21
27 марта 2016 г., 14:26
«Триша Бишоп»
Я хмурюсь из-за своей подписи. Она неестественная и по-детски неуверенная, несмотря на то, что я тщательно формировала каждую букву, борясь с мышечной памятью, призывающей написать мое имя как «Беатрис Прайор». Знаю, что никто не поставит ее под сомнение во Втулке, когда Гаррисон зарегистрирует свидетельство о браке, но мне она кажется поддельной, вопреки тем часам, что я провела, практикуясь, надеясь сделать ее более естественной.
Это не единственное, что меня беспокоит. Я не Триша Бишоп. У нас с ней всего две общие черты: во-первых, то, что наши семьи мертвы; во-вторых, то, что мы обе умерли в последней битве в штаб-квартире Эрудиции, и это ложь. Здесь стою я, преисполненная жизни и с украденным именем, а где-то в городе лежит она, в братской могиле, разложение медленно отвоевывает ее тело, как Тобиас поступил с ее личностью, когда взломал городской архив.
Может, это не должно сильно меня беспокоить — в конце концов, это ведь всего лишь имя, но после всего, через что мы прошли, я осознала силу, которую оно может нести. И теперь уже в третий раз, чуть более, чем через год, у меня есть новое: Трис Итон. Я не обязана брать фамилию Тобиаса и взяла ее вовсе не из-за безопасности, которую она несла в прошлом — я приняла ее, потому что это символизирует дом, семью и нас более, чем мой псевдоним когда-либо мог означать. И моя подпись, по крайней мере, немного более элегантна, когда я подписываю нижнюю часть бланка, подтверждающего мой выбор.
Тобиас деликатно берет ручку из моей руки, добавляя свою подпись в соответствующую строку, прежде чем передает ее Зику и Кристине, которые выступают в качестве наших свидетелей. Не знаю, как Зик держится в вертикальном положении, не говоря уж о возможности разборчиво написать свое имя, учитывая, сколько — очень крепкого — алкоголя он выпил с начала вечеринки. Рука Тобиаса скользит вокруг моих плеч, он наклоняется так близко, что я чувствую его дыхание в волосах, когда он шепчет мне на ухо:
— Ты в порядке?
— Да. Устала, — добавляю я, замечая, что он не убежден. — Это был длинный день, — и это не ложь. Это был долгий день, и после того как я провела столько времени с Кристиной и посетила вечеринку с друзьями, единственный человек, которого я хотела бы прямо сейчас, — это Тобиас.
Веселье бьет ключом, и мне интересно, не выиграли ли Юрайя и Лорен еще один раунд в бир-понг. Они провели всю ночь бок о бок: сперва сидели вместе, пока мы уничтожали ужин, потом пили и танцевали, а в последний час объединились, став непобедимым бир-понг-дуэтом. Это заставляет меня задуматься, не пойдут ли они сегодня домой вместе.
Мы перенесли свадьбу из сада в старую квартиру Макса: выпивка, безрассудство Бесстрашных и смертельно опасные растения не смешиваются хорошо даже в теории. В офисе нет никаких личных вещей — во всей квартире, на самом деле, — только мебель, так как никто не жил здесь со времен войны. Это странно, будто его призрак бродит по темным углам, даже если вечеринка бушует по другую сторону двери.
— Хочешь пойти домой? — его губы прямо у моего уха, слегка задевают край раковины, словно мы тайно замышляем гнусное преступление. А в голосе звучат нотки оптимизма. Даже если бы мы не выросли в Отречении, думаю, было бы сложно притворяться, оставаясь на вечеринке, имея при этом эгоистичное желание ее покинуть. Я киваю, обвивая руку вокруг его талии.
Когда Гаррисон объявляет, что он уходит, осторожно вкладывая свидетельство о браке в папку для безопасного хранения, Тобиас говорит, что мы тоже.
— О-о-о, да ладно, ребята, вам еще рано уходить, — ноет Зик, его воспаленные глаза умоляют.
— Ты не станешь счастлив, пока мы все не напьемся, — ухмыляется Тобиас.
— И? — вызывающе бросает Зик.
— Мы идем домой, — отвечает Тобиас, закатив глаза.
Нам требуется целых двадцать минут, чтобы пробраться через массу людей в квартире к лифту. Его тишина резко контрастирует с вечеринкой, которую мы покинули, и как только мы оказываемся внутри, Тобиас прислоняется к стене, притягивает меня к себе и обнимает. Сегодняшний день был наполнен счастьем, а счастье мимолетно, соткано из ярких, сияющих моментов, которые лопаются, как пузыри. То, что я чувствую, прижимаясь к его груди, — довольство; приглушенное, но более устойчивое и постоянное, чем счастье может быть.
— Ты сегодня так красива, — бормочет он, наклоняя голову, чтобы прислониться к моей макушке.
Мои щеки горят от его комплимента — не думаю, что когда-нибудь привыкну к слову «красивая», применяемому ко мне.
— Ты тоже, — говорю я, пальцы мнут заднюю часть его рубашки.
— Я выглядел красивым? — дразнится он.
— Статным, — поправляю я. — И да, ты такой. — Его простая рубашка и брюки не слишком отличаются от того, что он носит каждый день, ни в целом, ни в деталях, но он действительно выглядит красивым. И этому не мешает то, что брюки очень… ну, подходящие. Тобиас подавился выпивкой, когда Лиам упомянул, что никогда не замечал, какая шикарная у него задница, до сегодняшнего дня.
Когда лифт сигнализирует, что мы достигли нашего этажа, я отстраняюсь и замечаю, что оставила пятно телесного цвета на его рубашке.
— Тьфу… Мне нужно все это смыть, — ворчу я, взяв его за руку, пока мы идем по коридору. Теперь, когда я сосредоточена только на нем, слои краски и порошка, покрывающие мою кожу, кажутся чуждыми и удушливыми. Надеюсь, Кристина оставила мне что-нибудь, чтобы удалить все это, потому что вряд ли мыло и вода с этим справятся.
Тобиас резко останавливается в нескольких футах от нашей двери, раздраженный шум привлекает мое внимание, сперва к нему, а затем к нашей двери… которая броско покрыта бумажными лентами и огромной вывеской с надписью «Только что поженились — не беспокоить».
— Я позабочусь об этом, а ты можешь пойти умыться, — предлагает он. Когда я проскальзываю в квартиру, на его лице ухмылка — либо от ликования по поводу того, что удалось оторвать дело рук наших друзей, а может, он, наконец, оценил шутку — не знаю точно.
Как и следовало ожидать, мне приходится умыться трижды, чтобы смыть всю дрянь, и к тому моменту мои глаза покраснели, их пощипывает от мыла, которым я вымывала остатки туши для ресниц. Пытаюсь вынуть из волос заколки, но они продолжают путаться. Когда я вхожу обратно в гостиную, вижу, что Тобиас отодвинул журнальный столик, бросив диванные подушки на пушистый коврик перед камином.
За последние несколько месяцев мы купили ковер и подушки и начали держать несколько одеял сложенными на спинке дивана. Для кого-то другого это выглядело совершенно невинно: пара «обустраивает свое гнездышко», но бывали ночи, когда мы не добирались до спальни, и получили болезненный урок о том, что лиственные породы приводят к ушибам коленей, так что решили что-нибудь с этим сделать. Самым простым вариантом было бы заниматься любовью в спальне, но мы никогда не могли этим управлять. К тому же, приятно вытянуться перед камином, даже если мы не голые.
— Можешь помочь? — я дергаю за одну из наиболее упорных заколок, морщась от боли. Тобиас кивает мне с дивана, указывая, чтобы я села на пол между его ног. — Будь осторожен с цветами, — бормочу я. — Я хочу их сохранить.
Его пальцы робко погружаются в мою прическу, безболезненно извлекая заколки и позволяя освобожденным прядям мягко падать мне на плечи. Этот жест странно интимен, даже более, чем когда он раздевает меня. И от этого я чувствую то, для чего была слишком окоченевшей после того, как мы сбежали из Эрудиции и он мыл мне ноги: безопасность, защиту, любовь и, в конечном счете, все то, к чему сводятся эти вещи — заботу. Не потому, что он должен, а потому, что хочет. Думаю, это то, что мы делаем друг для друга каждый день в мелочах, но это кажется обещанием.
Единственный звук — мягкое шуршание одежды, почти беззвучное скольжение пальцев в волосах, а иногда приглушенное дзинь металла, когда Тобиас складывает шпильки у себя на колене. Закончив с моими волосами, он приступает к крошечным пуговицам вдоль моего позвоночника, расстегнув каждую так ловко, словно его руки были созданы для этой работы. Он предлагает мне свою рубашку, переброшенную через спинку дивана, как только заканчивает; насмешливая улыбка изгибает губы при виде того, сколько раз мне приходится засучить рукава, чтобы руки выглядывали.
Раздевшись до боксеров и футболки, он вытягивается на полу рядом со мной. Его правая рука беспокойно крутит кольцо на пальце.
— Ты привыкнешь к нему, — говорю я, осторожно потянув его за руку. Мне потребовалось несколько дней, чтобы перестать постоянно отвлекаться на него: непривычный вес и стягивание раздражали, пока я не приспособилась. — Видел надпись на твоем кольце?
Он вопросительно поднимает бровь и снимает его, поднимая, чтобы поймать танцующий отблеск огня из камина и увидеть надпись. Его лицо ничего не выражает, и после нескольких минут выжидательной тишины я начинаю волноваться. Я не думала, что могут возникнуть проблемы с «Я выбираю тебя». А может, все правильно, просто сказано слишком поздно; в конце концов, он выбрал меня, оставаясь в Бесстрашии, даже раньше, чем я поняла, что люблю его. Может, он ожидал большего.
— Что-то не так? Тебе не нравится, — говорю я, потянувшись за тонким серебряным ободком между его пальцами. Вместо этого кольцо исчезает в его руке, и он так быстро тянет меня вниз, что мягкое «хм» вырывается из моих легких, когда я падаю к нему на грудь.
— Это прекрасно. У меня просто никогда не было никого… — Он на минуту замолкает, потерянно глядя перед собой, затем переводя взгляд на меня. — У меня никогда не было кого-то, кто выбирал меня, и я не думал, что будет, — он выглядит по-детски уязвимым, когда говорит это, что резко контрастирует с напористым и уверенным мужчиной, которым он обычно является.
Наверное, это самое печальное, что мне когда-либо приходилось слышать, и это заставляет мое сердце сжиматься от боли. Время уходит, а я не могу дать никакого ответа, ведь что тут скажешь?
— Я никогда не думал, что у меня будет дом или своя собственная семья, — мягко говорит он, одна рука скользит под подол моей рубашки, отдыхая в изгибе спины, а другая вплетается в волосы. — Перед тем как я встретил тебя, я убедил себя, что не хочу этого, ничего из этого. Так было до того дня, когда я бросал ножи в твою голову, и тогда я признал, что хочу тебя — хочу этого с тобой.
Он медленно тянет меня вниз и приподнимает, чтобы прижаться губами к моим. Так как у меня до сих пор нет слов, я пытаюсь излить все то, что чувствую, в поцелуе. Когда мы, наконец, можем оставить между нами волосок пространства, его лицо — благоговение и трепет, как было, когда он увидел меня идущей по проходу.
Мы всю ночь разговариваем и целуемся перед камином, наблюдаем восход солнца и допиваем бутылку шампанского, которое Шона оставила для нас, прилепив надпись к двери. И это, безусловно, более значимо, чем если бы мы просто пришли домой и занялись сексом, как все от нас ожидали.
***
Территория вокруг Шпиля кипит деятельностью. Все Отреченные, способные протягивать электрокабели или забивать гвозди, роятся вокруг здания, которое они превращают в свой новый дом. Голос Бада раздается из одного окна, и когда мы с Кристиной проходим по улице с нашими стажерами, он выходит из передней двери, уворачиваясь от пары мужчин с листом гипсокартона. Становится еще более людно, когда подъезжает колонна грузовиков Дружелюбия. Я не удивляюсь, когда вижу спускающегося из одной кабины Роберта — он посещает Сьюзан так часто, как может, — но я удивлена, видя спускающуюся следом Джоанну: она никогда не сопровождала доставку еды в Бесстрашие, по крайней мере, насколько я знаю. Увидев меня, Роберт подбегает и осторожно меня обнимает. — Хорошо выглядишь, Трис. Я не могу удержаться от смеха, как от того, что он повторил слова Тобиаса — хоть и подразумевал совершенно иное — так и потому, что на мне потеки светящейся зеленой и розовой краски, покрывшие меня во время модифицированной игры в захват флага, которую мы проводили со стажерами. Она должна была включать скрытые методы преследования и уклонения на случай, если таковые понадобятся за Стеной, но то, чего мы по-настоящему достигли, — это измазались в краске. — Вообще-то, теперь миссис Итон, — сообщает Кристина рядом со мной, ухмылка изгибает ее губы. Я смотрю на нее. В моем сознании «миссис Итон» — все еще Эвелин, и это сравнение мне не нравится. Это было то, чем Кристина наслаждалась, мучая меня полторы недели после свадьбы. — Ты вышла замуж? — спрашивает Роберт, немного сбитый с толку, но радующийся за меня. — Да, мы поженились, — холодно говорит Тобиас, появляясь за плечом Роберта, сопровождаемый Тори и Джоанной. Роберт заметно бледнеет, когда Тобиас смотрит на него своим фирменным взглядом Четыре и обнимает меня за талию. — Что ж, поздравляю, — заикается Роберт, прежде чем машет нам на прощание и спешит отыскать свою сестру. Кристина идет следом, желая вымыться и встретиться с Майклом, потому что у него сегодня выходной. — Это правда было необходимо? — спрашиваю я, подталкивая Тобиаса локтем. — Скорее всего, нет, — отвечает он, выглядя, как ребенок, чью руку поймали в банке с печеньем. Джоанна игнорирует наш тет-а-тет, заводя незначительный разговор с Бадом и старшим Отреченным по имени Бенедикт. Бад был самым естественным выбором с его взглядом Бесстрашного для создания защищенного пространства и почерпнутыми в Дружелюбии знаниями о строительстве. Несколько дней назад он развлекал за ужином весь стол, рассказывая историю о том, как он и его брат построили шалаш, используя только куски дерева и скотч. Так как у меня нет других вариантов, я следую за Тобиасом и остальными, когда они осматривают здание. В последний раз, что я здесь была, его опустошали, так что перемены поразительны. Сейчас здесь гладкие чистые стены, витражные светильники, которые удалось спасти и которые теперь украшают потолки и коридоры. На нижнем этаже два больших зала: один для совещаний, второй для столовой, с кухней, присоединенной к нему. Как и в тех домах, что мы с Тобиасом видели на окраине города, окна закрыты решетками. Видимо, Бад не смог достать пуленепробиваемое стекло, которым отделан Шпиль. Следующий этаж содержит общие спальни, по одной для мужчин и женщин от шестнадцати лет и старше. Они не слишком отличаются от той, в которой я жила во время посвящения, но здесь есть что-то вроде общей зоны отдыха рядом с окнами, выходящими на Шпиль. Выше находятся квартиры. В них ничего нет, кроме мини-кухни, гостиной и спальни. Ванные комнаты общие, и из-за отсутствия свободного места многие будут обедать внизу. Это даже близко не роскошь, но я полагаю, что безопасность важнее комфорта и уединения, которое мог бы предложить дом Отречения. Крыша оказывается сюрпризом, и я понимаю, почему Джоанна здесь. Вместо обычного гудрона и гальки здесь большие ящики, предназначенные для выращивания растений. Есть еще с полдюжины фруктовых деревьев, посаженных в горшки, высотой мне до бедра. По словам Джоанны, они миниатюрны, но производят столько же фруктов, как дерево нормального размера — специальная генетическая модификация, созданная Эрудитами. Несмотря на татуировки Бесстрашия, украшающие Бада, здесь, среди густого аромата земли, разговаривая с Джоанной о том, как ухаживать за посадками, он выглядит более живым, чем я когда-либо видела. Все это очень практично: плантации помогают удерживать в здании тепло зимой и прохладу летом, а также обеспечивают людей продовольствием, но это то искусство, что я никогда не ценила. Они начинают общаться с рабочими, обсуждая подсоединение высокоэффективных солнечных панелей, что использует Дружелюбие, друг к другу и к аккумуляторам, чтобы сохранить запасенную энергию. Из этого я понимаю только то, что они будут созданы по всему периметру крыши. Тобиас, кажется, тоже интересуется садом, он проявляет энтузиазм в отношении чего-то технологичного, разговаривая с невысоким мужчиной из Дружелюбия о том, как работают панели. Я бреду к краю здания. Толпа Бесстрашных и Дружелюбных по-прежнему разгружают машины, но среди выкриков и указаний я слышу, как люди шутят, всплески смеха долетают до моих ушей. Все хорошо, все спокойно. Мои глаза неизбежно ловят отстроенные заграждения, окружающие фракцию, будто напоминая мне, что мир по-прежнему хрупок. Поскольку это здание не должно было становиться красивой крепостью вроде Шпиля, недавно были возведены дорожные заграждения на всех улицах вокруг. Не слишком надежные, просто пластиковые барьеры высотой до бедра, заполненные бетоном или песком, которые легко перелезть, если придется бежать, но они, по крайней мере, создают препятствие для транспортных средств. Единственное время, когда они сдвинуты, — когда мы ожидаем поставок, как сегодня, но они будут возвращены на место, как только Дружелюбные уедут. Тобиас провел всю последнюю неделю, настраивая камеры наблюдения в радиусе трех кварталов вокруг нас, как еще один слой защиты. Ему бы хотелось вывести их дальше, подключить все камеры, разбросанные по всему городу до войны, но афракционеры взяли в привычку уничтожать их. Я не знаю, достаточно ли этого, чтобы заставить Отреченных чувствовать себя в безопасности, защищенными; может быть, они никогда этого не ощутят, после того как видели, как их друзей и семьи вытаскивали из домов и расстреливали на улицах. Не знаю, как некоторые из них остались в своей части города. Может, просто смыли кровь и сделали вид, что ничего не произошло? Я до сих пор не могу смотреть на то место в коридоре, где умер мой отец, не видя его призрака и фантомную лужу крови под ним. Во всяком случае, кажется, они наконец-то признали, что хоть инстинкт выживания и эгоистичен, для других можно мало что сделать, когда ты уже мертв.***
Зик и Тобиас кружат у бильярдного стола с киями в одной руке и пивом, покрытым конденсатом, в другой. Он выглядит гораздо непринужденнее, чем несколько часов назад, когда так стискивал зубы, что я боялась, что они раскрошатся. Въезд Отреченных прошел достаточно гладко, но Эвелин появилась со своей сторожевой собакой — Эдвардом — превращая все вокруг в медленно закипающую ссору. Мы с Кристиной были в тренировочных залах, поэтому все пропустили, но плохо скрытые шепотки, что встретили нас по пути в столовую на ужин, оповестили меня, что мое имя было втянуто в разговор. Наверное, очень хорошо, что Зик повел нас в Яму ради пиццы, пива и бильярда: Тобиас выглядел так, будто был готов кого-нибудь придушить. — Так что, когда завтра тренировки завершатся, вы, ребята, будете без работы? — спрашивает Шона, врываясь в мои мысли. Кристина сидит между нами, словно громоотвод, как в буквальном, так и в переносном смысле. Шона была очень вежлива с момента нашей помолвки, но нам обеим проще, когда Кристина тоже здесь. — Есть идеи, чем займетесь после этого? Кристина пожимает плечами. — Надеюсь, меня не припишут к лазарету. Собирать образцы мочи — не то, что я мечтаю делать каждое утро. — Как насчет тебя, Трис? — нерешительно спрашивает Шона. — Не знаю. Думаю, что угодно, что бы мне ни подобрали. Я не могу покинуть фракцию. Может, что-то с Дружелюбием, потому что это единственное место, куда меня отпускают, или Отречением, раз они наши новые соседи. — Да, наверное, — неловко отвечает Шона. — Я подумала, мы должны, возможно, создать школу для детей. — Я не удивлена. С тех пор как она начала пытаться забеременеть, Шона все больше была сосредоточена на детях во фракции. — В смысле, они уже пропустили год, и теперь, когда с нами стиффы… Кажется, нам надо что-то с этим сделать. Город вряд ли пока достаточно безопасен для того, чтобы отправить их в старые школы. Она смотрит на меня выжидающе. Я не общалась с Шоной напрямую с тех пор, как она узнала, что я и Тобиас — дивергенты. Те несколько раз, когда мы взаимодействовали, были напряженными. — Это хорошая идея, — увиливаю я. — Но это потребует много работы. У нас должны быть учителя, место для занятий, учебники… — перечисляю я, делая мысленный список всего необходимого. Шона пренебрежительно машет. Видимо, она так давно об этом думала, что проверила неиспользуемые комнаты для хранения в подвале, которые можно превратить в классы, а также подумала о книгах и других школьных принадлежностях, которые мы могли бы просто «занять» в школах. Это выглядит очень похожим на воровство, но мы планируем все отдать обратно, когда школы снова откроются, так что не так уж все ужасно. Она все еще набрасывает свои планы, когда Тобиас приземляется на стул рядом со мной и тянется за куском пиццы, в то время как Зик и Юрайя играют в бильярд. Он терпеливо слушает ее рассуждения, пока ест. От этого я задаюсь вопросом, не потому ли она в первую очередь говорила со мной: надеялась, что я донесла бы идею до Тобиаса и получила его одобрение, потому что окончательное решение будет за ним и другими Лидерами. Это не очень веселая мысль — и, вероятно, родилась оттого, сколько времени провожу я с Тобиасом, — но я предполагаю, что это шаг вперед от ее неудобной вынужденной вежливости. К тому времени как мы уходим, Тобиас хотя бы не убийственно сердит, но я чувствую, что он все еще расстроен сегодняшней сценой с матерью. Я жду, пока мы не остаемся одни в квартире, чтобы спросить его об этом. — Ты мне расскажешь, что она сказала обо мне? — спрашиваю я, как только мы устраиваемся в постели; грудь Тобиаса прижимается к моей спине, его рука перекинута через мою талию. — Не столько она, сколько Эдвард, — говорит он, его дыхание — любопытная смесь прохлады перечной мяты и горьковатого хмеля. — По крайней мере, поначалу. Она не самый твой большой фанат, но проблемой серьезнее для нее является Отречение. Она… не знаю… Думаю, она их мучает — едва ощутимо — за то, что отлучили ее. У меня до сих пор есть в этом сомнения. Но это щекотливая тема для Тобиаса — по понятным причинам — и не то, что я хочу поднимать. — Во всяком случае, они знали, что мы поженились, и Эдвард высказал предположения о том, почему это случилось, спросив, не захомутала ли ты меня, залетев, — к тому моменту как он заканчивает, его голос низкий и сердитый. — Я сказал, что если он когда-либо снова так заговорит о моей жене, нож для масла в глазу станет его наименьшей заботой. Это его отрезвило. Похоже, я одна из немногих людей, которых не запугивает разъяренный Тобиас, хотя, побывав объектом его возмущения, я могу понять, почему на него нельзя давить. — Я не могу так же угрожать Эвелин — обещать насилие после того, что Маркус с нами сделал, — но как только Эдвард пошел на попятную, она намекнула, что ты меня используешь, что весьма иронично слышать от нее, — издевается он. — Это самая глупая вещь, что я когда-либо слышала, — категорично заявляю я. — Как я должна тебя использовать? Я понимаю, что люди могли так думать во время инициации, но теперь? Это смешно, — огрызаюсь я, злясь на себя. — Она никогда не оставит тот факт, что ты видишь ее дерьмо насквозь, хотя, думаю, она предполагает, что не будь тебя рядом, ей бы больше повезло с тем, чтобы использовать меня, как она пожелает. — Он зарывается лицом в мои волосы, влажно выдыхая мне в шею. — Это заставляет меня еще больше хотеть, чтобы мы могли взять в качестве нашей фамилии Прайор. — Ты видишь только плохое, связанное с фамилией Итон, Тобиас, но то, что есть в ней хорошего, — это ты, — спокойно замечаю я. Это не первый раз, когда мы говорим об этом. — Ты тоже. — Он подталкивает меня в плечо кончиком носа, и я поворачиваюсь, чтобы мы смогли мокро и небрежно поцеловаться. Мой нос морщится от привкуса пива, и он посмеивается надо мной, прежде чем укладывается обратно и тянет меня еще ближе, чтобы мы оба могли заснуть.***
Из-за команд, отобранных для похода за Стену, я нервная и возбужденная. Сегодня будет вечеринка в старой квартире Макса, своего рода «проводы» для всех тех, кто участвует в проекте, а также их друзей и семей. Это несколько болезненно, учитывая, что мы не знаем, вернутся ли они когда-нибудь. Мы все должны принести свою любимую еду, чтобы устроить настоящий праздник, и так как мне нечем заполнить свое свободное время, я решаю приготовить банановый хлеб. Или хотя бы попробовать. Моя первая попытка напоминала скорее кирпич, чем буханку хлеба. До сих пор не совсем уверена, что пошло не так, но единственное место, где ему следовало быть, это мусорка. К счастью, моя вторая попытка съедобна и даже очень неплоха, хоть и не так вкусна, как те буханки, что делала моя мать. Я отрезаю несколько ломтиков нам с Тобиасом на обед и отправляюсь в столовую, чтобы взять несколько бутербродов, прежде чем пойду в Диспетчерскую. Его там нет, когда я стучу в дверь, так что я, в конце концов, жду в коридоре около двадцати минут. Когда он приходит, он полон извинений. Видимо, он помогал Отреченным с их Диспетчерской и это заняло больше времени, чем он предполагал. Когда мы садимся за работу, он быстро проверяет системы Бесстрашия, сортирует различные оповещения и фиксирует незначительные программные глюки. Я не прерываю его. С тех пор как мы стали обедать вместе, я поняла, что основная работа — это поддерживать все в действии, даже если с этим не связано никаких крупных проектов. Когда он достигает в работе точки, в которой можно сделать паузу, с едой покончено, и он тянет меня к себе на колени, потому что это тоже часть нашего обеденного ритуала. — Как прошло с Отречением? — спрашиваю я, пока он рассеянно переключает внимание с еды на камеры вокруг Шпиля. — Хорошо. Этан на самом деле пошутил. Я был так шокирован, что не смог посмеяться. — А было смешно? — Не совсем, но я думаю, тот факт, что он не пытается быть нечеловечески терпеливым и вежливым, уже что-то. — Ты должен лучше думать об Отреченных, они не лишены чувства юмора, — замечаю я. Другие фракции именно так и считают, но Тобиас вырос в Отречении, как и я, и хотя мой сарказм не одобряли, мы проводили много времени после школы, играя и подшучивая. — Ага, как дети. Но сейчас он должен действовать как взрослый, и это не позволяет ему быть ничем иным, кроме как серьезным и мужественным. — Как ты тогда? — дразнюсь я, зарабатывая суровый хмурый взгляд в ответ. — Все нормально. Если бы ты начал вести себя как Зик или Юрайя, я бы подумала, что у тебя поврежден головной мозг или типа того. Он щиплет меня за бок, а потом снимает с колен, чтобы проверить свежее оповещение его почтового ящика, пришедшее с неприятным звоном, который невозможно игнорировать. Я убираю грязные тарелки, зная, что они будут только загромождать его стол, если я не сделаю этого. Как бы брезгливо чистоплотен он не был дома, на его рабочем столе всегда беспорядок. — Тори хочет, чтобы все собрались наверху для вечеринки в семь тридцать, но если ты собираешься работать допоздна, можем просто встретиться там, — говорю я. Когда проходит минута без какого-либо ответа, даже отвлеченного «хорошо», которое я так часто получаю, когда он поглощен работой, я хватаю его за плечо. — Эй, ты меня слышишь? Я говорю, что могу встретиться с тобой наверху, если ты сегодня задержишься. — Садись, — огрызается он. — Ч-что? — заикаюсь я, изумленная его внезапной агрессией. — Сядь, — он слепо протягивает руку и хватает стул, на котором я сидела, толкая его ко мне с такой силой, что он больно сталкивается с коленями. — Что происходит? — Тс-с-с-с, — шипит он, пальцы порхают над клавиатурой, когда он нагибается вперед и щурится в монитор. Я до крови кусаю губы, пытаясь сохранять спокойствие, и требуются все мои силы, чтобы усидеть на месте и не дать адреналину подпитать инстинкт «бейся или беги», кричащий в моих венах. На экране появляется карта, и через секунду я понимаю, что это карта Дружелюбия. Три концентрические линии тянутся в бесплодные пространства за пределами их полей. Одна из них мигает красным светом. Через полторы минуты это сменяется видеорядом, показывающим конвой из странного вида транспортных средств. Они похожи на грузовики Дружелюбия, но полностью закрыты, словно чтобы могли вместить много людей. Я хлопаю рукой по кисти Тобиаса, заставляя его посмотреть на меня. — Что происходит? — огрызаюсь я, стресс делает мой голос отрывистым и низким. Тобиас тяжело глотает. — Что бы там ни было, оно идет, — загадочно говорит он. Все, что я способна делать, — это тупо глазеть на него. Он не пытается сбросить мою руку со своей, просто тянется свободной и берет трубку редко используемого телефона. Его голос звучит словно за мили от меня, когда он передает информацию Гаррисону и зовет его и Тори в Диспетчерскую. К моменту их прибытия я уже достаточно оправилась, чтобы шагать и жевать ногти. — Как далеко? — спрашивает Тори; она и Гаррисон столпились вокруг стола Тобиаса. — В десяти милях к югу от Дружелюбия. Я потерял их из виду на камерах. Жду, когда они снова появятся в зоне восприятия датчика, который в пяти милях. — Как скоро? — спрашивает Гаррисон. — Не знаю. Через пару часов? Они двигались довольно медленно, но, добравшись до дороги, поедут быстрее. Телефон начинает звонить, пронзительно и настойчиво, прерывая их. Тобиас раздраженным хлопком нажимает кнопку громкой связи. — Чего ты хочешь, Мика? — Как ты узнал, что это я? — спрашивает сбитый с толку Мика. — Я вломился в вашу систему видеонаблюдения пять минут назад, можешь назвать это интуицией, — он невозмутим. — Да, об этом… — У меня нет на это времени, Мика. Хочешь злиться на меня — ладно. У меня был черный ход в вашу систему в течение трех месяцев, и если вы не слишком упоролись своим хлебом, то могли бы обратить внимание на колонну грузовиков, приближающихся к вам с земель, которые, предположительно, настолько токсичны, что непригодны для проживания. Тобиас даже не ждет ответа, прежде чем вешает трубку. — Все должны вернуться и запереться. — Если он и ожидает возражений, то не получает ни одного. Тобиас отсылает короткие сообщения на электронные пейджеры всем охранникам Стены и Дружелюбия, призывая их обратно в Шпиль, в то время как Тори звонит Лидерам Искренности и предупреждает их о происходящем. — Что я могу сделать? — спрашиваю я, встряхнувшись от своего ступора. Тобиас поворачивается в кресле, взглядом удерживая меня на месте. Несмотря на то, что он молчит, между нами происходит безмолвная дискуссия. Он умоляет меня не делать ничего опрометчивого и безрассудного, я умоляю его сделать хоть что-то. Он медленно облизывает губы, прежде чем говорит: — Кристина забрала стажеров в комнату пейзажа страха. Они наши лучшие стрелки; мы должны отправить их повыше — на здания, окружающие Шпиль, — чтобы у них был хороший обзор. — Мы не знаем, принесут ли они нам хоть какой-то вред, — сурово замечает Гаррисон. — Нам действительно необходимы снайперы? Я никогда не была на заседании руководства, так что понятия не имею о взаимодействии между Тори, Гаррисоном и Тобиасом, но Гаррисон обычно так непринужденно ведет себя в обществе, что удивительно слышать его обычно расслабленный голос таким жестким. — В самом деле, разве не больше смысла было бы в атаке в ночное время, если их намерение в том, чтобы нанести нам урон? Тобиас спокойно смотрит на него, ни намека на гнев нет на его лице. — Я предпочел бы не ждать, чтобы узнать это. Если они начнут стрельбу, мы должны быть в состоянии защитить себя. — Думаю, Четыре прав, Гаррисон. Готовься к худшему и надейся на лучшее, помнишь? — перебивает Тори, отвлекшись на мгновение от телефонного разговора. Поняв, что он в меньшинстве, Гаррисон уступает, пожимая плечами. — Просто убедись, что они не собираются начинать стрельбу, пока нас не атакуют, — говорит он мне. Тобиас едва заметно кивает мне, отпуская. Пока я бегу к тренировочным залам, где Кара знакомит стажеров с изобретениями для вылазки, поражаюсь, насколько спокойно во фракции. Каждый ходит, совершенно не обращая внимания на подступающую угрозу. Никто — ни Тобиас, Гаррисон или Тори — не забил тревогу, по крайней мере, пока. Ворвавшись в комнату, я встречаю Кару и дюжину изумленных лиц. Делаю глубокий вдох, пытаясь подавить боль в легких и успокоиться. — Мне нужно, чтобы все вы поднялись наверх в комнату пейзажа страха, — приказываю я своим «инструкторским» голосом. Все на мгновение замирают и просто смотрят на меня. — Сейчас же! — рявкаю я, и тогда начинается беготня. В любой другой ситуации это было бы смешно. Когда все они покидают помещение, я закрываю дверь и быстро подхожу к Каре. — У меня не так уж много времени. Никаких Эрудированных расспросов. Какие-то люди приближаются из-за Дружелюбия к городу. Мы блокируем Бесстрашие, пока не знаю, почему. Мне нужно, чтобы ты нашла Кристину и прислала в комнату пейзажа страха. — Ее лицо, кажется, приобретает бледный, зеленоватый оттенок, набегающий от линии роста волос до воротника ее рубашки. Ее губы сжимаются в линию, но она кивает и решительно выходит за дверь. Я на полпути обратно в Диспетчерскую, когда голос Тори хрипит из системы оповещения, коротко объясняя ситуацию. Я ожидаю услышать, как все здание кричит от ужаса, и, хотя вижу панику и страх на лицах, вижу и решимость бороться. Не все здесь рождены в Бесстрашии, но в этот момент мы все храбры перед лицом неизвестного. Я позволяю потоку людей, движущемуся в направлении Шпиля, нести меня. Мне приходится прокладывать себе путь через стеклянный пол к комнате пейзажа страха, уворачиваясь от людей с оружием, стремящихся в сторону двери. Тобиас протягивает мне руку, как только я оказываюсь достаточно близко. — Мне нужно пойти с Гаррисоном в Отречение, — спокойно говорит он, одна рука крепко обнимает меня за талию. — Убедись, что все внутри и подальше от окон, а потом возвращайся сюда. — Хорошо. — Я быстро целую его и принимаю руку, которую мне подает Гаррисон. Его ладонь прохладная и сухая и так сильно отличается от руки Тобиаса, но с ней все равно спокойнее. Когда мы выбираемся наружу, группа родителей из Отречения уводит своих детей внутрь. Не знаю, было ли здесь слышно систему оповещений или их здание подсоединено к ней, но они, кажется, знают, что происходит. Мы с Гаррисоном держимся позади, убеждаясь, что последними заходим в здание. Их Лидеры уже пробираются сквозь толпу, чтобы встретиться с нами. — Отведите всех на верхние этажи, — без предисловий говорит Гаррисон. — Держите их в коридорах, подальше от окон, на случай, если будет перестрелка. Джошуа, краснолицый мужчина, который раньше работал с моим отцом, а сейчас входит в руководство фракции, торжественно кивает, прежде чем повторяет это громовым голосом для толпы. Не протестуя, люди вокруг нас движутся, как один, за исключением Лидеров и горстки молодых мужчин и женщин ненамного старше Тобиаса и меня, которые проверяют окна, убеждаясь, что они заперты, затем опускают жалюзи, чтобы снаружи ничего не было видно. Джошуа и другие Лидеры Отречения следуют за Гаррисоном и мной обратно в Шпиль. Похожая на мышку женщина запирает железные ворота, а затем тяжелую деревянную дверь, как только мы оказываемся подальше от здания. На улицах, окружающих Бесстрашие, царит жуткая, выжидательная атмосфера, которую лишь подкрепляет вид людей, одетых в черное и занимающих позиции на крышах. Тори и Тобиас ждут нас в Диспетчерской. Здесь душно и многолюдно из-за всех нас и Отреченных, втиснувшихся внутрь. Здесь недостаточно стульев, и в то время как Отреченные принимают вид серых призраков, парящих вокруг, Тобиас сразу же тянет меня на колени, как делает, когда мы одни. Теперь осталось только ждать. И это пытка. Минуты царапают, как бритва, мои нервы каждый раз, когда звонит телефон или гаснет датчик, или мы видим на экране грузовики, движущиеся к нам. Паника оседает в моем желудке, как свинец. Охранники Стены и Дружелюбные появляются через некоторое время, сбрасывая в Шпиле свои вещи и слоняясь по улице; за пояса заправлены пистолеты, а с плеч свисают винтовки. Нервные пальцы Тобиаса потирают один и тот же открытый участок кожи на моей руке так настойчиво, что он уже болит, но я позволяю ему это делать, потому что это, кажется, успокаивает его, а он игнорирует, как я жую ногти, по той же самой причине. Грузовые автомобили не останавливаются в Дружелюбии, объезжая его с запада и приближаясь к воротам. Они закрыты и заперты, охранники-афракционеры исчезли, как и наши собственные. Мужчина в темном костюме выходит из ведущего грузовика и вводит код. В углу экрана Тобиаса отображается небольшое окошко, слова «Код на воротах Дружелюбия перепрограммирован» мигают зеленым светом. — Я думала, ты изменил код, — осуждающе говорит Тори. — Изменил, — просто говорит Тобиас. — Не знал, что они могут перепрограммировать его, никто не знал. Я насчитываю десять грузовиков, проезжающих в город, все черные и с затемненными стеклами. После того как становится ясно, что их целью является Бесстрашие, Тори делает объявление по громкой связи. Люди постепенно выходят из Диспетчерской, пока мы с Тобиасом снова не остаемся одни. Его рука поглаживает мою, проводит по плечу и останавливается на шее. Мое сердце бьется так сильно, что, я уверена, он может чувствовать пульс под тонкой кожей. Он тянет меня вниз, прижимаясь губами к моим. Есть много вещей, которые я хочу сказать Тобиасу прямо сейчас; вещи, для которых у меня нет слов, но те, что я чувствую так сильно, что мне кажется, будто я слишком слаба, чтобы их вынести. То, что могут сказать лишь его губы, коснувшиеся моих. Даже после того как мы отстраняемся, мы еще долго сидим, лоб ко лбу, кожа к коже, настолько переплетенные, что трудно сказать, где заканчиваюсь я и начинается он. В конце концов он откидывается на спинку кресла и смотрит на меня с легким любопытством. — Если бы я попросил тебя остаться внутри, подальше от опасности, ты бы послушалась? Я отвожу с его лба челку, разглядывая его. — А ты бы послушался? Каждый из нас знает, что ответит другой. Вот почему мы любим друг друга.
