На все 99 процентов

За несколько дней до основных событий Чужое, совершенно и абсолютно чужое и незнакомое помещение, не дававшее даже малейшего намека на то, где он находился. С равной долей успеха оно могло располагаться в любом уголке любого города любой точки земного шара. Серые играющие металлическими (или стеклянными, трудно было разобрать наверняка) отблесками стены. Почти неразличимый в тусклом полусвете низких ламп, больно слепящих глаза, потолок… Вот и все, что увидел он, придя наконец в сознание. Возвращалось оно медленно, то и дело норовя вновь смениться мраком беспамятства. Сумраком, в котором не было ни боли, ни страха, ни смятения. Не было ничего… и его, получается, также. Но все это осталось в прошлом, каким бы оно ни было. Сейчас же начиналось здесь и немедленно, и прятаться от него было бессмысленно и глупо. Вздрогнув от звука чужих голосов, человек приоткрыл мутные, налитые кровью глаза. И почти сразу же сощурился. Он не помнил, кто он и где находится, но некий инстинкт, сработавший прежде разума, остерег его шевелиться и вообще подавать какие-то признаки жизни. И, каким-то чудом или неведомым — пока что — умением, это удалось. Не дрогнула рука, не участился пульс, не сбилось дыхание. Впрочем, возможно, находившиеся рядом с ним чужаки (как называть их иначе, он не знал, да и не хотел заморачиваться) были не слишком внимательны и насторожены. Что ж, тем лучше для него. — Без изменений, Вик, — откуда-то из-за изголовья кушетки, на которой находился только что пришедший в себя, донесся голос одного из пришельцев, высокий, принадлежащий, должно быть, совсем молодому человеку. — Все показатели на прежнем уровне. Второй неразборчиво хмыкнул что-то, похожее на «ну ладно». — Не «ладно», а запиши, — чуть громче настаивал первый. — Проф с нас шкуру спустит, если мы что-то упустим. — Или кого-то, — с легкой иронией ухмыльнулся второй. Легкий шорох свидетельствовал, однако, что он выполнил просьбу — или приказ? — Например, нашего постояльца. Упоминание, должно быть, как раз о нем едва не вынудило их подопечного выдать себя. Но — на краткий миг, когда виски сдавило горячей волной, вслед за тем раскатившейся по телу. Дыхание словно бы сгустилось и застряло в горле, и стоило усилий возобновить его как ни в чем не бывало. Сощуренные глаза чуть приоткрылись, цепко осматривая помещение из-под ресниц. Собственно, ничего нового. Лишь противное пиканье кардиомонитора, ставшее словно бы громче, да хриплое собственное дыхание. И два темных силуэта в светлых халатах, среднего роста и чуть пониже, в нескольких шагах. Спокойно и беспечно беседующие меж собой и не обращающие на него никакого внимания. Пока?.. — И как долго еще затянется эта волынка? — неожиданно громко возмутился обладатель второго, более низкого и чуть гнусавого голоса. — Мне уже проценты платить пора, да и мама беспокоится… — Не маленький, потерпишь, — жестко перебил его первый. — Знал, поди, на что подписывался… — Если бы знал, — названный Виком тяжело выдохнул. — Ну да, ты прав, конечно, Стенс, такие бабки отрабатывать надо… но не наблюдать же денно и нощно за полутрупом, не способным задницу поднять без чужой помощи… — Объектом, — сухо поправил его Стенс. — Под кодовым названием «Железный человек». И он гораздо более жив, чем тебе кажется. Объект их наблюдения поспешно прикрыл глаза, почти физически чувствуя на себе два настороженных взгляда. И с отвращением и гневом осознавая, что самовлюбленный пижон, именуемый Виком, не так уж и неправ. Он почти не ощущал своего тела, а немногие оставшиеся чувства были далеки от того, чтобы считаться нормальными. Такие, как противное жжение на кистях и голенях, в груди и спине, словно от приложенного раскаленного железа; жар и озноб, сменяющие друг друга так быстро, что казались единым целым; ватная бесчувственность прочего тела, наводящая на пугающие предположения… Уже этого, без прочих мелочей, было довольно, чтобы озаботиться своим положением. Но нет, не сейчас… — Тоже мне напугал, — отозвался тем временем второй голос, параллельно со щелчком: он что-то настраивал на аппаратуре. И зазвучал приглушеннее: видимо, обладатель его отошел вглубь комнаты. Скрипнула дверка, зазвенели какие-то пузырьки. — Думаешь, он так скоро оклемается после того падения? Падение… Слово это звоном отдалось в голове, а потом… Вспышка… …Балка, уходящая из-под ног… Страшноватое ощущение пустоты, неумолимо затягивающей в свои объятья. Он чувствует это, даже сквозь объявший тело металл. Ладонь крепко сомкнута на заветной ампуле, а обрамленное темными волосами испуганное лицо девчонки стремительно отдаляется. Дурочка, ей-то уже нечего бояться, разве что… Удар… Тело кажется киселем, размазанным по асфальту… Не спасает положения даже броня из суперпрочного сплава. Острые иглы осколков, впившиеся в перчатку, находя малейшие щели, доходя до мякоти ладони. Легкое жжение — почти как сейчас — становящееся все сильнее. Гул в ушах и стремительно гаснущее небо. — Ты бы после такого падения вообще не выжил, — в сознание пробился первый голос. Кажется — или в нем прозвучали нотки уважения? — А он еще дышит. Поистине железный. Опять это странное слово. Человек сердито нахмурил брови, но, на его счастье, наблюдатели не смотрели на него, напряженно вглядываясь в экран. Должно быть, вспышка гнева все же вызвала подъем давления. Или учащение пульса. И все же… все же что-то в этом слове знакомое… правильное. Что-то, промелькнувшее в той мимолетной вспышке воспоминания. Ключ к нему настоящему. — Откуда он вообще взялся? — недовольно проворчал тем временем Вик и, шаркая по полу, отодвинул стул. С шелестом начал перебирать бумаги. — Еще одного жертва того стального маньяка? Бедная Джейн… Эх, попади он в мои руки… — Тогда думай, что это он, — без эмоций предложил Стенс и с хрустом расправил плечи. — В любом случае, он не более чем объект и уже не человек… А значит, и нужен лишь нам… пока что живым. Последние слова обухом ударили по сознанию. Глаза резко распахнулись. Уже не человек? Объект? Какого черта?! Немногие остатки самообладания растворились в раскаленной лаве адреналина, захлестнувшей кровь. Человек, названный объектом, резко сел, даже не успев удивиться неожиданному приливу сил к недавно лишь беспомощному телу. Каждую мышцу, каждую жилку его наполнили вновь обретенные сила и ярость, казалось, даже приумноженные. Виски опять сдавила колючая проволока боли, но на эту малость он уже не обратил внимания. Стены помещения скрылись за вспышкой света и качнулись перед глазами. Встревоженные голоса надзирателей отдалились. Взор обратился на собственное тело. Жалкое и исхудавшее, с кровоподтеками на местах, наверное, введения инъекций, облаченное в сероватую больничную хламиду… и с металлическими пластинами на наружной стороне кистей, словно бы вшитыми в кожу. Только вот отчего-то в местах соединения металла и живой плоти не было швов. Он ошарашенно уставился на собственные руки. Что они с ним сделали? Что это черт, побери?! Резко рванувшись проверить целостность остального тела, он обнаружил преграду своим действиям: кожаные ремни, неожиданно охватившие запястья и щиколотки, приковавшие его к кушетке, словно дикое животное. Пленник зарычал в гневе, рванулся сильнее — и странно знакомые шипы на поверхности пластин разрезали ткань одеяния и его собственную кожу на боку. Но боли он уже не ощутил, слабой и заглушенной иными, более сильными чувствами. Голоса вновь приблизились, их обладатели мутными пятнами телесного цвета маячили вблизи. И руки, чужие отвратительные руки, вцепившиеся в него клещами. Он рванулся еще раз, обреченно осознавая безуспешность попытки, но упрямо не желая сдаваться. Игла впилась в сгиб локтя, и холод распространился по ней, сковывая движения. Лишь места соединения пластин продолжали гореть неестественным жаром. Очередной полурык-полустон сорвался с губ уже с меньшим пылом, обжигающая ненависть светилась лишь в темно-карих, суженных до щелочек глазах. Оцепенение понемногу сковывало и мысли, лишь одна-единственная продолжала биться пойманной птицей: «Кто я?»