Каракурский гуль

      В голову будто кто котел расплавленного олова вылил, а вот горло до тошноты душил привкус цинка. Острый, вязкий, солено-токсичный, он проник повсеместно, пропитав собой тело полугуля насквозь, до последнего уголка внутренностей, которые, взбунтовавшись, требовали освободить их от той тяжести, что разрывала живот на куски. Что за останки попадали туда без разбору? Да и крови выпито, словно океан. Сколько жертв составили его? Чувство, будто их было не меньше сотни, и всех их поглотили целиком да еще и с одеждой.       — Говоришь, этот мальчишка управился с дюжиной «лотов» за один присест?       — Да-да! Представляешь? У-чан даже упомянул, что его едва успели оттащить от «голубя». Ох, хотела бы я взглянуть на ту потеху, но тогда бы мы пропустили сегодняшнее шоу.       Голоса. Девичьи. Мерзкие. Хихикающие… Они резали своим смехом по ушам с той же раздражающей мозгодробильной болью, что и скрежет чего-то острого по стеклу. У полугуля свело зубы от отвращения и пробрало по хребту; в мигом вспыхнувшем желании прибрать к себе еще пару жертв он стал звучно царапать пальцами по стылому каменному полу, опаляя новый предмет охоты полыхающим гневом какуганом.       — Он очнулся? — изумленно выгнула бровь рыжая девица: опираясь спиной на решетки крохотной комнатушки — камеры, по виду, — она бросила любопытный взгляд на пошевелившегося в ней обитателя. — Хм, и впрямь тоже одноглазый. — Она пропустила негодующий рык узника в свой адрес и усмехнулась: — Этот город прямо аномально ими богат.       — Да он милашка! — Рядом с говорившей гулихой возникло «нечто»: не то мужик, не то баба, которое стало смачно причмакивать ярко накрашенным губами: — Несомненно, он гораздо симпатичнее Канеки-куна и потом… как он рвал этих людишек, ах-ах! Я влюбился-а!       — Фу-у, Нико, — меж рыжей и, явно, геем протиснулась еще одна девка — мелкая, лопоухая и до противного веселая, — как быстро ты забыл своего Ямори, да и Кенчика.       — Я? — изобразил удивление недомужик и театрально заломил руки. — Да не прошло и дня, чтобы я не плакал по своему любимому, да и Канеки-кун совсем позабыл нас после того, как сдружился с CCG. О-хо-хо, бедный я несчастный, некому меня и пожалеть! А ты, Рома, только сильнее хочешь меня обидеть, зная о всех моих слабостях… — Он вдруг резко ухватился обеими руками за прутья решетки и протиснул сквозь них свое узкое лицо. Пошло причмокнув пухлыми губами, он жадным взглядом прошелся по лежачему на полу камеры узнику: — Моей вины в том нет, что я млею от сильных мужчин. И здесь, о, — перемнулся он с ноги на ногу, в видимом вожделении потершись коленями друг о друга, — здесь я вижу новый пример неудержимой, поистине дикой силы, и торжества садизма, и буйства голода и крови, и…       — Полно вам, — рыжая тоже повернулась лицом к камере и расцвела лисьей усмешкой, — одно скажу: Ута был прав. Похоже, наши каникулы в Каракуре пройдут весьма и весьма интересно. Пойдемте же, займем место в первых рядах.       — Итори-сааан? — оба ее спутника синхронно надули губы, явно не соглашаясь с таким решением, однако рыжая уже провиляла соблазнительной походкой мимо них и камеры с полугулем, заставляя последнего невольно сглотнуть. Гулиха была весьма аппетитна во всех смыслах этого слова, и прежде, чем испробовать ее на вкус, в сердце запертого в клетку зверя зажглось попутное желание подать себе на аперитив жаркие забавы с этой лисою.       Камеру оглушил протяжный стон. Мало того, что узнику в противовес тошноте от переедания хотелось съесть вдобавок еще половину города, в паху у полугуля неприятно зажгло. Восемнадцать лет — дрянной возраст, полон не уместных чувств и эмоций, мешающих думать и действовать, а поразмыслить над происходившим нужно было уже давно.       Он не ведал, сколько времени провел здесь. Откинувшись на спину, подставив пустые, карий и красный, глаза потолку, а стояк в штанах давящему со всех сторон холодному воздуху подвала, угодивший почти по собственной воле в сию западню следователь пытался бороться с желанием вырвать недавний ужин и придумать путь на волю в обход аукциона. То, что его откармливали для него, как скот на убой, изначально не являлось сюрпризом для Куросаки. Однако время шло, и уже довольно долго, а оговоренный час «Х» никак не наступал. Не то чтобы душа требовала бунта и самовольства, однако всему, даже самому злачному пиру, должен же был прийти конец, иначе, затянувшийся, тот и у самого ненасытного «обжоры» мог вызвать скуку. Что, собственно, и происходило сейчас с лотом под номером «1507» — цифру эту кто-то посмел набить на запястье бессознательного Куросаки.       — А вот это зря, — полугуль с раздражением перечеркнул тату царапиной от когтя, обагрив кровью свою мертвецки бледную кожу, что лишилась в этих стенах любого намека на бронзовый загар. Да, счет здесь, точно, пошел на недели, но…       Дверь в конце длинного коридора казематов тихо щелкнула где-то вдалеке, заставляя узника обратиться в слух. Крысы. Кто-то проник в подземелье и крался по нему, подобно презренным животным, и даже вонял так же мерзко, падалью, вызывая, чем дальше, тем больше желание прихлопнуть непрошенных гостей беспощадной рифленой подошвой.       Одноглазный едко сплюнул и вновь завалился на бок, приложив ухо к полу. Судя по шорохам, крыс было не больше двух, причем разнополых. От первой из них разило безмозглой мускулистой макакой, от второй несло трусливой душонкой кролика. «Не крысы, а целый зоопарк», — оскалил зубы Куросаки и поморщился: дух предательства, корысти и противоестественности был невыносим, просто до новых рвотных позывов.       — Ичиго? Ичиго, проснись! — маленькие шажки остановились перед его камерой.       — Ичиго, хэй, ты в норме? — вслед за обеспокоенным голосом раздался лязг ключей.       Прикинувшийся спящим полугуль даже ухом не повел. Его седая голова не выдала бодрствования ни единым пошевелившимся волоском. Нарочито крепко сомкнутые веки не дрожали, дыхание в легких застыло так же, как и воздух в затхлой темнице. Еще миг назад негодующее сердце ныне угомонило свой стук, уступив звук эху вошедших в отворенную камеру шагов. Маленькие и шустрые, на низких каблучках. Грузные и размашистые, скрипевшие лаковой кожей туфель. «Голуби» всегда одевались с иголочки, даже если пробирались в логово к врагу. Особенно эти двое, взращенные уверенным в неуязвимости следователей «богом смерти».       — Ичиго, приятель, ты…       Вжжжик! И бравый помощник «шинигами» глухо пал навзничь, вскрытый ринкаку от паха до шеи вслед за своим лишившимся всех пуговиц плащом.       — Рендж… кхррр!.. — Девчонка, бросившаяся к красноволосому, в следующий же миг повисла над полом, схваченная стальной рукой за хрупкую шейку. — Ич-чиго… т-ты ч-что…       Она так смешно заперебирала хлипкими ножками в воздухе, что кривая улыбка сама запросилась на уста, порушив тем самым весь маскарад раньше времени. Полугуль дернул мелкую следовательницу на себя, похохотав над ее потугами выбраться из ее лап, и рыкнул:       — Ну-ка взгляни в мои глаза и скажи, где ты тут нашла этого недомерка «Ичиго»?       Огромные глаза Кучики Рукии сделались вдвое больше, когда карий глаз, неизменившееся око человека, находившегося, по сути в миллиметрах от нее, больше не хранил ничего людского. Да, он не горел красным и склера его оставалась бела, но от этого взгляда тоже веяло неминуемой бескомпромиссностью смерти. Перед Рукией стоял самый настоящий гуль, без никакой оглядки на его половинчатую природу.       — Н-нет, — всхлипнула девушка и отчаянно замотала головой: очевидно, она ждала увидеть здесь слабака. Собственно, ради него она, видимо, и притащилась сюда с напарником. — Н-нет, т-ты… н-не мож-жешь… н-не сей-час…       — Умолкни! — шикнули на нее и резко отбросили в сторону как надоевшую тявканьем шавку, не тая намерений хорошенько приложить ее о стену, но не убив, пока. — Лучше займись своим макакой, — фыркнул бодрствующий Белый застонавшей от боли Рукии, что упала на четвереньки. Полугуль ковырнул мизинцем в ухе, равнодушным взглядом смерив отделанных им следователей, и с досадой цокнул языком. — Король был бы не доволен, убей я вас, но… — Огичи в момент оказался по другую сторону решетки и замкнул ту вновь, поменявшись местом с охотниками. — Но запереть вас тут и дать сдохнуть — было бы справедливо, не находишь? За ваше-то намерение пускать некоторых тюфяков в расход?

***

      Ичиго бесновался внутри «Пустого», одолевшего его в момент действия наркотика. Если бы парень научился бы наконец думать о последствиях предпринимаемых им поступков, то никогда бы не пошел на сделку с Укитаке и не позволил бы Йоруичи нанести по себе тот роковой удар.       После дозы невесть какого экспериментального препарата не то от Урахары, не то от Куроцучи, Куросаки вновь отбросило на тысячу шагов назад, ставя в самый старт своего смертельно изматывающего марафона в борьбе за выносливость и за свою сущность. И как бы ни был сложен этот путь, Куросаки мог бы с уверенностью сказать, что одолел бы своего личного врага снова, если бы тот ни был так «занят».       Огичи не объявлялся тут, во внутреннем мире с посеревшими вместо голубых небесами. Ему было недосуг, ведь свежевание человеческих и гульих тушек, посыпавшихся на него теперь как из рога изобилия, занимало пожирателя куда больше, чем презренный хозяин, давший слабину и уступивший столь вожделенный трон. Огичи предупреждал об этом, и закармливаемый до отвала вовсе не присыпал свою сущность, а наоборот — становился еще могучее, еще категоричнее, еще злее.       Очевидно, это входило в интересы тех, кто спустил его с цепи. Очевидно, эти хитроумные заговорщики также знали о том, о чем юный полугуль всегда догадывался. Голод. Для любого упыря — это верная смерть, но для «обжоры» вроде Белого — верный способ борьбы с его аппетитами. Даже будучи вконец истощенным — Ичиго не раз доводил себя до такого состояния, — гуль в нем не погибал; паразитируя на своем хозяине, он выживал сам и в то же время давал жить Ичиго. Нормально жить. Пускай и в свете больной мазохистской реальности.       — Прекрати это! Прекрати! Сколько уже можно все это жрать?!       Заключенный в тюрьме похуже той, в которую упекли снаружи одного «занятного» одноглазого, Ичиго медленно сходил с ума, рвя на себе родные рыжие волосы, окрасившиеся в кровавой реке, многочисленными рукавами разлившейся меж небоскребами его-чужого мира.       Ичиго беспрестанно тонул в этой реке, с первого же дня, как Огичи вывели на арену против десятка других лотов, подготовленных к аукциону. Ичиго захлебывался от несметного количества крови, потекшей по своему-чужому горлу, глохнул от несмолкаемого в ушах хохота дорвавшегося до пира Белого, умирал от навязчивого запаха парного мяса, что со смачным чавканьем разносился то там, то тут, превращая действительность извне в настоящую резню. И докричаться, и достучаться до палача, учинившего ее, было невозможно.       — Ты что сотворил? Ренджи?! Рукия?! За что их-то???!!!       Ичиго бился в истерике, завидев, кого только что не пощадило белое кагуне. Огичи по-прежнему проигнорировал его, чего не скажешь обо всех тех несчастных, кого он стал встречать у себя на пути. Гули или люди — все одно: он буквально прогрызал себе дорогу к выходу, как вдруг… и Огичи, и Ичиго разом ослепил внезапный ярко-белый свет.       — А вот и он! Дамы и господа, позвольте отрекомендовать вам лот под номером 1507: редкий, необыкновенно ценный экземпляр. Вашему вниманию представляется одноглазый гу-у-уль!       Порядком проморгавшись, полугуль разобрал ряд обращенных на него прожекторов, которыми была оторочена круглая сцена, больше походившая на глубокую бочку. Наверху нее, по периметру, находились зрительские кресла, ныне заполненные аплодисментами и засиявшие сплошь ярко-красными огоньками заинтригованных какуганов.       — Мясо полугуля — невероятный деликатес, — услужливо шепнул вызывавшему такие овации лоту ведущий — тот самый, татуированный, Ута. Так, кажется, звал его дядька в шляпе, как и хихикавшие гули, разглядывавшие давеча Куросаки в камере словно невидаль в зверинце.       Раздражающего вида, а главное — не вызывающий никакого доверия, конферансье приосанился и в микрофон объявил стартовую цену. Сам же, похлопав полугуля по плечу, не преминул попенять тому:       — Ну же, подыграй мне, Куросаки-кун. Даже если ваша операция провалится, я не планирую оставаться в минусах.       — Руку убрал, а? — полоснули в ответ лютым взором. Натянув на лицо кривую ухмылку, Огичи прошипел: — Если «голуби» не заявятся, я тут такое шоу устрою, с тобой в главной роли, что меня купят за миллион долларов, только ты их уже сосчитать не сможешь. Нечем будет.       Ута чуть склонил голову набок, с явным любопытством, но, бросив взгляд в сторону, махнул кому-то рукой.       — А давай с показательным представлением повременим, Куросаки-кун? Сейчас ты поиграешь с парочкой «мясников». — Затем он указал полугулю кивком на центральную ложу: — Это представители от Айзена. Твоя задача — понравиться, прежде всего, им. Думаю, — Ута нагло сунулся нос к носу к одноглазому, — это не составит для тебя особого труда.       Белый фыркнул. Никто и, впрямь, не успел даже оком моргнуть, как от увесистых двухметровых палачей, вышедших к жертве с секирами наперевес, остались только крупные ломти мяса: двойной ринкаку рассек первого и второго мясника сначала вдоль, а после и поперек.       Зрительский зал взорвался новым громом аплодисментов и задорным улюлюканьем, но «звезду» сегодняшнего вечера все это не прельщало: его магнитом влекла к себе центральная ложа, из которой, так же плюя на все бурные возгласы и крики окружающих, на него смотрело две пары внимательных безмятежно-зеленых очей.       «А вот и наши "дорогие" гости», — Ичиго только успел прочесть мысли своего монстра, как вместе с ним понесся по отвесной стене арены-котлована наверх, к защекотавшей ноздри новой одержимой цели. Приспешники Айзена. Его клика. Так вот что, вернее — кто, заводил Белого? Ичиго прочувствовал это в токе, пробившим каждую клетку его затуманенной ныне одержимостью души; у этого тумана имелось свое дело к гулям Айзена. Огичи одолевала та же жажда мести, которую испытывал десять лет по отношению к Удильщику сам Ичиго. Это чувство невозможно было ни с чем спутать, хотя юные гули, бесстрашно встречавшие атаку взбесившегося полугуля, поди, и не родились еще во времена «славы» обжоры «Пустого».Так в чем же их вина?       — Что за?.. — Куросаки захлебнулся: кровь выступившего наперед гуля брызнула в его лицо фонтаном. Ичиго услышал заливистый смех своего монстра и ощутил, как тот смачно причмокнул губами, как провел по ним шершавым языком, собирая густую смрадную гулью кровь до последней капли, как с вожделенной мечтой уставился на ту, кого так истово ринулся защищать только что поверженный гуль.       «Это же тот, кто похитил Иноуэ!» — осенило Куросаки, но он в ужасе уставился на ту девушку, что ныне оказалась перед Белым. Куросаки узнал и ее. Нелл! Это несомненно была незнакомка из кафе и… Она таки оказалась гулем, раз присутствовала на подобном аукционе.       — Куросаки Ичиго, немедленно отошел от Нелл-сама, — послышалось позади как раз в тот миг, когда когтистая бледная рука потянулась к застывшей зеленовласке.       — Чего-о? — Огичи медленно оборотился, дабы не взорваться тут же от всколотившей кровь злости на того, кто посмел помешать его десерту.       — Я сказал оставить ее, мусор. — За спиной у угрожавшего дрогнули черные, тягучие, будто смолой, а не RC-клетками, политые, крылья, острые кончики которых воинственно ополчились против седовласого полугуля.       «Неправильный ответ», — выдохнул обреченно Ичиго и осознал, что его тело вобралось в какуджу быстрее, чем сам он успел досчитать до трех… и окончательно потерять разум.       — …Ицуго! Ицуго?! Ицуго, очнись!!! — выевшая все в его душе чернота рассеялась лишь с детскими окриками. — Ицуго?! Эй-эй?! — точнее сказать, черноту из дум и души выбивали увесистыми и безостановочными пощечинами.       — Нелл?.. — Он узнал писклю по голосу, но никак не ожидал, что это именно ее кулаки пытались привести его в чувства. — Нелл, что за гребанный сон?..       Появившаяся перед глазами девушка невольно округлила рот и судорожно оглянулась по сторонам, призывая очнувшегося сделать то же за ней. По ложам метались перепуганные гули. Там, внизу, на дне арены-котлована бегали вооруженные автоматами следователи. Один из них, слишком примечательный своей снежно-белой шевелюрой, рубил на выходе всех бездумно несущихся на него упырей. Тоширо и сам выглядел при этом невменяемым: с дикой отрешенностью на лице и он с глухотой принимал крики, мольбы, взятки тех, кто хотел пожить еще…       — CCG таки пришли, — обронил, не веря, Ичиго и вдруг вздрогнул, обнаружив в стороне, в паре метров от себя похитителя Иноуэ: тот лежал с обглоданными по плечо и таз рукой и ногой, с перекосившей в страшной муке посмертной миной на лице. — Кс-с-с-с-с-со, — прошипел Ичиго и схватился за голову: он ненавидел выигрывать у врагов, будучи не в себе. Однако тут полугуля ожидала иная ошеломляющая новость: не распавшаяся еще до конца какуджа на голове лишилась одного рога, а его правая рука — он только теперь заметил! — была отсечена по локоть. — Ааа!!! — запоздалый стон боли сорвался из губ, ведь по горячке, двигаясь на голых рефлексах, Куросаки ничего не ощутил. Словно сделался тем же безразличным к ранам Белым.       — Все хорошо. Теперь ты снова человек. Фу-у-ух, — выдохнули с дрожью у уха Куросаки и с невероятной силой прижали к себе. Пышная грудь. Волосы, пахнущие травой и красками. А над головой у Ичиго затрещали убравшиеся назад два белоснежных щупальца ринкаку…       — Н-Нелл. — Ичиго сглотнул: что-то смутно знакомое было в ее кагуне, но раздробленное какуджой сознание никак не могло толком проанализировать произошедшее. Впрочем, этого сознания хватило на то, чтобы вспомнить, для чего заваривалась вся эта каша. — Нелл? Нелл, по-го-ди, — Ичиго попытался выбраться из ее объятий, — ты что, служишь Айзену? Ты знаешь, где он? Ты можешь к нему отвести? — Постепенно приходя в себя, Ичиго схватил зеленовласую гулиху за плечо и тут же отпрянул: он заметил ее левый какуган. — Одноглазая? Тоже?       «Черт! Столько неясного, а времени — жалкие крохи!» — рыкнул утробно парень, но, решительно мотнув головой, дернул девушку снова на себя:       — Нелл, я не знаю, зачем ты спасала меня, но лучше помоги мне вернуть домой одну девушку. Ты же знаешь, верно, где база гулей Айзена. Где укрывается этот ублюдок?       Она горько усмехнулась и, убрав чужие руки с плеч, переплела пальцы Ичиго со своими:       — Конечно, Ицуго, я знаю, где находится Айзен… ведь он — мой отец.