Three parts dead

Два года спустя

      Первое, что я осознаю, — это горячий сухой ветер, дующий из открытого окна. Он пахнет пылью и дымом. Я пытаюсь вернуться в сон, но мягкий щелчок дверного замка, звук закрытия и шуршание шагов по полу окончательно меня пробуждают. Пружины старой кровати стонут, когда Тобиас садится на край, наклоняется и тихо говорит:       — Трис, проснись, — в знак уважения к раннему часу.       Его губы невесомо касаются моей кожи, как-то сонно, и я обхватываю его за шею и тяну к себе.       — Дай мне повод, — выдыхаю я.       Я скорее чувствую, чем слышу, его ответный смешок.       — Звучит очень похоже на причину остаться в постели.       — Ага.       — Позже, — обещает он, проводя пальцами по моей спине так, что это заставляет меня дрожать.       Кровать снова прогибается, когда холодный влажный собачий нос настойчиво втискивается между нами, а твердое глухое «бум-бум-бум» хвоста бьет по стене, у которой стоит кровать.       — Доброе утро, Дэни, — зеваю я, а Тобиас отстраняется и по-настоящему смеется. Она кладет голову мне на грудь, глядя на меня своими гетерохроматическими глазами — один голубой, второй топазно-коричневый. Язык щелкает, пытаясь лизнуть любую часть меня, до которой она может дотянуться. Она перестает только тогда, когда ее ласковое нападение окончательно будит меня.       Сажусь и почесываю ее за ухом одной рукой, пытаясь протереть глаза другой.       — Может, твой парень уже тебя выгуливал? — спрашиваю я, как будто она может ответить.       — Да, — рассеянно отвечает Тобиас, копаясь в своем вещевом мешке. — Эти лесные пожары все ближе и ближе к городу. — Мы были в десяти милях от Остина, когда увидели пламя, освещающее ночное небо. Это было красиво, жутко и неудержимо, опустошало все на своем пути, передвигаясь с ветрами, и человеческие руки не могли его подавить.       Пол шероховатый под моими босыми ногами, когда я встаю, и я инстинктивно поджимаю пальцы. Это не худшее место из тех, в котором мы с Тобиасом останавливались, но дешевый пансионат не выглядит лучше под солнечным светом, чем при искусственном освещении, когда мы, измученные, практически упали в постель прошлой ночью. Краска на стенах поблекла, скололась, исчезла в небытие. Кровать неровная, старая, простыни колючие, но здесь, по крайней мере, есть отдельная ванная комната.       Одежда, в которой я заснула — тонкая майка и трусики — неприятно липнет ко мне от пота, когда я встаю и потягиваюсь. Техас, по-видимому, не становится прохладнее, когда солнце садится.       — Это мое, — говорит Тобиас, когда я вытягиваю одну из потрепанных черных футболок из его сумки.       — Знаю, — с ухмылкой отвечаю я и проскальзываю в ванную.       Не могу удержаться от вздоха облегчения, когда закрываю дверь, включаю свет и в поле зрения нет ни единого таракана. Прошлой весной, по пути в Денвер — самый дальний запад, на который можно отправиться, — мы застряли из-за проблем с автомобилем в каком-то безымянном городе штата Канзас, и единственный номер, что удалось найти, был в месте, которое, как я по-прежнему убеждена, имело второе применение в качестве борделя. Но это даже сравнимо не беспокоило меня так, как море тараканов, которые разбежались, когда я включила в ванной свет.       На этот раз хуже: мне приходится бороться с низким напором воды и тем, что она не становится теплее прохладной. Ничего общего с роскошной ванной, которая была у нас в Шпиле, но душ помогает временно охладить потное разгоряченное тело, так что я не отказываю себе в этом.       Тобиас убеждается, что мы не оставили что-то в номере, когда я выхожу из комнаты; его рубашка висит почти до подола джинсов, которые я превратила в шорты, когда дыры на коленях слишком разрослись. Перед тем как я перешла в Бесстрашие, никогда не носила что-то, что открывало большую часть бедер, но сейчас даже не думаю об этом.       Натягиваю кроссовки, Тобиас хватает наши сумки; Дэни следует за нами, когда мы спускаемся вниз, чтобы позавтракать.

***

      Ветви пальм зловеще бьются друг о друга под сильным ветром, но в большом патио, примыкающем к летней кухне, он вовсе не неприятен. Солнце едва появилось над горизонтом, так что трехзначной цифры температура пока не достигла*. Пища простая: яйца, апельсин, ломтик кукурузного хлеба, намазанный маслом, для каждого из нас.       Тобиас ест урывками: несколько раз кусает, а затем, казалось бы, забывает об этом, уставившись на минуту в пространство, после чего процесс начинается заново.       — Нервничаешь? — спрашиваю я, счищая кожуру со своего апельсина, и предлагаю кусочек Дэни. Когда она осознаёт, что я тот человек, который дает ей объедки со стола, я безраздельно владею ее вниманием.       Тобиас просто пожимает плечами и разрывает желток яйца.       Я тянусь и аккуратно вращаю обручальное кольцо на его пальце, напоминая ему. Он вздыхает и роняет другую руку на стол.       — Я не видел его два года, и все просто… по-другому сейчас, — фыркает он. — У них ребенок, семья, жизнь, к которой я не знаю, как относиться.       Я предпочитаю проигнорировать его комментарий о семье, потому что у нас она тоже есть. Может, это всего лишь я, он и собака, но она у нас есть, — и фокусируюсь на всем остальном.       — Он по-прежнему Зик, Тобиас. Он по-прежнему будет давать тебе советы, плохо шутить, пытаться тебя напоить, семья у него или нет. К тому же, он хочет, чтобы мы пришли. Он столь же сильно хочет тебя видеть, как и ты его.       Его губы изгибаются в неуверенной полуулыбке, и он коротко сжимает мою руку, прежде чем возвращается к завтраку. Я оставляю эту тему.

***

      Мы проводим в поездке три часа, прежде чем я вижу первый проблеск Мексиканского залива. Я видела Атлантический океан прежде, бурный, синевато-серого цвета, бьющийся о массивные волноломы, защищающие разрастающиеся города восточного побережья. Нет ничего подобного этому. Очень широкая полоса тонкого сахаристого песка и воды изгибается и разбивается в элегантные кристально-синие волны. Через милю или две они исчезают в том же темно-синем цвете, который я вижу в глазах Тобиаса.       Я знаю, что где-то там, скрытые под лигами воды, лежат города, потопленные в результате повышения уровня моря десятилетия — почти столетие — назад. Мне неизвестны названия городов, маленькими они были или большими, подбиралась вода с каждым днем все ближе или это было одно большое наводнение, как в библейских историях, которые я читала ребенком. Не знаю, захоронены ли в его глубинах тела или только здания.       На краткое время я упускаю его из виду, шоссе удаляется от берега, когда мы видим потрепанный знак, повествующий, что мы въехали в Луизиану. Мне кажется глупым вычерчивание границ по всей земле. За два года с тех пор как мы покинули Чикаго и начали колесить по всей стране из города в город, от штата к штату, я не встречала никого, кто отличался бы от нас так сильно, что между нами должна быть проведена граница.       Может быть, раньше, когда были основаны Соединенные Штаты, когда существовал личный и политический выигрыш, они имели значение. Но после многих лет генетических экспериментов, многих лет восстаний, в зависимости от того, на какой стороне ты был, они менее важны.       Пугает то, что все это могло бы случиться снова. До того дня, когда колонна грузовиков повернула к Шпилю, мы ничего не знали о мире вокруг нас, защищенные Стеной и нашим собственным невежеством. Мы не знали, что Бюро генетической чистоты возилось с нашей ДНК, не знали, что они запирали нас в городах, чтобы попытаться исправить ущерб, причиненный, когда они пытались усовершенствовать наш вид.       Отвращение и гнев были единственными вещами, которые большинство из нас чувствовали, когда мы узнали, что Бюро предоставило Джанин сыворотку моделирования, которая лишила многих из нас друзей и любимых. Но это быстро разгорелось в ярость и ненависть, когда нам рассказали о плане стереть наши воспоминания в отчаянной попытке «перезагрузки» эксперимента, чтобы попробовать еще раз.       Но Бюро вело собственную борьбу, как изнутри, так и снаружи. Подавляющим фактором была их неспособность предоставить положительные результаты от любого из тестовых городов — мы не были единственными, уникальность была лишь в использовании системы фракций — Департаменту внутренней безопасности, который их финансировал, а постоянные атаки мятежников привели к их окончательному падению.       В тот день Джордж, Амар и круг высших государственных чиновников — выше тех, что играли нами, как безвольными пешками, — открыли ворота, и мы получили нашу свободу.       Некоторые из нас получили большее. Тори вновь обрела своего брата. Тобиас обрел своего друга. Я узнала правду о моей матери. Но ничего из этого не было достаточно, чтобы удержать нас в Чикаго.       Мы могли бы остаться, найти место в формировании того, чем наш город станет теперь, когда мы знали правду, но у нас впервые был шанс для нас двоих, настоящий шанс. Не мотивированный кровью, фракцией или выживанием. Нечто большее. Возможность покинуть место, где мы были обмануты семьей, друзьями, людьми, которых мы даже не знали. Место боли, потери, неизвестности, и мы нуждались в том, чтобы уехать оттуда; нуждались в том, чтобы какое-то время побыть эгоистами.       Итак, мы уехали. Через неделю после того, как нам открыли правду, мы собрали кое-какую одежду, несколько заветных личных вещей и выехали за ворота без плана и цели, просто со старой потрепанной картой, полным баком бензина и друг с другом. Это было в равной мере страшно и захватывающе, а еще — одним и самых счастливых моментов, что мы когда-либо переживали совместно. Мы ехали на восток, пока солнце не опустилось позади нас; мое тело прижималось к боку Тобиаса на сиденье грузовика, а его рука обнимала меня за плечи.       А сейчас между нами есть собака. Она оживляется, когда Тобиас притормаживает, а Галф** снова появляется в поле зрения.       — Кажется, самое время искупаться?       — Почему бы и нет? — улыбаясь, говорю я.       Нам требуется некоторое время, чтобы найти дорогу, которая приведет нас к океану, грунтовую, извилистую, вьющуюся в высоких зарослях морской травы змейку. Наша награда — изогнутый длинный полумесяц пляжа, принадлежащий только нам. Мы не въезжаем на него, опасаясь застрять в песке в милях от помощи. Собака выскакивает, как только мы открываем дверь, точно так же, как и мы, желая размять ноги.       Хоть мне и удобно в шортах, я испытываю трудности с тем, чтобы открыть свою кожу, как бы одиноки мы ни были. Я немного колеблюсь — не остаться ли мне только в нижнем белье — но Тобиас не дает мне возможности долго думать, хватая меня и забрасывая на плечо.       Я кричу, а он смеется, и прежде, чем я осознаю, он уже по колено в соленой воде, ставит меня на ноги. Мне хочется отругать его, но он пресекает любой протест, целуя меня. Руки все еще тесно меня обнимают, и он ведет меня дальше в прибой. Несмотря на жару дня, прохлада воды вызывает у меня мурашки.       Мы долго держимся друг за друга, слушаем ветер и волны, вдыхаем запах соли, водорослей, теплой кожи и целуемся. За те три года с тех пор как мы встретились, мы целовались сотнями разных способов, тысячу раз, но каждый поцелуй всегда особенный, и я не думаю, что мне когда-нибудь надоест ощущение губ Тобиаса на моих.       Мысль о том, что я могу его потерять, потерять воспоминания, которые делают нас теми, кто мы есть, столь же ужасающая, как было в тот день, когда Тобиас сделал мне предложение, потому что еще есть влиятельные люди в этом разлаженном, неэффективном правительстве, которые считают, что Бюро Генетической Чистоты было на правильном пути, несмотря на горы доказательств обратного.

***

      К вечеру мы сворачиваем от побережья и направляемся вглубь, в сторону дома Зика и Шоны. Луизиана, как мы вскоре обнаружили, жаркая, влажна и зеленая. Они живут в двадцати милях от океана, но в какой-то момент мы видим второстепенные дороги, исчезающие в воде, верхушки зданий, стоящих, словно стражи, посреди озер и прудов, — все наследие бывших жителей.       Но чем дольше мы едем, тем больше вода кажется укрощенной, насколько это вообще возможно здесь, в пойме. Мы видим на дороге больше легковых и грузовых автомобилей, больше домов, окрашенных и ухоженных. Как почти любой город, в котором мы были — большой или маленький — Опелусас в штате Луизиана кажется малонаселенным, но я предполагаю, что к такому и приводят десятилетия войны.       К сожалению, сочетание замысловатых указаний Зика и нескольких неясно обозначенных улиц приводит к тому, что мы с Тобиасом проводим почти сорок пять минут, петляя по окраинам, прежде чем, наконец, выезжаем на правильный путь. То, что по-настоящему дает нам знать, что мы достигли нашей цели, — это массивная чаша, поставленная среди цветущих растений в конце длинной дороги. Она сделана из меди, позеленевшей от времени, но размер и форма идентична чашам, в которых были угли, камни и стекло в День Выбора, хотя в этой — вода, трава и неподходящая резиновая утка. Я не могу удержаться от смеха при виде нее.       Длинная тропка, выложенная кирпичом, ведет к дому, который лишь частично нам виден под сенью дубов и испанского мха.       — Готов? — спрашиваю я Тобиаса, немного волнуясь, что он прогрызет губу насквозь — так давно он ее прикусывает.       Он делает глубокий вдох и решительно говорит:       — Да.       Едва мы успеваем вылезти из грузовика, как громкий голос кричит:       — Я думал, вы заблудились, ребята!       И это все, что нужно, чтобы плечи Тобиаса расслабились.       — Так и было, — отзывается он. — Твои указания — отстой!       — Да пошел ты, — фыркает Зик, подбегая к нам. Он не дает Тобиасу шанса ответить, захватывая его в костедробящем объятии. В этом много мужского панибратства, но я замечаю, что оба балансируют между смехом и слезами, тяжесть двух лет порознь делает их неуверенными.       Зик обхватывает лицо Тобиаса, крутя его так, будто ищет признаки изменений, как старший брат разглядывал бы младшего.       — Посмотри на себя, такой загорелый и счастливый, — дразнится он, прежде чем обращается ко мне: — Ты отлично с ним справляешься, — одобрительно говорит он и отпускает Тобиаса, чтобы обнять меня.       — Это мои должностные обязанности, — выдыхаю я, заслоненная большой грудной клеткой Зика и сдавленная его сильными руками.       К счастью, Дэни начинает обнюхивать его ноги и отвлекает внимание от нас.       — У тебя есть собака? — он наклоняется, чтобы погладить ее. — Слабак. У меня уже ребенок, — с гордостью произносит он.       — Что ты сделал? Украл его где-то?       — Нет, понадобилось немного Криско***, резинка для волос и я на четвереньках, лающий, как собака. Ах да, и корзинка кексов в знак извинения для соседей, потому что Шона крикунья, — добавляет он, словно между делом.       — Я не такая, а ты и есть собака, — заявляет Шона, подъезжая к нам.       Зик ухмыляется, словно это лучший комплимент в его жизни.

***

      Я довольно вздыхаю, когда Тобиас отводит мои волосы с одного плеча. Они снова длинные, так что ему приходится отодвигать их, чтобы поцеловать мою шею. Руки проскальзывают под подол моей рубашки, обнимая бедра. Он достаточно близко, чтобы я чувствовала спиной тепло его тела, но не так близко, чтобы мне казалось, что я в ловушке между ним и перилами широкой веранды.       — Что думаешь? — бормочу я.       — Мы здесь пробыли час, так что пока еще ничего.       Зик сказал, что мы можем оставаться здесь, сколько хотим: несколько дней, несколько недель — одинаково его устраивали, а мы пока не определились с тем или иным путем.       — Тебе здесь больше нравится, чем в Денвере? — нажимаю я.       Он бормочет что-то уклончивое, но я знаю его. Приглашение Зика могло быть провидением, но даже если бы его не было, мы все равно покинули бы Денвер в пользу более теплых мест — мест, где зимы не холодны, безжизненны и безлюдны, скорее раньше, чем позже.       Но это место… Не знаю, чего я ожидала от внешнего вида дома Зика и Шоны. Может, что-то более присущее Бесстрашию, сталь и холодное стекло, но моим первым впечатлением было то, что мы где-то свернули не туда и заехали в Дружелюбие. Зеленый цвет повсюду. В сочной траве, что щекочет меня между пальцев ног, когда я скидываю ботинки. В густой, похожей на джунгли, растительности поймы, которая подкрадывается к территории Зика, но он отвоевывает ее обратно острыми лезвиями. В воздухе тоже, и я наклоняюсь вперед, глубоко вдыхая аромат старого дуба, богатый аромат земли, зной цветов.       — Мне здесь нравится, — решительно говорю я.       Тобиас ничего не говорит, но я чувствую, как губы изгибаются в улыбке на моей коже.       Здесь может быть здорово — на какое-то время — и точно лучше бесцельных скитаний, в которых мы пребывали, во много раз. И, как долго бы мы ни оставались, у нас есть отдельный маленький домик, соединенный с домом Зика и Шоны крытым переходом, но достаточно удаленный, чтобы мы не были навязчивы, не путались под ногами, не спотыкались о малыша.       Как и большой дом, этот сделан из старого дерева. Кедра или кипариса — Зик не был уверен, известно лишь, что это вымерший вид, устойчивый к гниению, поэтому эти здания простояли почти триста лет. Внутренние стены покрыты мягкой, потрескавшейся смесью глины и испанского мха, побелевшего от времени. Есть кухня, гостиная и ванная комната. Не так уж много, но больше, чем нам необходимо: мы жили и с меньшими удобствами. Здесь, по крайней мере, я чувствую, что могу дышать.       Не могу точно сказать, насколько близко живут их соседи, потому что все, что я слышу, — звуки лягушек и водоплавающих птиц, а все, что вижу с веранды в задней части коттеджа, — это рощи деревьев, изолировавшие нас от внешнего мира. Тихо и спокойно, чудесно и сокровенно, но то, что делает место по-настоящему особенным, — то, как оно ощущается. Говорят, дом является местом, куда ты должен идти, где тебя примут. И это так и чувствуется: как дом. Порт в шторм. Безопасность. Семья. Только теперь я понимаю, как по этому скучала.       — Ужин будет готов в ближайшее время, — говорит Тобиас, прорываясь сквозь мои размышления. — Зик готовит. Это может быть… интересно.       — Вряд ли он готовит хуже тебя, — поддразниваю я.       — Я могу готовить очень хорошо, — высокомерно отвечает он.       — Да, неплохо, когда пользуешься кастрюлями и сковородками, но ты уничтожил кофейник, пытаясь приготовить в нем рис. По причинам, которые мне до сих пор непонятны.       — Это казалось идеальным решением. Его долго готовить, и… — он начинает объяснять, но внезапно осекается, замечая мою ухмылку. — Еще раз, почему я на тебе женился?       — Не очень-то мило с твоей стороны.       — Я не хороший человек, помнишь?       — Как и я! Вот почему ты на мне женился. И потому, что я тебя люблю, — добавляю я, целуя его в щеку, чтобы немного успокоить его задетое эго.       Через мгновение мы слышим, как Зик зовет нас, проходим через гостиную и выходим на задний двор, Дэни следует за нами по пятам. Зик стоит над большим стальным барабаном, превращенном в барбекю, с лопаткой в одной руке и обнимая другой маленькую дочь. Ей всего год, она едва начала ходить и говорить, и она наблюдает за нами, широко раскрыв карие глаза.       — Это Линнетт. Маленький лев, — лучезарно улыбается он. Она начинает суетиться в его руках, отклоняясь и пытаясь поймать ручками собаку, когда видит ее. Отец услужливо ставит ее на ноги, но она подается вперед и падает на руки. Кажется, это не останавливает ее. Она немедленно встает обратно, а Дэни обнюхивает ее, любопытно или осторожно, я не знаю точно.       Я задерживаю дыхание, когда Линнетт цепляется за собаку, но Дэни терпеливо стоит, хвост раскачивается взад и вперед, как ленивый метроном. Когда она в вертикальном положении, Линнетт, кажется, увлекается короткой гладкой серой шубой Дэни, и когда становится очевидно, что все будет хорошо, я удаляюсь, чтобы помочь Шоне, где бы она ни была. Кроме того, Тобиасу и Зику нужно пообщаться только вдвоем.       Пересекаю газон и иду по короткому пандусу на кухню, где обнаруживаю ее за тяжелым деревянным столом, гладко отполированным от бесчисленных лет использования.       — Я могу чем-то помочь?       — Конечно, — отвечает она, хотя в глазах мелькает сомнение. Она подталкивает ко мне миску вареного картофеля и небольшой нож. — Нарежь его кубиками для салата.       Мы работаем в тишине, я занимаюсь картошкой, она нарезает маленькие помидоры на дольки. Шона никогда не была дружелюбной и общительной, по крайней мере, по отношению ко мне, но у меня никогда не было шанса узнать ее, и, конечно, когда она узнала, что я дивергент… Ну, очевидно.       Но мы здесь в гостях, поэтому я делаю над собой усилие.       — У вас очень хороший дом, — неловко говорю я.       — Спасибо, — ее ответ. Не краткость, не что-то еще. Просто ответ.       — Вы с Зиком приехали из Чикаго или немного попутешествовали сначала?       — Прямо из Чикаго. Я хотела увидеть океан, так что мы поехали на юг, пока не наткнулись на воду. Нам обоим здесь понравилось, а потом я узнала, что беременна, так что мы просто остались. — Закончив с помидорами, она тянется к огурцам, чтобы нарезать их на тонкие пластинки и добавить в ту же миску. — А вы с Четыре много путешествовали? — спрашивает она в конце концов.       — Да.       — Просто так или с целью?       Кажется, я не единственная, кто пытается быть вежливым.       — Обычно мы едем, пока не найдем место, которое нам понравится, находим работу, накапливаем немного денег, а потом едем дальше.       — И это делает вас счастливыми?       — Это не делает меня грустной, — говорю я более раздраженно, чем подразумеваю. — Это здорово — иметь свободу пойти куда хотим и когда хотим, — добавляю я, мой голос смягчается. — Мы наслаждаемся этим.       — Как думаешь, вы когда-нибудь вернетесь?       — В конце концов, — пожимаю плечами я. — А вы? Как думаешь, вы когда-нибудь вернетесь?       Она смотрит в окно, наблюдая за Зиком, Линнетт и Тобиасом через стекло.       — Если бы ты спросила Зика, он бы без раздумий ответил «нет». Но я не знаю, правда ли это. Он счастлив здесь — все мы счастливы — но он и одинок при этом. Ему трудно быть вдали от Юрайи, от его матери, ото всех наших друзей.       — Он всегда мне таким казался.       — Это не недостаток, — резко говорит она, будто я предполагаю иное. — Он просто общительный человек, и ему трудно быть далеко от людей, которых он любит. Заставляя их смеяться, делать их счастливыми — так он показывает свою заботу. Он не может делать это, находясь за тысячи миль.       — Они не навещают вас? — несмело спрашиваю я. Знаю, что Юрайя не приезжал, но не в курсе об остальных.       — Моя мама и брат приезжали. Они пробыли здесь несколько недель этим летом, а мать Зика приезжала на какое-то время, когда родился ребенок. Но это не то же самое, ты ведь понимаешь?       Я киваю, потому что понимаю. И сегодня чувствую это так остро, как давно уже не чувствовала.       — А что за история с собакой? — спрашивает Шона, отвлекая меня от мыслей.       — О, эм-м, мы были в Питсбурге около года назад и прогуливались по аллее, — говорю я, руки чертят линии в воздухе, когда я обрисовываю место действия. — И мы услышали, как кто-то скулит в мусорном контейнере. Кто-то бросил ее туда — выбросил ее — избитую, голодную, напуганную. Она была кожа да кости, вся в крови и грязи… Тобиас… Я никогда не видела его таким злым. Он взял ее на руки и отнес в нашу квартиру. Мы понятия не имели, что делали, но отмыли ее, накормили остатками обеда… — продолжаю я, вспоминая Тобиаса, присевшего над ней в ванной и моющего ее осторожными прикосновениями.       Все это время он шептал ей, что она в безопасности, что мы не причиним ей боль, что все будет хорошо, словно мантру. Она была так слаба и напугана. Он сделал гнездо из одеял и полотенца у кровати, и мы сидели с ней на полу, предлагая ей маленькие кусочки курицы и картошки. Она была слишком осторожна, чтобы брать из наших рук, но благодарно облизывалась, если мы клали их у рта.       Тобиас лежал на той стороне кровати, что ближе к ней, его рука нежно касалась ее, но ни один из нас по-настоящему не спал. Мы предлагали ей воду и молоко почти каждый час, предлагали курицу, регулярно проверяли ее раны. Но большинство раз просто проверяли ее, чтобы убедиться, что она по-прежнему дышит.       — Так или иначе, — говорю я, возвращаясь к реальности, — с тех пор она была у нас. Помочь ей выздороветь было легко, ну, скажем, легче. В течение нескольких месяцев если она слышала громкие звуки, то съеживалась и дрожала. Она не знала, как играть, и долгое время мы ее только пугали своими попытками.       — В этом есть смысл, — вот и все, что говорит Шона, и я не знаю, о собаке это или о Тобиасе.

***

      Оживленный ужин проходит на улице, под звездами, среди бабочек, порхающих вокруг нас. Заслуга этого — шутки Зика и лимонад, смешанный с чем-то из коричневой бутылки, из-за чего я чувствую тепло и покалывание.       — Ураганы — отстой, — объявляет он, когда пытается долить мой стакан большим количеством алкоголя и получает резкий шлепок по руке. — Им дают имена, чтобы никто не забыл, женские имена, так что ты всегда будешь помнить, как жестока может быть женщина.       — Почему ты смотришь на меня? — требую я.       — Просто так, — отмахивается он, делая невинный вид, пока улыбка не зарождается на его лице, и тогда он уже покатывается со смеху. Я бью Тобиаса, когда он присоединяется. — Это правда, — говорит он, успокаиваясь. — Все затапливает, крыша летит прочь, тебе приходится беспокоиться об аллигаторах, заплывших в твой дом, и повсюду дует. Но я думаю, что стихийные бедствия есть в любом месте, так что ты сам выбираешь яд.       Тобиас кивает в знак согласия, разрывая на части свиное ребрышко.       — Да, торнадо тоже довольно хреновые. Даже не помню, где мы были…       — Индиана? — предполагаю я.       — Да, может быть. В общем, вдруг завыли сирены, люди начали бегать. Мы с Трис понятия не имели, что происходит. Я чуть не врезал парню, который пытался увести нас в убежище, а потом стало слышно, как он наступает, — Тобиас вздрагивает. — Никогда не забуду этот звук. Это было ужасно.       После этого разговор какое-то время вертится вокруг случайных тем. Когда мы заканчиваем есть, Линнетт — или Линни, как Зик и Шона называют ее, — слезает с колен матери и гоняет Дэни по двору. Каждый раз, когда она подает, Дэни останавливается и возвращается, беспокойно обнюхивая девочку, пока та не встает, и игра начинается заново. Когда Линни устает, она смело забирается на колени к Тобиасу, обхватывает ручонками его щеки и поджимает губы, будто пытается его понять.       К тому времени Тобиас, Зик и Шона начинают вспоминать об их инициации, Тобиас обнимает малышку рукой и убаюкивает, слегка покачивая ногой. Я подтягиваю колени к груди, наблюдая, как они переживают воспоминания об истории, которой у меня нет. Думаю о собственном посвящении. Думаю об Уилле и Але, Линн и Марлен.       Это опасные мысли. Мы должны помнить мертвых, почитать их, удерживать их живыми, рассказывая их истории, ведь если даже ты в прошлом, это не лишает тебя жизни. Этот урок дался мне трудным путем. А Юрайя до сих пор его не усвоил. Я знаю, что он не приезжает, потому что не может покинуть Чикаго. Ни ради брата, ни ради чего угодно, потому что это то место, где он любил Марлен. Это последнее связующее звено, за которое он крепко держится. Если бы что-то случилось с Тобиасом, я бы, вероятно, сделала то же самое. Пыталась бы быть полезной, конечно, но это не было бы настоящей жизнью, только продлением траура, тоской по призраку, чего бы я при этом ни достигла.       Сидя здесь, наблюдая за Тобиасом среди друзей, я скучаю по Юрайе и Кристине. Я скучаю по друзьям, потому что, хоть мы и были в приятельских отношениях с людьми, которых встречали последние несколько лет, у нас не появилось друзей с тех пор, как мы покинули Чикаго. В моем сердце есть место для них — место, которое я хотела оставить пустым, пока они не заполнят его снова. И хотя это мой выбор, от этого мне грустно.       Когда Шона объявляет, что укладывает Линнетт спать, я пользуюсь этим как предлогом, чтобы тоже уйти. Это был долгий день, и я устала, но в основном я ушла из-за своей меланхолии; алкоголь неприятно смешался с моими мыслями. Дэни идет за мной в гостевой домик, ее голова тыкается в мою ладонь, как она всегда делает, когда чувствует, что мы с Тобиасом не в настроении. Я стаскиваю шорты и едва нахожу силы, чтобы умыться перед сном, но все-таки делаю это.       Как только я устраиваюсь, Дэни запрыгивает на кровать и вытягивается рядом со мной. Это не первый раз, когда я скучаю по друзьям и нашей прежней жизни, и даже не первый раз мои щеки от этого становятся мокрыми. Я должна скучать по ним, это правильно, так что я позволяю слезам падать, но благодаря Дэни, лежащей рядом, ее теплому весу, я наконец-то засыпаю.       Думаю, я проспала не более нескольких часов, потому что луна по-прежнему сияет и висит в небе; я вижу Тобиаса, передвигающегося по спальне, почти так же ясно, как при свете солнца.       — Извини, — шепчет он, когда замечает, что я проснулась.       — Все нормально, — бормочу я.       Он садится на край кровати, одна рука обнимает меня, другая поддерживает его надо мной.       — Ты в порядке? Ты выглядела немного… потерянной, — решается он, наконец, — когда уходила.       — Просто мне не хватает Кристины и Юрайи, — честно говорю я.       Он протягивает руку и проводит по следам моих слез холодными кончиками пальцев. Я подаюсь навстречу его прикосновению.       — Ты хочешь вернуться, Трис? — спрашивает он, кажется, о большем, чем эти слова могут выразить.       — Нет, — отвечаю я, целуя основание большого пальца. — Я скучаю по Крис и Юри, но чувствую, что если мы вернемся сейчас, то никогда не сможем снова уйти, что бы мы себе ни обещали, а я к этому еще не готова.       Он смотрит в окно на мгновение, покусывая губы.       — Что ты думаешь о Линнетт?       Я тянусь вверх и пальцами поворачиваю его подбородок, чтобы он посмотрел на меня. А потом отвечаю на вопрос, который он действительно хотел задать, потому что мы до сих пор не слишком хороши в беседах друг с другом.       — Мне по-прежнему нужен ты, Тобиас.       Его губы благодарны, когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня, но глаза смотрят с опаской.       — Ты уверена?       — Когда-нибудь. Когда мы вернемся… Когда-нибудь.       На этот раз его поцелуи пылкие, голодные. В шквале движений собака спрыгивает с кровати, а он находится на ней. Его вес вдавливает меня в мягкий матрас, когда он целует меня, и в скором времени тонкая прозрачная простыня, накрывавшая меня, исчезает, так же, как и его, и моя одежда. Его губы оставляют горящий след вниз по моему телу, глаза удерживают мой взгляд, когда язык делает первое дразнящее движение между ног. Я стараюсь смотреть на него, оставаться на связи с ним, но это слишком много — и видеть, и чувствовать — так что я закрываю глаза и выгибаюсь под его ртом, а ему приходится обхватить меня за бедра, чтобы удержать неподвижной.       Я все еще вижу его за веками, когда кончаю, и прошлое, и будущее, и горячий белый свет, который горит во мне. Он встает на колени, широко разводя мои бедра и обнимая ими себя. Скользит через влагу, скопившуюся у меня между ног, попав в маленький комок нервов, из-за чего я забываю собственное имя, прежде чем медленно, так медленно, толкается внутрь.       — Ты на вкус как пляж, — бормочет он в мою челюсть, когда на мгновение наклоняется вперед. Я краснею, точно так же, как в тот день, когда столкнулась с ним у Пропасти и он сказал, что я хорошо выгляжу. — Нет, не стесняйся, — умоляет он и снова меня целует. Его губы на вкус как солнце, соль и я, и я сжимаюсь вокруг него: от вкуса, от его слов, от того, как сильно мне это нравится.       Я стараюсь удержать его рядом с собой, когда он тянется назад, но он аккуратно выпутывается с большим количеством поцелуев и сказанных шепотом слов, а вскоре движение его бедер заставляет меня умолять о большем. Но он не дает мне этого. Начинает в медленном, устойчивом темпе, двигая меня по всей его длине, и мне хочется жаловаться, но мне так хорошо, я так близко, что лишь поднимаюсь на цыпочки и пытаюсь помочь ему, пытаюсь найти дыхание, чтобы умолять его не останавливаться.       Мои пальцы дергают за кончики грудей, делая работу, которую он не может, потому что его руки заняты. От этого так хорошо, но этого недостаточно, и я издаю стон нужды и удовольствия, потому что разрываюсь между желанием, чтобы эта пытка никогда не прекращалась, и знанием, что она может стать лучше.       — Пожалуйста, Тобиас, — прошу я. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. — То, как он произносит в ответ мое имя, заставляет меня снова сжаться вокруг него, но, к счастью, он внемлет мне. Движется быстрее, начинает толкаться вверх, когда тянет меня вниз, и каждый раз попадает в чувствительное место внутри меня, отчего мне хочется кричать. Руки летят ко рту, чтобы заглушить звуки.       Каждая мышца в моем теле натянута, готова лопнуть, но этого не происходит. Мне хочется жаловаться. Хочется быть разочарованной. Но Тобиас как-то растягивает удовольствие, заставляя меня испытывать эйфорию, которую я чувствую, когда кончаю, не толкая меня за край. От этого я забываю обо всем. Обо всем, кроме него. Все, чего я хочу, — еще.       Мои глаза открываются, и я вижу его. Его взгляд полон тепла, похоти, любви, но когда он морщится и закрывает глаза, я понимаю, что ему так же хорошо, просто он держится ради меня. От этого я почти готова потерять сознание — от того, как его люблю и как хорошо мне сейчас.       Тянусь к нему, нуждаясь, чтобы он был ближе, чтобы был здесь со мной. Хватаю его руку, потную и скользкую под моей, и тяну ближе из тех последних сил, что у меня есть. И на одну блаженную секунду чувствую его; чувствую каждый его твердый дюйм внутри меня, каждую выпуклость и впадину мышц рядом со мной, каждый вздох, каждое сердцебиение. А потом то, что привязывало меня к земле, обрывается, и я лечу, взмывая и вращаясь, как птицы, грациозно взлетающие с моей ключицы, едва осознавая стоны и крики, которые Тобиас заглушает своими губами на моих.       Чувствую, как он дергается и проливается внутри меня, горячо и густо, прежде чем оседает на меня.       — Я люблю тебя, — лепечет он в мою грудь. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя, — повторяет он снова и снова, будто я могу забыть.       Ни один из нас не пытается двигаться, мы слишком довольны, завернутые друг в друга, мои ноги обнимают его, наши тела все еще соединены. Его волосы мокрые от пота, я прочесываю их пальцами, когда он нежно прижимается лицом к моей шее.       — Когда-нибудь, — снова говорю я, шепнув обещание ему на ухо. Когда-нибудь мы вернемся в Чикаго. А может, и нет. Может, останемся здесь. Может, отправимся куда-то еще. Обретем дом, и я прекращу принимать маленькие таблетки, делающие меня бесплодной. Но пока этого достаточно. И никогда не будет достаточно, но это всегда может стать чем-то большим.