Вампиры и просроченный сосуд

— Достопочтенный Никтополлион, не соблаговолите ли вы передать мне воон тот сосуд с прекраснейшим пойлом? — Конечно, уважаемый Вольдемариус, только трусы сниму и метнусь, — развалившись на полу и пьяно икая, ответил премилейший в своей вежливости мужчина. — М-м-м, без трусов тебе гораздо лучше, так что снимай и тащи бухло! — Володька, ик, ты совсем оборзел, ик, я так ужрался, что встать не могу, частями только, ик, — указал красноречиво на свою оттопыренную ширинку. — Не понял? Не на сосуд ли ты реагируешь, Никуша? — покосился в сторону, где скованный хитро-мудрым заклинанием стоял неподвижно и молчаливо так называемый сосуд. — Ревнуешь, мой пятисотлетний старикашка? — Ник попытался привалиться к собутыльнику, чтоб поцеловать покрепче, но выдав слишком громкое «Ик», отвалился обратно. — Он ничего такой, сосуд наш нынешний: конопатенький, рыженький, фигурка ладная, пожалуй, тут не заревнуешь, особенно, когда тебя старикашкой кличут! Сам триста двадцать отмечать скоро будешь, — надулся Вольдемариус, которого так бессовестно кличут Володькой. — Володьк, — опять! — а ты никогда не задумывался по поводу своей внешности? — Ну наконец-то перестал икать! — А о чем тут думать? Красивый я, ты сам мне говорил! — озадачился, глядя на своего пьяного возлюбленного, старший вампир. — В том-то и дело! Вот я знаю, что ты красивый, глаза у тебя синие-синие, когда прикидываешься человечком, родинка аккуратная под правым глазом, пара лучиков морщин, которые, видимо, все-таки появляются со временем, ровный нос, совсем не крупный, не широкий, но очень даже мужественный. А цвет волос, думаю, ты еще помнишь, они все такие же темно-каштановые, как и до того, как ты постриг их, желая прическу, как у «вон того мужика, который в кино вампир Деймон», — говоря это, Ник обводил пальцами контур лица своего любимого и в который раз любовался его красотой. — А губы, — шепотом проговорил старший, — какие у меня губы? — Я не могу их описать, знаю только одно: они невероятно сладкие, — больше не было сил терпеть, и Ник припал к желанным губам. Казалось бы, столько лет прошло, десятилетий, даже веков, но вновь и вновь словно неведомой силой тянет к этому несносному вампиру. Забравшись на любимого, Ник принялся с неистовым рвением целовать своего вампира, сжимая крепкое тело, трогая в жесткой ласке все то, до чего в силах дотянуться. Но сие командование длилось недолго, одним уверенным движением Вольд опрокинул «домогателя» на лопатки и со свойственным ему напором впился жарким поцелуем в так вовремя приоткрытые губы. Желание достигло своего пика, опьянение ни капли не мешало страстному порыву, а наоборот подстегивало к активным действиям. Раздражающие вещи летят прочь, кожа к коже — это ощущение так привычно, но в то же время, каждый раз будоражит. Сейчас не до прелюдий, так хочется быстрее оказаться в ставшем больше чем родным теле. Нащупав пальцами вожделенный вход, Вольд делает несколько круговых движений, погружает сразу два пальца и наспех растягивает, мечтая поскорее оказаться на вершине блаженства, ведь только тело его Ника может дарить такие ощущения. — Ну, нет, — проныло это самое тело. — Опять я снизу, так не честно, сегодня моя очередь! — Ошибаешься, любимый, моя! — молвит Вольд, приставив член к анусу и начиная входить не сильными, но уверенными толчками. — А… — слова Ника встали поперек горла, от ощущения наполненности, но он все-таки взял себя в руки и, подаваясь бедрами вперед, задал интересующий вопрос: — А когда же моя очередь? — В високосном году, — усиливая ритм, ответил старший, и добавил: — В феврале, по четным дням. Больше Нику слова не давали. В наглую перевернув и поставив на четвереньки, Вольд вбивался в такое красивое тело, ощущая моральный и физический восторг от того, что именно ему принадлежит это сокровище, именно с ним на протяжении стольких лет он разделяет кров, пищу, постель и все свои мысли. — Люблю тебя, — шепчет на выдохе, делает несколько финальных движений и, выйдя, кончает на все еще приоткрытый вход, анус младшего пульсирует, а рука тянется к еще не получившему разрядки члену. Вольд прекрасно понимает это чувство, когда на грани, и не достает всего нескольких движений, чтобы получить вожделенное удовольствие. Почти бережно толкает Ника на спину и не медля вбирает в рот блестящий от смазки член. Младший нахально толкается в рот своего любовника, ухватив того за волосы на затылке, чувствуется влага, и это не пот, вмиг удлинившиеся ногти протыкают нежную кожу любимого, он будто мстит за свою преимущественно пассивную роль, но оба знают, что это не так. Некая жесткость в сексе присуща обоим, и каждый получает свой мазохистский кайф от напора и власти, что они имеют друг над другом. Засадив до упора, Ник кончает в расслабленное горло, от чего у Вольда скатывается мутно-розовая слезинка, но он, выпустив изо рта все еще не опавшую плоть, покорно сглатывает, смотрит в глаза своего милого, тот до сих пор не научился контролировать себя во время оргазма. — Опиши меня, — говорит, все еще не отойдя от пережитого оргазма, Ник. Вольд подается вперед, невесомо целует краешек губ любимого и тихо шепчет: — Белки твоих глаз приобрели розовый оттенок, а зрачки стали пурпурно-красными, из-под верхней губы видны белоснежные клыки, совсем не большие, но смертоносно опасные, — взял за руку. — Ногти удлиннились и стали больше похожи на лезвия, утонченно-красивые, с красными заостренными кончиками, но все-таки лезвия. Ты такой всегда после нашей страсти, красивый, немного дикий, до сумасшествия сексуальный. А еще у тебя родинка под левым глазом. — Вы задолбали, — послышался сиплый, но страх какой уверенный стон, — давайте я вас нарисую, упыри хреновы, и будете знать, на что ваши мерзкие кровососущие рожи похожи. И дайте попить, пока я совсем не сдох. — О, пить! — оживился Ник. — Не-не-не! Мы из этого сосуда пить не будем больше! — взволновался за своего любимого, и за себя заодно Володька. — Он какой-то просроченный, нас же с тобой никогда так не штырило, даже от наркоманов. И голос рано прорезался, не должно такого быть! — Сами вы просроченные, вампиры-педрилы! Давайте скорей решайте: или пить несите, или уже кокайте меня, а то я устал стоять, как истукан. — Рот закрой, сосуд! — выпендрился по-вампирьи важно Вольд. — У меня пока не сосуТ, а имя мое Оскар, можно на Вы, можно с приставкой «Уважаемый», — в конец борзела конопатая еда. — Ты где его нашел? — сморщив нос поинтересовался Ник. — Так он сам приперся к нам, сказал, что какой-то там агент, вот я и решил, что нужно его поесть, пока не разузнал чего, а если не доедим, то всегда можно память стереть. Хрен знает, как он смог наши защиты обойти, — последнее мужчина проговорил и вовсе рассеянно. — Ха-ха-ха, — засмеялось это недоразумение, — я ж не просто агент, а агент по продажам в орифлейм! Мы и не в такие места пролезть можем, что мне какая-то квартирка упырей?! — Это секта какая-то? — недоумевал Ник. — Так и знал, что приезд в Россию до добра не доведет. — И то верно, — поддакнул старший. — Сто лет здесь не были и нехер было возвращаться! Это все Лейф, гад тысячелетний, вынудил, а ему противиться нельзя, ибо чревато последствиями — глава рода, все-таки. — Не такой уж я и гад, — тихий вкрадчивый голос заставил обратить взоры на его обладателя. Вот уж на древнего вампира он был похож меньше всего: высоченный парень, на вид лет двадцати пяти, в прекрасной физической форме, с очень короткими темными волосами и большой сережкой-кольцом в ухе. Драные светло-голубые джинсы и черная в обтяжку футболка довершали образ, а мотоциклетный шлем, зажатый в руке, так вообще вводил в ступор. Вот нафига, спрашивается, ездить, если добежать можно быстрее? — О, Лейф! А мы тебя ждали! — как ни в чем ни бывало вскочил на ноги Ник и поспешил по-дружески обнять гостя. — Вижу, — бесцеремонно сжал в руке неприкрытые причандалы. — Моё! — тут же подлетел Вольд, дабы спасти любимого из лап древнего монстра. — Не кипишуй, Володька, — по отечески потрепал по макушке, и присмотревшись, поинтересовался: — бухали? — Чес слово, мы не хотели! — начал оправдываться перед главой Ник, — это сосуд просроченный попался! А вина ни капли в рот! — Еще скажи: ни сантиметра в жопу, — ухмыльнулся. — Ну, это уж само получилось, — протянул Вольд. — Мы тут такую интересную забаву придумали… — Опять внешность свою описывали, долбоклюи? — перебил Лейф. — А ты откуда знаешь? Ик, — Ник от удивления, видимо, снова вздумал икать. — Так вы, придурки, как нажретесь, всегда «эту интересную забаву» придумываете, — перешел на шепот: — Открою страшную тайну: вы двойники, именно поэтому Вольд тебя и обратил, влюбился в свое отражение, сам того не подозревая, нарциссизм у него пробудился в подсознании. Только ты, Ник, пониже на пару дюймов, глаза голубые и родинка под другим глазом. И вообще, ты человеком до девятнадцати лет был, в зеркало себя не видел что ли? — Точно! — округлил глаза младший и посмотрел на любимого. — А я все думал, кого ты мне напоминаешь? — Идиоты, — усмехнулся Лейф, уже задолбавшись каждый раз после попойки этих двоих открывать им «страшную тайну». — Ага, верно говоришь, качок, — Лейф аж замер, охренев от такого обращения, а то что обращались к нему, он ни грамма не сомневался. — Дай попить, а? Эти педики совсем меня заморили. Медленно развернувшись в сторону недоразумения, гаденько так улыбнулся. — Ник, Вольд, этот просроченный? — парочка активно покивала. — Тогда я его забираю. Они гипнотизировали взглядами друг друга, все еще офигевая от  «неожиданной» новости о своей схожести, и совсем не обращали внимания на противные вопли бракованного сосуда: «Пусти, годзила страшная! Сейчас я по антресоли твоей с молью надаю!», а после жалобное: «Нельзя обижать маленьких, пусти меня, дяденька!» Но Володьке и Нику было плевать на говорливую еду, они еще не успели одеться, как оказалось, уже и не надо.