2.
27 октября 2015 г., 18:28
Не знаю точно, в какой момент между нами все меняется. Мы прижимаемся друг к другу. Будильник отключен. Можно еще десять минут поваляться в постели, но настроение уходит… куда-то не туда.
Он проводит рукой по моей ноге; пальцы обжигают внутреннюю сторону бедра, а потом сжимают его. Тобиас тянет меня на себя, укладывая сверху.
Поцелуй голодный, требовательный, но это приятнее, чем мягкость и нежность. Мы не боимся друг друга, не боимся быть честными в том, что чувствуем или чего хотим. Его прикосновение кажется электризующим: кожу щекочет и покалывает, словно каждая клеточка светится под его пальцами.
А потом сигнал звучит снова, и наваждение рушится. Я не могу сдержать разочарованный стон. Тобиас отодвигается, хлопая по будильнику, и нас вновь окружает тишина. Вскоре его руки снова обнимают меня, но это уже не то, что было минуту назад. Теперь это нежность и раскаяние.
Он целует мягкое место между шеей и плечом.
— Надо вставать, — но его руки по-прежнему не отпускают меня.
Я вздыхаю. Знаю, что он прав. Знаю, как это эгоистично — медлить, когда столько всего предстоит сделать. Но от этого не легче.
— Знаю, — бормочу я в его кожу, повторяя его действия. Меня так и подмывает не отпускать его, но приходится это сделать. Его руки опускаются. Я сажусь на край кровати, пока он встает.
— Будь осторожна сегодня.
— Я собираюсь в Дружелюбие. Уверена, это будет опасно, — хихикаю я.
— Сейчас повсюду опасно, Трис, — говорит он, подходя к шкафу и вытаскивая одежду. — И не ввязывайся ни в какие драки, пока ты там. Я содрогаюсь при мысли о том, что с тобой будет после еще одной порции их сыворотки.
Мои щеки горят от воспоминаний.
— До сих пор не знаю, почему должна ехать именно я.
— Да, именно ты, — он встает передо мной, ладонь ложится мне на щеку, и я прижимаюсь к ней. Приподнимает мое лицо, чтобы я взглянула на него. — Нам нужно знать, что там происходит. Я доверяю тебе.
— А Тори доверяет?
Он молчит, потому что мы оба знаем ответ. Нет. Когда я решила сделать татуировку ворона в честь Тобиаса, она мне отказала. Бад был тем, кто выписал его на моей плоти. Было странно, что это делает кто-то другой. Было странно, что меня касался мужчина, который не был Тобиасом. Я не решилась бы, если бы он не сидел рядом, держа мою руку и проводя большим пальцем по костяшкам. Так иногда делали мои родители, проявляя привязанность на публике.
— Я доверяю.
— Я знаю.
***
— Я же позволила выщипывать мне брови, Кристина, разве это не было достаточной пыткой? — Ты представляешь Бесстрашие. Тебе надо выглядеть как можно лучше. — Мне от этого не отделаться, не так ли? — Не-а, — щебечет она. Я поворачиваюсь к ней лицом, послушно закрывая глаза, чтобы она могла использовать подводку, а потом открываю их для нанесения туши. — Тебе правда нужно постоянно таскать все это добро в карманах? Как будто ты террорист, готовый накрасить ничего не подозревающих прохожих, — бурчу я. Она игнорирует меня. — Намного лучше. Знаешь, тебе действительно надо научиться краситься. — Зачем, если рядом есть ты, готовая разрисовать меня, как куклу? — ухмыляюсь я ей. — Готова идти, Трис? — спрашивает Юрайя, подходя с перекинутой за спину винтовкой. — Ты не представляешь, насколько. Я встаю. Они с Кристиной обмениваются взглядами, но я притворяюсь, что не замечаю. Через несколько минут мы встречаемся с Зиком у железнодорожных путей. Я вижу пару пистолетов в наплечных кобурах под его курткой. Толпа из дюжины других Бесстрашных ждет поезд, который отвезет их к забору. Оттуда можно пешком добраться до Дружелюбия. Вместе безопаснее, напоминаю я себе. Разумнее всего отправиться вместе с Бесстрашными, которые едут в Дружелюбие, чтобы сменить тамошнюю охрану. А вернемся мы вместе с группой доставки еды. Как только мы достигаем толпы, рельсы начинают вибрировать. Мы все начинаем бежать и запрыгивать в проходящие вагоны. Юрайя и Зик садятся по обе стороны от меня, и это немного раздражает. Они здесь, потому что Тори мне не доверяет, а Тобиас беспокоится, что я сделаю какую-нибудь глупость. Я стараюсь не думать об этом и отвлекаю себя видами города, проплывающего мимо. — Ну и как там, в Дружелюбии? — кричит Юрайя, перекрывая ветер, пока поезд грохочет по рельсам. — Хорошо, я думаю. Тебе, возможно, придется отказаться от пистолета. Нам пришлось сдать наши, когда мы там были в последний раз. Но все могло измениться, — я пожимаю плечами. — Скоро узнаем. — Так вот зачем тебе нож? — Что-то вроде того, — уклончиво говорю я. И тереблю пристегнутый к бедру нож. Это, конечно, не перочинный нож, который осчастливил бы Тобиаса. Сомневаюсь, что воспользуюсь им, но лучше иметь и не нуждаться, чем наоборот. Ворота теперь охраняют Бесстрашные и афракционеры. Как и в ночь нападения на Эрудицию, они четко разделены. Я никого из них не узнаю, но Зик машет черноволосой девушке с красочной татуировкой над воротом футболки. Мы идем от ворот к Дружелюбию, и здесь хорошо. Солнце уже высоко, но прохладный ветерок не дает ему стать слишком жарким. Скоро наступит зима. В такой день легко забыть о моем первом путешествии сюда. Я стараюсь не думать о Калебе, запертом где-то в камере. А может, и мертвом. Не знаю. Родители сказали бы, что я должна простить его. Что даже если его действия были плохими, намерения были лучшими. Но из-за его действий у меня больше нет родителей. Из-за его действий я пережила недели издевательств. И я ненавижу его за это. Это не та жгучая, неистовая ненависть, которую я испытывала, когда меня использовали в качестве лабораторной крысы. Я знаю, что никогда не прощу его, что этот гнев никуда не денется. Но теперь эти чувства не так свежи, и некая часть меня скучает по брату, которого я любила. — Трис, — Юрайя прерывает мои размышления. — Ты знаешь, куда нам идти? — он кивает в сторону группы зданий вдалеке. — Да, знаю. — Где столовая? — спрашивает Зик. — Большое здание слева, а что? — Думаю, я мог бы пообедать и потусить с Бесстрашными, пока ты разговариваешь с Джоанной, — тон у него слишком наигранный. Он слегка кивает в ответ на мою вопросительно приподнятую бровь. Очевидно, у него здесь своя маленькая миссия. Яблоневый сад переливается всеми красками осени. По нему ходят охранники с автоматами за спиной, как у Юрайи. Полагаю, это одно из условий, которые Бесстрашные и афракционеры навязали Дружелюбным за их уклонение от войны. Это придает месту зловещий вид, которого раньше не было. — Здесь странно пахнет, — Юрайя морщит нос. — Как будто гниющей едой. — Компост. — Что? — Компост. Одна из вещей, которую используют для удобрения. Он делается из остатков пищи, листьев и тому подобного. — Он странно пахнет. — Не волнуйся, мы тут не задержимся, — подтруниваю я, пока мы пробираемся между теплицами. Я сворачиваю во двор, окружающий офис Джоанны, и останавливаюсь так резко, что Юрайя врезается в меня. У двери ее кабинета сидит Эдвард, рядом прислонена винтовка. Он курит сигарету. Эвелин, должно быть, внутри — она никуда не ходит без своей сторожевой собаки. — Частная вечеринка. Только для афракционеров. Я на мгновение останавливаюсь, взвешивая варианты. Можно вежливо подождать снаружи, пока Джоанна и Эвелин не закончат свою встречу. Можно. Но я не буду. — Технически мы все теперь афракционеры, — говорю я и прохожу мимо него. Юрайя просто шагает за мной, и чувствую исходящее от него напряжение. Эвелин поворачивается на стуле лицом ко мне. Изучает меня холодным и оценивающим взглядом. — Беатрис, — ее голос снисходителен. — Эвелин. — Наверное, с моей стороны будет слишком оптимистично полагать, что ты здесь, потому что твоя фракция тебя выгнала. — Эвелин, — предупреждающе произносит Джоанна. Ее предупреждение, однако, больше не имеет веса. Она не может заставить нас любить или уважать друг друга под угрозой сыворотки или изгнания. — Должна сказать, я удивлена, что Тобиас все еще доверяет тебе. Я надеялась, что после того как ты так легко предала его и спелась с Маркусом, он поймет, насколько слаба твоя преданность. Но я забыла, какова молодая любовь. Какой важной, существенной и вечной она вам кажется. Несколько месяцев назад я бы ударила ее или раздраженно заметила, что она вышла замуж за Маркуса по тем же причинам. Несколько месяцев назад ее слова, вероятно, преследовали бы меня, как и ее фраза о моей быстротечности в жизни Тобиаса. Но война меняет тебя. И любовь тоже. Так что я бью ее тем, что ранит намного сильнее кулаков, потому что является правдой. Я улыбаюсь ей с жалостью, снисходительно, так же, как она говорила со мной. — Ты ошибаешься. Я спасла его, а он спас меня, когда я пыталась принести себя в жертву ради фракции, в которой ты родилась. — На ее лице отражается шок, но так же быстро исчезает. — Потому что так поступает семья, Эвелин. Люди, которых ты любишь, тянут тебя назад от края пропасти. Спасают от ошибок, когда ты слеп. Мы с Тобиасом — семья друг для друга. Единственная семья, что у нас осталась. Она не реагирует, а я не жду этого. Но на этот раз я чувствую себя победителем в столкновении с ней, а не какой-то глупой маленькой девочкой. — Почему бы тебе и твоему другу не пойти пообедать, Трис? Мы с Эвелин скоро закончим, и тогда я расскажу тебе о наших приготовлениях к зиме, — голос Джоанны звучит так же устало, как выглядит она сама, и мне вдруг становится жаль ее. Она на это не подписывалась. — Вы не возражаете, если мы немного прогуляемся? Приятно выбраться из города. Я хотела бы насладиться этим. — Конечно, — она машет рукой, но не пренебрежительно или недружелюбно, как сделала бы Эвелин. Эдвард смотрит на меня единственным глазом. Ярко-красная капля крови на повязке в сочетании с искаженным выражением лица создают гротескную картину. Наверное, мне следует бояться его, но после всего, что я увидела, испытала, пережила с тех пор, как оставила Отречение, я не могу найти в себе силы бояться человека с оружием. Знаю, есть много вещей гораздо хуже этого, и они по-настоящему заслуживают страха. — Как ты узнала, откуда Эвелин? — шепчет Юрайя, как только мы одни. — Ты решишь, что это глупо, — хмурюсь я. — Но она манипулятивная, двуличная и мыслит стратегически. Из какой еще фракции она могла взяться? — И есть кое-что еще, понимаю я. Статуэтка из синего стекла, тайно подаренная Тобиасу, но я не говорю об этом Юрайе. — Она тебя действительно ненавидит. — Знаю. — Почему? — Ты очень любопытный, не так ли? — подкалываю я. — Нет, я любознательный. Есть разница, — дразнит он в ответ. Не могу удержаться от улыбки. Быть рядом с Юрайей очень легко, и так было всегда. С тех пор как я перешла в Бесстрашие, он стал для меня как брат. Может, он еще одно звено в моей новой семье. — Она хочет контролировать Четыре, использовать его. Я стою у нее на пути, и она хочет, чтобы я ушла, — я пожимаю плечами. — Да уж, не думаю, что это случится, — смеется Юрайя. Мы безо всякой цели бродим среди полей, которые обрабатывают люди в одежде всех цветов. Красный и желтый Дружелюбия наряду с черным Бесстрашия и синим Эрудиции. Даже на расстоянии они выглядят как есть: заключенные в симпатичной тюрьме. Они кажутся избитыми, хотя я не вижу, чтобы кто-нибудь из охранников их бил. Мы собираем с деревьев фрукты, в том числе один забавный, похожий на смесь помидора и яблока. Маленькая девочка с косичками в ярко-красном платье говорит нам, что это хурма. — Эй! Как вы это обычно едите? — спрашивает Юрайя ей вслед, но она слишком занята, догоняя девушку, выглядящую, как ее сестра. — Просто откуси. Он с подозрением смотрит на плод в руке. — Сначала ты. — Трус, — хихикаю я, но кусаю. Гоняю его во рту, пытаясь определить вкус. — Ну и? — Вкусно. Сладкий и немного пряный. Похоже на смесь яблока и апельсина, и немного от груши, может быть. Не знаю, — кусаю еще раз. — Мне нравится, — я беру еще одну хурму и засовываю в карман на потом. Через некоторое время мы идем обратно к зданиям Дружелюбия, неосознанно забредая далеко в сады и поля. Я доедаю горсть черники, когда снова вижу Джоанну. Легкая улыбка, которая была у нее несколько месяцев назад, снова вернулась. — Я подумала, вы заблудились. — Нет, просто гуляли. Она ведет нас в свой кабинет, попутно пожимая руку Юрайе и представляясь. Наливает нам чай, прежде чем мы садимся, и садится сама. Я подношу чашку к губам и колеблюсь. — Не бойся, он не колется. Так что вы здесь делаете? — Лидеры Бесстрашия отправили меня посмотреть, как идут дела. Они хотели знать, не нужно ли вам что-нибудь, нет ли сообщений для них. — Я хочу, чтобы люди с оружием ушли из Дружелюбия, но этого не произойдет в ближайшее время, не так ли? — Думаю, да. Мы погружаемся в неловкое молчание. — Так… что хотела Эвелин? — спрашиваю я, наконец. Она тяжело вздыхает. — Это зависит от обстоятельств. Предлогом для приезда было желание убедиться, что у нас достаточно ресурсов и рабочей силы для удовлетворения потребности в увеличении производства, которое мы все хотели бы видеть. — А у вас достаточно? — перебиваю я. — Да, но это займет время. Несмотря на наши успехи, еда так быстро не растет. Могу я спросить кое-что? — Да. — Она сказала кое-что… тревожащее. Это была не совсем угроза, но она сказала, что если мы не можем увеличить объем производства, мы должны ограничить поставки для Эрудиции. Что голод может дать им стимул, необходимый для производства лучших добавок или селекции наиболее продуктивных растений. Бесстрашные согласны с этим? — Честно говоря, не знаю. Я не вхожу в руководство. — Мне не нравилось, что люди голодают, когда это были афракционеры, Трис, и мне не нравится, когда это Эрудиты, несмотря на то, что они сделали. Я смотрю на остатки чая в чашке, не зная, что чувствую по этому поводу, если вообще что-либо чувствую. — Вы сказали, это был лишь предлог, — напоминает Юрайя. — Как, по-вашему, чего она хотела на самом деле? Печальная улыбка играет на покрытом шрамами лице Джоанны. — Напомнить мне, что Дружелюбие сейчас не имеет влияния. Что даже здесь у нас нет никакой власти, что мы, по сути, рабы. Юрайя наклоняется вперед, пристально глядя на Джоанну. — Что-то произошло? Я имею в виду, она просто заскочила, чтобы напомнить вам об этом, или есть какая-то причина? — Дружелюбные недовольны ситуацией — вооруженной охраной, я имею в виду. Может, она думала, что они хотят ударить в ответ, как поступили другие фракции после убийства Джанин. — А это так? — спрашиваю я. — Пока нет, но если ситуация не изменится… может быть. — Почему Дружелюбные не открыли ворота? Может, это могло бы решить множество проблем. Она помолчала, взвешивая свои слова, затем сказала: — Твой предок сказал, что наше общество должно было решить проблемы всего того, что лежит за пределами Дружелюбия. Эти образы смерти и боли, войны… Как мы оправдаем надежды тех, кто поместил нас сюда, если мы ничем не лучше? — Если — если — Дружелюбие решит бороться, вы придете к Бесстрашным за помощью?***
Уже темно, когда мы подтягиваемся к стеклянному Шпилю. Перед ним с грохотом останавливается колонна грузовиков Дружелюбия. Группа Бесстрашных уже ожидает выгрузки еды. Я замечаю еще больше Бесстрашных на крышах разрушенных зданий вокруг нас, с оружием в руках: они несут вахту, защищая нас от нападения. Мне следовало бы помочь разгружать транспорт или носить еду на кухню, но в голове слишком много мыслей. Прежде чем я осознаю это, ноги уже несут меня внутрь. Я медленно спускаюсь вниз и иду через Яму в столовую, мимолетно подметив, что на ужин сегодня курица. Наверное, они растут быстрее коров — говядина становится дефицитной. Вскоре после того, как я сажусь, ко мне присоединяется Юрайя, затем Тобиас и Зик, и в конце концов — Тори и Гаррисон. Зик первым нарушает молчание. — Все выглядит нормально. Охранники не слишком близко подходят к заключенным. Это беспокойство имеет смысл: несколько месяцев назад эти люди были нашей фракцией, нашими друзьями. Тори довольно кивает сама себе. — Хочу, чтобы ты возвращался туда каждые несколько недель. Присматривай за всем. — Когда пойдет снег, будет отстойно, — ворчит Зик, но соглашается, пожав плечами. — Юрайя? — Тори, по-видимому, все еще игнорирует меня. — Там были Эвелин и Эдвард. Говорили об ограничении поставок еды для Эрудиции, если Дружелюбие не расширит производство в ближайшее время, — выпаливает он, прежде чем я успеваю остановить его. Такт никогда не был приоритетом Бесстрашных. Краем глаза я вижу, как белеют костяшки Тобиаса. Его руки сжимают нож и вилку. — Но это не важно. Видимо, настоящая причина, по которой она там была — по словам Джоанны, во всяком случае, — в том, что она думает, что Дружелюбные становятся беспокойными. Думает, что они могут дать отпор. — Но могут ли они? — спрашивает Гаррисон низким, но глубоким, успокаивающим голосом. — Не знаю, она не сказала. Думаю, она надеется, что все станет лучше, а не хуже. — Трис? — тихо спрашивает Тобиас рядом со мной, доверяя моему «повышенному» восприятию и желая получить точное представление о том, что там происходит. Я осторожно кладу нож и вилку и потираю руки о бедра. Это нервная привычка, я знаю, но всевидящих глаз Кристины здесь нет, так что я не пытаюсь сдерживаться. — Я думаю… Думаю, без их сыворотки они могли бы начать прямо сейчас, сию минуту. Никто не любит, когда его эксплуатируют. Но, поскольку они все еще принимают ее, может потребоваться еще одна война, прежде чем они решат пойти за или против кого-либо. Юрайя прав: все надеются, что пронесет. Что новое Правительство будет справедливым ко всем. — Этого не будет, — огрызается Тори. — Эрудитам не будет места ни в одном новом Правительстве. А после того, как афракционеры нанесли нам удар в спину, и им тоже. — Да, потому что лишение целых групп людей гражданских прав так хорошо срабатывало в прошлом, — саркастически говорит Тобиас. — Просто потому, что твоя мать их Лидер… — начинает Тори и сдувается под суровым взглядом Тобиаса. Юрайя фыркает рядом со мной, пытаясь подавить смех. — Не думаю, что Эвелин будет проблемой. — И почему же? — спрашивает Тори голосом, полным гнева, который, вероятно, она хотела обрушить на Тобиаса. — Потому что ты не видела, какой словесный пинок Трис ей дала сегодня, — он нежно улыбается мне. Больше всего на свете я хочу, чтобы в полу открылась дыра и поглотила меня. Я совсем не так хотела рассказать Тобиасу о том, что произошло. — Она не знает, с кем связалась. Когда я могу, наконец, оторвать взгляд от тарелки, Тори выглядит так, словно проглотила лимон, а Тобиас — на удивление расслабленным, и это помогает мне успокоиться. Остальная часть ужина проходит тихо. Зик и Юрайя уходят первыми — наверное, им не терпится вернуться к Шоне и Кристине. Вскоре я следую за ними, но не возвращаюсь в нашу квартиру, а отправляюсь на дно пропасти. Не знаю, как долго я там сижу, обхватив ноги и спрятав лицо в коленях. Равномерный рев воды успокаивает напряженный разум. В конце концов я чувствую, что ко мне присоединяется Тобиас. — Я не знал, что она там будет. Я поднимаю голову. Он смотрит на меня с опаской. — Знаю. Ты в порядке? — Да. Я понимаю, что это не так. Вижу противоречие в его глазах. — Это всего лишь я. Он улыбается, вспоминая, как сказал мне то же самое. — Так… что ты ей сказала? Сейчас это кажется таким далеким, что я стараюсь припомнить. — Что она ошибалась, думая, будто я выбрала Маркуса вместо тебя. Что семья — это люди, которые тянут нас от края пропасти, которые спасают нас от самих себя, когда мы слишком слепы, чтобы видеть свои ошибки. Я сказала ей, что мы с тобой — семья. Единственная семья, что у нас осталась. Он протягивает руку, проводит пальцами по моей щеке к волосам, притягивая меня к себе и встречая посередине. Иногда слова бесполезны. Иногда лучший способ что-то сказать кому-то — это поцеловать. И это как раз тот случай.
