, всё вокруг да около, не подбираясь к главной теме. Говорить было сложно, оба не понимали, зачем вообще пошли на эту встречу, и чем больше Соичи всматривался в собеседника, тем отчетливее осознавал, что Тецухиро не слишком жалеет о своем уходе и не очень-то и скучал с тех пор. А может, Тацуми просто хотел это видеть. Видеть, что он не нужен больше, что цепляться за воспоминания — глупо, и что теперь-то уж точно можно удалить злосчастный номер бывшего кохая из телефонной книги. Пора им было отпустить друг друга, но почему-то ни один, ни второй не двигались с места.       — Значит, ты всё-таки решил покинуть Нагоя? — спросил после короткой паузы Соичи нарочито ровным тоном, смотря на опустевшую чашку, но не поднимая глаза на парня напротив.       — Пора было двигаться дальше, — пожав плечами, отозвался Тецу, тщетно ища встречи взглядами. — Я не о том… То есть, я не то, чтобы пожалел, что остался, но тут… Тяжело как-то здесь, — сумбурно оправдался, не убедив Тацуми в своей расчетливости. — Сем… Э… Тацуми-сан, я хотел бы изви…       Но, повинуясь внутреннему импульсу, Соичи накрыл ладонью по-прежнему болтливый рот своего некогда кохая, пусть также быстро одернул руку, удивленно посмотрев на собеседника. Порыв прикоснуться шел откуда-то изнутри, потому что происходящее не вписывалось в представление Тацуми о «первом свидании» после такого разрыва. Слишком чопорно, слишком спокойно. Да, в груди печет, волнение тревожит сердце, но Моринагу это словно и не трогает. Ведь в зеленых глазах только вежливый интерес и некое участие, но нет того до оскомины надоевшего, но такого нужного сейчас влюбленного выражения. Разве можно вот так стереть несколько лет?       — Ты ведь разлюбил? — спросил неожиданно для самого себя Соичи, силясь впервые в жизни правильно понять чужие чувства. — Я ведь принял тебя тогда, чего тебе не хватало? Я не напрашиваюсь и уж точно не прошу остаться, но объясни. Разве не ты всегда твердил о любви? — он начинал раздражаться, чувствуя вскипающие на глазах слезы застарелой обиды на свое бессилие. — Что перевернулось в твоей голове, из-за чего ты сбежал?       И когда вопросы прозвучали, не к месту, не вовремя, не в нужный момент, Моринага растерялся, и маска напускного равнодушия треснула. Лицо Тецухиро исказила гримаса неприязни, но обращена она была не на собеседника, а на самого парня. Убедить себя, что не любишь, просто. Но не зря же говорят, что даже у болезни, от которой ты, казалось, излечился, бывает рецидив. И его болезнь сидела напротив, испытующе вглядываясь сквозь стекла круглых очков.       Никаких ответов, но и никакой больше лжи. Любовь, что прорастала столько лет, не смогла завянуть за время разлуки. Она лишь спала, выжидая момента. Неправильная, принудительная для Соичи и убийственная для Тецухиро, она притаилась на время, теперь расправляя крылья снова.       — Я… — начал было Мори, но в горле разом пересохло и наружу вырвалось только сдавленное: — С-семпай… простите меня…       И больше никаких слов. Терзания этих месяцев сгорели в пламени оживших чувств, воспрянув с новой силой. Пусть они оба психически больны по меркам «правильного» общества, а чувства их ненормальны, но по отдельности им хуже, чем вместе. Следовательно, и погибать в этой буре страстей им бок о бок.       — Где ты живешь? — вместо ответа спросил Тацуми.       И это стало отправной точкой, новым витком играющей с ними судьбы. Не сговариваясь, они подумали об одном и том же: что ужинать Канако будет в обществе только тетушки.

***

      — Тацуми-сан, а почему Вы не спросили про мою личную жизнь за всё это время? — валяясь в кровати после изнурительно-примирительного секса, спросил Моринага, словно заново рассматривая профиль Соичи, а тот, вопреки всем предупреждениям об осторожности, был слишком измучен изголодавшимся по его телу бывшим кохаем, посему и курил в постели, стряхивая пепел в принесенное с кухни блюдце.       — Потому что твои гейские похождения меня не интересуют! — ворчливо процедил Тацуми и снова крепко затянулся, всё же осторожно глянув на ничуть не расстроившегося от такой резкости парня. — Ты ведь был свободен, так почему я должен сейчас на это реагировать? Я не из тех людей, что ревнуют по поводу и без! Да и теперь-то ты… мы…       — Ага, — не став вдаваться в хитросплетения их обновленных отношений, перебил парень.       Он ещё не был готов сказать, что старые обиды позабыты, ведь прекрасно понимал теперь, что постель — не решение, не панацея, не способ удержать не любящего тебя человека, а лишь приятное времяпрепровождение, которое должно быть обоюдным. И им обоим ещё только предстоит выяснить, на что они готовы, чтобы впредь не допускать выдумок и размолвок. А пока он забрал сигарету из тонких пальцев Соичи, затушив ее о керамическую «пепельницу», и с тихим «семпай» вновь повалил того на постель, накрывая горькие губы жарким и не последним за сегодня поцелуем.