Monochromacy

Шаг вперед и три назад. Или больше, целая сотня одинаковых вычищенных ступеней, поблескивающих у вершины лестницы и тонущих в темноте. Спуск в ад, так, Нейтан? Ты сказал, что однажды мне придется спуститься в ад. Ты не сказал, что мне придется делать это снова и снова. Макс не шла — ползла, как та самая улитка, пусть и без скорлупы, она была все еще медлительной. Хуже — она стала слабой. Потому что понимала, что будет дальше. Призрак Рейчел, девушки с тысячи одинаковых листовок, развешанных по всему кампусу, все еще жил здесь. Больше того, он врос в землю под амбаром, пустил цепкие корни, и одна глупая задротка с полароидом ничего не могла с этим поделать. Не фотоаппаратом же отбиваться, и от кого? От Нейтана? От его памяти? Макс добралась до двери наощупь, чувствуя, что уже задыхается от усталости, будто к каждой ноге подвесили по гире, и дернула за ручку. Та не поддалась. Не сдвинулась даже на крошечный миллиметр, сколько ни жми, как ни налегай. Теперь эта дверь была заперта. — Нейтан? — как такое могло произойти? Как? Это казалось... странной, чудовищной ошибкой, идиотским недоразумением после всего случившегося. Не мог же он в самом деле поступить так из-за Рейчел? Или мог? — Нейтан, — Макс саданула по двери кулаком, но только сбила костяшки. — Я хочу поговорить... Она принялась стучать снова, лупить руками, ногами — здесь, в темноте это было просто. Никто не увидит ее настоящую сейчас: испуганную, чокнутую задротку, посмевшую положить глаз на самого Прескотта. Никто не узнает, даже если закричать. Признаться. Что угодно. Если бункер был адом, то последняя ступенька перед запертой наглухо дверью была чистилищем. В котором никого, кроме нее, безмозглой идиотки, никогда и не было. Потому что они знали: нельзя победить Рейчел, ведь ее больше нет. — Нейтан!!! — Макс разбила себе пальцы — больше никакой гитары, никакого полароида, не удержит же. — Черт тебя подери, открой! С той стороны что-то заскрежетало, подарив ей пару секунд какого-то странного, сумбурного облегчения, а потом затихло. — Уходи, — его голос, идущий изнутри, был таким слабым, что кому-нибудь другому показался бы галлюцинацией. Запрятавшийся за толстые стены бункера, неужели чертов Прескотт, так хваставшийся своей свободой, боялся открыть ей? — Уходи, Макс. Она отступила назад, стиснув ноющие окровавленные пальцы в кулаки. Он не откроет. — Что... — темнота забрала себе все: боль, страх, даже слезы, покатившиеся по щекам. Вот еще, нашла из-за кого плакать, Макс! Из-за парня, который тебя даже не любит. — Что случилось с Рейчел, — она не спрашивала. Приказывала или умоляла. Без разницы. Он не поймет, сейчас — нет. — Она мертва, уходи, — его голос тянулся одной нотой, долгой и равнодушной, словно из него ушло все, что было. — Как она умерла? — никто не знал этого. Никто не хотел верить, даже спустя полгода, что та по-лисьи улыбающаяся девушка с листовки мертва. Пропала, сбежала, может, с ней все хорошо, может, она уже давно в ЛА играет на сцене, снимается в кино, может... С ней могло случиться все, что угодно, — только не смерть. Нейтан вздохнул: — Уходи. — Нет! — Виктория была права: нельзя вечность просидеть под землей, в своем аду, сбежав от другого, и верить, что это поможет. — Как? — Уход... — может, до него дошло, что она не уйдет. Никуда не денется. Не она — это он заперт внутри, но не в надежном убежище, а в тесной бетонной клетке. — Я... Я убил ее. Темнота была милосердной к Макс. Она накрыла ее жаркой, колючей пеленой, запечатывая рвущийся наружу всхлип, не давая дышать. И думать. Ноги подломились сами собой, а дальше ничего и не было.

***

Макс не помнила, сама она выбралась наружу, выползла обратно, цепляясь за каждую ступеньку, или ей кто-то помог. Не Нейтан, это уж точно. Виктория, возможно это была она, Вики — как ее нельзя было называть. Дотащила до машины, принесла, поддерживая под плечо, в общежитие и оставила одну. Не спросив о Рейчел или том, как та умерла. В коридоре было тихо, мир застыл, наверняка не меньше Макс потрясенный всем случившимся, и она повернулась на диванчике, а затем села, спуская ноги в кроссовках на пол. Грязные отпечатки остались на подлокотнике, и она чувствовала себя такой же. Грязной. В детстве она мало плакала. Больше приходилось успокаивать Хлою, обозленную на весь мир по поводу и без. Хлоя могла подойти и врезать пацану, обозвавшему ее дурой. Показать средний палец, полезть в драку или наорать в ответ. И кому-то надо было поддерживать ее. Кто-то спокойный, кто-то хороший должен был быть рядом потом. А теперь... Макс оглянулась — освещенная гирляндой лампочек над кроватью комната казалась такой неуместно яркой, будто праздничной, легкомысленной, словно ничего и не произошло. Она, как могла, старалась помочь Нейтану, но кто позаботится о ней? Ее пальцы все еще плохо гнулись, сбитые, окровавленные, все в бурых засохших пятнах, они дрожали, не в силах зацепиться даже за воздух, чтобы найти опору. Как теперь взять в руки полароид? За чем ей теперь прятаться? Ей не хотелось плакать. Прислонившись спиной к подушкам, Макс подобрала ноги, наплевав на грязные подошвы, и обняла колени, пытаясь собраться. И это было, черт возьми, невозможно. Он сказал, что убил Рейчел. Значит, все оказалось правдой: Нейтан кололся, он резал себя, лежал в психушке, пусть и неделю, а еще он убил любимую девушку. И потом... Кто-то должен был похоронить ее, где он зарыл ее? На старой свалке под треснувшим знаком Аркадии? Или, может, рядом с амбаром, чтобы была поближе, чтобы не могла покинуть это место и его самого, все время маяча на самой границе зрения бесплотным призраком. На маяке? И теперь Макс должна была заменить ему мертвую подружку, ведь так? Ей снова стало дурно, как тогда, в бункере, и сдавило горло невидимой ладонью, подкатывая плотным комком. Это было больно, больнее обидных слов или осколка стекла в пятку, больнее первого секса, больнее, чем смотреть на Нейтана без полароида и видеть, что ему плохо, а она ничем не может помочь. Ей было больно, и Макс встала, пошатываясь. Она знала, что нужно делать.

***

Это легко? Среди ручек и карандашей в пенале нашелся канцелярский нож, и Макс трясущимися пальцами нажала на рукоятку, заставляя появиться — с оглушительным треском — лезвие. Оно выглядело достаточно острым, и нужно было всего лишь прижать к коже. Как это делал Нейтан. Ему же помогало, значит, поможет и ей. Нужно только... Она всхлипнула и отбросила его на пол. А потом встала, вывернула все фотографии из ящика и принялась рвать. Это было куда больнее. И вовсе не из-за пальцев.

***

Ее постель ощущалась какой-то... чужой. Непривычно мягкой, это точно был не диванчик. И даже не узкая одноместная кровать под сияющими лампочками. Лампочки здесь были другие — холодно-синие огоньки, напоминающие медуз. Они взмывали и опадали посреди расплывшегося, размазанного пятна. Макс сморгнула через силу, потому что все тело от кончиков пальцев и до самых ресниц было ватное, и все пришло в норму. Это были не медузы, а светящийся монитор, показывающий ее пульс и прочее. Монитор упорно показывал, что она жива, но ощущения были совсем другие. Как будто ее через мясорубку прокрутило. — Макс? — послышался сбоку тихий, встревоженный голос. Кейт — кажется, это говорила Кейт, но повернуть голову Макс не могла. — Ты очнулась? — Мгм, — она понятия не имела, что произошло, и почему она тут. Не могла же она... Макс скосила глаза на свои руки, уложенные поверх больничного покрывала. Помимо тонкого проводка, воткнувшегося в вену, других ран не было. — Но я не помню ничего. — Ох, — Кейт подошла ближе, наклонившись над нею. — Я зашла к тебе передать конспекты, мистер Джефферсон попросил, потому что ты и так много пропустила, и нашла тебя. У тебя был жар, и ты бредила. Все повторяла: Рейчел, Рейчел... Я ужасно испугалась. Но теперь все в порядке, — ее пальцы нервно теребили крестик на цепочке, а потом она зашептала, понизив голос: — Сюда приходила Виктория. Виктория Чейз. Ох. Макс зажмурилась и со стоном откинулась на подушку. Объяснять все Кейт было бы слишком долго. Недели две тому... скажи кто Макс, она бы сама в это не поверила. Вортекс. Нейтан. Рейчел. К горлу подкатил комок, мешая дышать. — И... И что? Кейт пожала плечами. — Она не стала говорить со мной. Ну... — Кейт удрученно вздохнула, передразнивая ленивую надменную речь Виктории: — «Делать мне больше нечего, как общаться с чокнутой сектанткой вроде тебя». Но, кажется... кажется, ее серьезно волновало, что случилось с тобой. Это странно. — Нет, — Макс скривилась. — Наверное, она просто пожалела, что ей будет некого доставать на переменах. Без селфи-шлюшек не так интересно, — лучше так. Выдавать чужие секреты она не станет. Тем более, что ее, кажется, задним числом исключили из Вортекса. И из жизни Нейтана. — Спасибо. Что бы она делала без Кейт. Милой, всегда готовой прийти на помощь Кейт. Та вздохнула и погладила ее по руке. — Всегда пожалуйста. А, еще Уоррен приходил. Принес диски, хотел, наверное, фильмы с тобой смотреть. Но его медсестры выгнали. Сказали, что тебе нужно отдохнуть. Уоррен? Уоррен приходил? Ну надо же, хоть кому-то было до нее дело. Макс шмыгнула носом и задвинула другое имя куда поглубже, чтобы не думать о нем. — И сколько я пролежала в коме? — Это была не кома, а переутомление. Два дня, — увидев поползшие на лоб брови Макс, Кейт постаралась успокоить ее. — Все преподаватели в курсе, никто не злится. Мистер Джефферсон даже пожелал тебе скорейшего выздоровления и сказал, что проект можешь сдать последней. Вот. Макс? — ее голос казался будто укутанным в глухую пелену, совсем далеким и неважным. Два дня? Она провалялась тут два дня. — А где... — ее пальцы заскребли по покрывалу, не в силах подняться вместе с рукой. Черт, да ей, наверное, что-то вкатили, вот почему было так плохо. — Где мой телефон? — Разрядился. Я не нашла зарядное, прости. — Ничего, — после всего случившегося было сложно поверить, что Нейтан захочет позвонить. Или написать. Или прийти сюда, в больницу. — Не страшно. Я, наверное, еще посплю. Это лучшее, что она могла сейчас сделать. Макс отвернулась от Кейт и закрыла глаза. Эта темнота отличалась от той, что вела в бункер бесконечной вереницей ступеней. Она была гигантской, всеобъемлющей и не имела стен.

***

Даже забавно, что телефон она так и не включила. Не смогла, хотя Кейт вместе с новыми конспектами принесла и зарядку. Сама мысль о том, чтобы коснуться экрана и не увидеть там ничего, была невыносимой. С родителями Макс поговорила, когда ей разрешили встать, добравшись до здоровенного аппарата, висевшего в конце коридора. — Нет, я... я в порядке, — повторила она снова. Великую Макс не сломят никакие бури! И уж тем более какое-то там разбитое сердце. — Нет, меня сегодня отпустят. Да, все правда хорошо, — она обернулась, привлеченная звуком шагов вдали, и на мгновение внутри все перевернулось. Она будто в самом деле видела силуэт в начале коридора у двери — блекло-серый, острый, будто вырезанная из бумаги картинка, сияющий ослепительно-алым цветом куртки. Макс сморгнула и зажмурилась, даже не пытаясь вслушиваться в взволнованную речь мамы. Там ничего не было. Ей показалось. — Макс? Макс! — он был. Но не Прескотт. Уоррен Грэхем, старательно машущий рукой, чтобы привлечь ее внимание. С красным, будто разлитая лужа крови, рюкзаком, новеньким, но уже обвешанным значками. — Хэй, — наверное, он понял, что она немного — не немного, до чертиков просто! — растерялась, и пошел навстречу. Красное, слава богу, исчезло, спрятавшись за его плечами, и теперь он больше нравился ей. Обычный Уоррен, ничего страшного. — Что с тобой, тебе плохо? — он обхватил ее за плечи, поддерживая. — Если плохо, я позову врачей. — Нет, нет... не надо, — Макс замерла. Прикосновение чужих рук к плечам — а она ужасно не любила, когда кто-то трогал ее, — было совсем не раздражающим. Аккуратным, словно между нею и Уорреном все еще лежала целая бездна, и они не стояли лицом к лицу даже слишком близко друг к другу. — Показалось. — Что? — он отпустил ее, позволив опереться на стену, но руки так и зависли в пустоте под ее локтями, собираясь подхватить снова, если что. — С кем это ты меня спутала? — Уоррен смотрел на нее так, будто ничего и не произошло. Будто существовала совершенно другая вселенная, нормальная, где слово Вортекс было ругательством, заполненная фильмами, комиксами и трепом о том, какой из супергероев круче. Никакого Нейтана Прескотта. Никакого красного бомбера. Макс жалко улыбнулась: — Какой из Робинов тебе нравится больше? — могла бы и не спрашивать, конечно, но это отвлечет его. — Дрейк, — вот теперь его взгляд потеплел, теряя напряженность. Уоррен стал самим собой, задротом, с которым было весело. — Только Дрейк, никаких подделок. И ты еще спрашиваешь? Уоррен ухмыльнулся, и ей ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ. — Ладно, как насчет прокатиться на моем Бэтмобиле? Не буду обещать безопасность, возможно по дороге нам придется задержаться и спасти мир. — Ага, — настроение возвращалось к ней. И Макс хмыкнула, пряча смешок. — Главное не говори им, что я на твоей стороне. А то тоже придется драться.

***

Они ели мороженое, прокатились до пирса и долго швыряли чайкам куски хлеба, смотрели на закат, потом на сине-фиолетовую воду, расцвеченную огоньками рыбацких баркасов, возвращающихся домой. Она не сказала ни слова — ни о Вортексе, ни о том, почему ее уложили на больничную койку, ни даже о своих кулаках, заклеенных разноцветными пластырями. Все было другим. Другая машина, старая развалюха, с чихающим на каждом повороте мотором, другой парень, весело треплющийся о новом эпизоде Звездных Войн, где отсылок к прошлым частям было куда больше, чем новизны. Даже океан будто был другим, темным и успокоившимся. Все снова стало прежним. — Окей, в следующий раз я придумаю что-нибудь еще, — скорчил гримасу Уоррен. — Между прочим, исследования показывают, что лежащим в коме даже помогает просмотр хорошего кино. — Я была не в коме. Два дня — это не кома, а обычный стресс, — ответила ему Макс. — Это все... — она вздохнула, все еще не желая рассказывать всю правду. — Это из-за проекта. — Я вижу, — он кивнул на ее руки, все в пластырях, и Макс тут же захотелось убрать их, спрятать куда-нибудь, или чтобы они сами собой исчезли, — потом и кровью? Она не ответила, отвернувшись к окну. Пальцам ужасно не хватало полароида, но его пришлось оставить на заднем сиденье вместе с целой тонной конспектов от Кейт. И без него было... странно непривычно. Уоррен не гнал — он вообще никогда не лихачил; если подумать, в его собственной системе ценностей еще были такие слова как ответственность, следование правилам и небольшая толика любви к тем самым супергероям, которые все же иногда ошибаются. Но никогда — нарочно. — Я вообще подумал сначала, — внезапно заговорил он, и Макс очнулась от завораживающей черноты за стеклом, — что ты избила Прескотта. Отметелила его по первое число. — Что? Нет, — Макс покачала головой. Неужели... неужели было так легко догадаться, что случилось на самом деле. — Я же не супергерой, — иначе она бы отмотала время обратно. И тогда Рейчел была бы жива и сейчас, веселясь с остальными членами Вортекса в амбаре. А Макс... — Ну, сперва пропадаешь ты, и оказывается, что тебя увезли в госпиталь, а руки выглядят так, словно это была битва не на жизнь, а на смерть. А потом оказывается, что у Прескотта отпуск. Посреди учебного года. Это странно. В прошлый раз ходили слухи, что его загнали в лечебницу, а не на отдых. В общем... это странно, согласись. Но Майки и остальные вне себя от счастья. Теперь никто не будет цепляться к ним хотя бы несколько дней. — Стоп... что? — для нее этих двух дней даже не существовало. Она все пропустила из-за этой... «комы». А что делал он, что случилось с Нейтаном? И если его увезли... Она ведь даже не включила телефон. Все это время он мог молчать и прятаться в бункере или же позвонить ей, но она не знала. — Ней... Прескотт пропал? Виктория заходила к ней, пока Макс была в отключке. За этим? Она ведь обещала, что прибьет ее, если все откроется. — Не пропал. Это называется мой-отец-Шон-Прескотт-всех-вас-вертел-на... кхм, — Уоррен кашлянул, затыкаясь. — Извини. Их затрясло, и через мгновение они уже были на парковке. Снова светил только дальний фонарь, отчего казалось, будто темнота сожрала мир вместе с дорожным покрытием, бордюрами, знаками и даже машинами. — Так что я рад, что ты тут ни при чем, — Уоррен припарковался и заглушил мотор. — Все хорошо? Нет, как ты не понимаешь, все просто... смертельно плохо! Макс открыла рот, не зная, что сказать, поможет ли оно вообще — ее признание. Она должна была включить телефон.