1.
23 октября 2015 г., 21:27
Бояться любви — значит бояться жизни, а кто боится жизни, уже на три четверти мертв. © Бертран Рассел
Антисептик. Кровь. Пот. Вот какие запахи я чувствую, сидя на неудобном пластиковом стуле рядом с Кристиной. Вокруг нас постоянно звучат голоса. Если закрыть глаза, можно притвориться, что я вернулась в Дружелюбие: собираю яблоки и слушаю, как ветер шелестит листьями. Но затем я вдыхаю. Человеческое зловоние обжигает нос, напоминая, что мы в Бесстрашии, в лазарете, окруженные ходячими ранеными. После штурма штаб-квартиры Эрудиции жертв было предостаточно. Но вспыхнувшая после этого борьба между Афракционерами и всеми остальными стала гораздо более кровавой. Не последнюю роль в этом сыграло и то, что у них было всё оружие. Этого было достаточно, чтобы все зашло в тупик. Во время последней встречи с Эвелин удалось решить лишь малую часть вопросов. Эрудитам и предателям-Бесстрашным нельзя доверять — в этом мы согласились. Эрудитов заперли в штабе под охраной Афракционеров и верных Бесстрашных. Единственное, что им позволено было делать — это исследовать и производить лекарства и сельскохозяйственные добавки. Предателей Бесстрашия временно отправили в Дружелюбие — помогать с производством продуктов под совместным надзором верных Бесстрашных и Афракционеров, а также, вероятно, под воздействием больших доз сыворотки умиротворения. Полагаю, мне повезло, что я здесь по своему выбору, или что я вообще здесь. Я могла быть мертва. Не секрет, что Эвелин презирает меня. Единственная причина, по которой она позволила мне уйти из штаб-квартиры Эрудиции — это Тобиас. Если бы она добилась своего, меня бы не заперли, как Калеба, а просто убили. Но это не так. Я могла бы остаться одна, но и это не так. Знаю, что не заслуживаю дружбы Кристины, но именно поэтому сижу рядом с ней, подавляя чувство неловкости. Встревоженная женщина в униформе медсестры окликает нас и машет рукой. Кристина без колебаний следует за ней, а я не могу не чувствовать дискомфорт от всего этого. К тому моменту, как мы втроем закрываемся в приемной, я понимаю, почему: мне стыдно. Где-то глубоко во мне есть маленькая Отреченная, а она порой может быть немного предвзятой, несмотря на добрые намерения.***
В диспетчерской по-прежнему царит беспорядок. Я осторожно пробираюсь между проводами, деталями и компьютерами в заднюю часть, где голубые отсветы мониторов отбрасывают тень в форме Тобиаса. Сейчас он выглядит старше. На лице обозначились морщинки и мешки под глазами, которых не было всего несколько недель назад. Я сажусь рядом с ним. Он не смотрит на меня, но берет за руку. После всего, через что мы прошли, этот маленький жест означает и приветствие, и заверение одновременно. — Как прошел день? — спрашивает он, протягивая руку за чашкой кофе и бутербродом, которые я принесла. Он был слишком занят, чтобы поужинать вместе со всеми. — Хорошо. Кристине пришлось учить их стрелять. — Я по-прежнему не могу справиться с пистолетом без паники. Правительства больше нет. Фракций тоже больше не должно быть Но когда пыль улеглась, верные Бесстрашные вернулись в Яму вместе с половиной оставшихся Отреченных и всеми перебежчиками Эрудиции. За чужими спинами не спрячешься, поэтому мы с Кристиной учили их воевать. Такова была цена их пребывания здесь. — Все наладится. Надеюсь, он прав. — Я могу чем-нибудь помочь? — спрашиваю я, пытаясь сменить тему. — Да, — он достает маркер и блокнот, испещренный буквами и цифрами. — Каждый диск, что я тебе передам, отметь в соответствии с перечнем. — Зачем? — Для записи данных. — Весьма загадочно. Потрудишься объяснить? — А вот и любопытство Эрудита. — Ты говоришь так, будто это плохо, — бормочу я. Он сильно истощен — и физически, и морально, — но все равно поворачивается ко мне и улыбается. — Это не так. Ты правда хочешь об этом знать? — он машет рукой, указывая на серверные стойки и ряды экранов. — Вообще-то, хочу. — Если отвлекусь, смогу удержать реальность от падения на меня. Сейчас даже книга о гидропонике, которой восторгается Калеб, кажется чем-то увлекательным. — Как много ты знаешь о компьютерах? — Немного, — честно отвечаю я. — Ладно. Каждый компьютерный терминал в Бесстрашии имеет достаточно оперативной памяти лишь для запуска операционной системы. Когда ты заходишь со своим логином и паролем, на самом деле ты обращаешься к серверу, где все хранится. Электронные письма, история твоих действий — все хранится там. Файлы большинства людей не зашифрованы, и я, как администратор, могу получить к ним доступ. Приятно видеть Тобиаса таким, как сейчас; это напоминает мне то утро в гостиной у Маркуса после побега из Эрудиции. Его глаза сияющие и любопытные. Я не слишком интересуюсь работой компьютеров, но мне нравится, как компьютерная головоломка облегчает бремя, которое он носил в течение нескольких недель. — Но файлы меня не беспокоят. То есть, я написал программу, которая их находит по совпадению с каким-нибудь ключевым словом, но единственными, кто был в курсе ситуации с Эрудитами, были Макс, Эрик и другие лидеры. Я сказал перед началом войны, что взломал их файлы, помнишь? — Да. — Вот. Теперь, когда я взломал файлы и расшифровал их, я сохраняю их на дисках. — Зачем? — По нескольким причинам. Во-первых, я хочу знать, что они сказали Эрудитам. С другой стороны, теперь мы знаем, что сервера — вместе с серверами других фракций — связаны с компьютерной системой Эрудитов. — У них больше нет системы. — Гипотетически. Полгода назад я бы сказала, что он параноик. А теперь… — Но даже если у них ее нет, я не хочу, чтобы кто-нибудь еще получил доступ к нашей информации. Как только я сохраню данные, я отключу кабели, соединяющие нас с общегородской системой. — Так почему ты удаляешь все данные? В смысле, если они не будут связаны с остальной системой, мы будем в безопасности, верно? — Да, скорее всего. — Но? — Но есть вероятность, что отключение вызовет запуск программы которая все равно сожжет все данные. — Он тянется через меня, включая другой монитор, заполненный строками кода. — Не знаю, что это такое, но знаю, что ее не должно здесь быть. Она попала в нашу систему и воспроизвела себя на всех серверах и терминалах. Тобиас хмурит брови, и я практически вижу вращение шестеренок за его взглядом. — Она пока ничего не сделала. Просто сидит там и выжидает, и это меня беспокоит. Даже если она ничего не сделает, когда я отключу нас, я запущу программу, которая повредит все данные на наших серверах и полностью их уничтожит. Как только это будет сделано, я создам новую замкнутую систему. — Ты великолепен, ты в курсе? Он морщится, качая головой. — Нет. Если бы я был таким великолепным, как ты думаешь, я бы понял, что Эвелин не намного лучше Маркуса. Я не знаю, что сказать, поэтому молчу. Наши отношения бывали и получше, но осталось еще много вещей, о которых мы не говорим. Это одна из них. Он прочищает горло. — Так… Где ты сегодня была? Я не видел тебя на обеде. — Ох, м-м-м… я… э-э… ходила в лазарет с Кристиной. — Все в порядке? Плечо все еще беспокоит? Я прикусываю губу, не зная, как сказать ему о причине, если вообще стоит говорить. Молчание не остается незамеченным. — В чем дело? Мои щеки горят румянцем. — Мы с Кристиной ходили за противозачаточными, — бормочу я, глядя на колени и боясь смотреть куда-либо еще. Он долго ничего не говорит, а когда решается, его голос звучит настороженно. — Я не знаю, что сказать, Трис. — Тебе не нужно ничего говорить. — Я делаю глубокий вдох. — Кристина просто не хотела идти одна, и я подумала… Ну, я подумала, что это будет хорошей идеей, когда мы в конце концов… когда мы… — Эй, ты не должна ничего объяснять. Я думаю, что это умно. С тем, как сейчас все обстоит, — он качает головой. — Дети — плохая идея для кого угодно. Мне удается неловко улыбнуться. У нас до сих пор не было секса; ближе всего мы подошли к этому в ту ночь в Дружелюбии. Но однажды, надеюсь, мы дойдем до конца. И он прав: дети — плохая идея, учитывая окружающий хаос. — А с кем Кристина… — начинает он, но резко останавливается. — Что? — Ничего. Это не мое дело. — Юрайя, — отвечаю я на невысказанный вопрос. — Они довольно быстро оправились после случившегося с Уиллом и Марлен, — сухо произносит он. — Это не так, — огрызаюсь я. — А как тогда? — Им больно, — говорю я, не успевая остановиться. — Это позволяет им на некоторое время забыть о боли. Разве это отличается от того, как ты работаешь здесь с рассвета до заката и так устаешь, что засыпаешь, как только голова касается подушки? Или от всех тех, кто пьет, пока не вырубится за столиком в кафетерии? Мы просто ищем способ забыть то, через что мы прошли, даже если это временно. Они выбрали такой способ, и не нам их судить. Но мы оба немного осуждаем, потому что мы всего лишь люди. И часть меня знает, что это все моя вина. Вокруг нас было — и есть — столько трагедий, но я могла бы спасти Уилла и Марлен. Я могла бы спасти Кристину и Юрайю от горя их утраты. Мы погружаемся в молчание. Он стучит по клавиатуре и каждые несколько минут протягивает мне диск. Я стараюсь подавить чувство вины и сосредоточиться только на поставленной задаче. Через несколько часов между нами стопка дисков. Тобиас трет глаза, потягивается и встает. — Смотри на экран. Скажи, если что-нибудь произойдет, — говорит он, исчезая за серверной стойкой. Я слышу, как он возится, ругаясь себе под нос, пока делает… что бы он там ни делал. — Что-нибудь изменилось? Экраны передо мной выглядят так же, как и минуту назад. — Не-а. — А сейчас? — Ничего. — Ничего, как «сейчас ничего», или ничего, как «без изменений»? Я закатываю глаза. — Без изменений. — Хорошо, — говорит он и садится рядом со мной снова, начиная печатать. — Вот так, — он вставляет новый диск, и на его лице появляется улыбка. — Подожди. — Что? — Медицинская документация. Она тоже была на серверах? — Да, но лазарет ведет бумажные копии на случай, если система выйдет из строя. Я ругаю себя за глупость. Само собой. Я же заполняла кучу страниц документов, пока была там. Я смотрю, как Тобиас развязывает цифровой Армагеддон с помощью нажатия нескольких клавиш. Он выглядит удовлетворенным. — Сколько времени это займет? — Несколько часов. К тому времени, как все проснутся, все уже исчезнет. — Так вот почему ты делаешь это среди ночи? — сейчас, должно быть, около полуночи, но мы в комнате без окон, где всегда царит ночь, так что трудно определить время. — Да. Я определенно не хочу, чтобы кто-то узнал, что я делаю, пока не станет слишком поздно. — Кто об этом знает? — Только я, ты, Тори и Гаррисон. Убедившись, что программа работает как должно, он осторожно берет диски в одну руку, а другой берет меня за руку. — Пойдем поспим немного. У меня завтра еще один долгий день. Он запирает за нами дверь. Теперь ключ есть только у него. Когда мы идем по коридору, я стараюсь не смотреть на то место, где умер отец, но оно болезненно притягивает взгляд. Кто-то смыл кровь, и яркое чистое пятно так контрастирует с остальной поверхностью, что я практически думаю: уж лучше кровь. Прежде чем я успеваю заострить на этом внимание, мы уже в лифте, а через пять минут входим в квартиру Тобиаса. Пространство сейчас очень ценится, поэтому после возвращения я переехала к нему. В квартире произошло всего два видимых изменения: теперь там стоит большая кровать, а мое мыло лежит в душе рядом с его. Мне это нравится. Мне нравится и наш вечерний ритуал. Перед сном Тобиас целует мои губы, а потом каждую из четырех птиц, вытатуированных под ключицей, немного задерживаясь на самой новой. Той, что ближе всего к сердцу. Той, что символизирует его. — Я люблю тебя. — Три простых слова, но я слышу в них гораздо больше. В страсти его голоса и в том, как его руки сжимают мои бедра. Мы оба знаем, что перемирие в лучшем случае временное. Война почти дошла до точки кипения. Что угодно может подлить масла в огонь, сломить эту хрупкую грань и бросить нас в бой. Мы едва не потеряли друг друга и по-прежнему подвержены этой угрозе. Может, теперь не по его или моей глупости, но все вокруг настолько неопределенно и совершенно нам неподвластно, что нет смысла думать о будущем дальше завтрашнего дня. — Я тоже тебя люблю, — я прижимаюсь к нему, притягиваю его губы к своим, и как только они прикасаются ко мне, я чувствую, что таю. Это заставляет меня желать его. Мне хочется стянуть его и свою рубашки, чтобы ощутить прикосновение его плоти. Я хочу оттолкнуть весь мир подальше, как делают Кристина и Юрайя. И как бы я ни пыталась убедить себя, что это не лучшая причина для секса, ее все труднее игнорировать. Он отстраняется, пытаясь подавить зевок, но безуспешно. — Прости. Ты поверишь, если я скажу «дело не в тебе, дело во мне»? Я целомудренно целую его в щеку. — Спи. — Ты тоже, — бормочет он и притягивает меня к себе. Его тело прижимается к моему, рука обвивает талию, и я вдруг понимаю, насколько сильно устала. — Трис? — М-м? — Ты ходила в пейзаж страха с тех пор, как мы вернулись? — Нет. Зачем? — бормочу я, борясь со сном. — Мне интересно, изменился ли он, как мой. Надо было предложить тебе пройти его до того, как я все удалил. Неудивительно, что ему интересно, учитывая причину моего сегодняшнего похода в лазарет. Я бы сказала ему об этом, но уже уплыла слишком далеко.
