Бесит

      Она действительно это сделала.       Притащила его сюда: где слева на костылях парниша гребет, поджимая скованную посеревшим гипсом ногу, а чуть поодаль, по щербатой асфальтной дорожке топочет рядок пожилых и не очень женщин. Резво, с папками, с сумками наперевес. Где на обочине пожухлая листва с раскидистых кустов поглаживает химические завитки непокрытых голов, швы вязаных шапок, и из-за это обламывается опадает на землю, растаптываясь роем каблуков и подошв.       Мать.       Она в дальнем корпусе.       Но в той стороне невъебенно ярко светит солнце, потому Макс не поворачивает головы. Оперевшись на машину щурит глаз, не отрывая взгляда от бодренького светящегося девичьего личика перед собой.       Князева решила добираться до работы сама. Похлопала ему по груди, предварительно разгладив складки у ворота куртки. Растянула губы в улыбке.       Он бы лучше с ней отправился. Он бы лучше был подальше от больничной остановки. Но зубы не разжать и слабость не нужная, охватившая тело разом мешает донести ей эту мысль.       - Увидимся? - проговорила она неуверенно.       Может.       Кивнул молча. Чуть наклонил голову, чтобы подставить щеку. Место невесомого поцелуя захолодило на утреннем морозе, пока он повернув голову следил, как она уходит, скрываясь за углом. Отвернулся, уставился под ноги и выдохнул паром.       Ну что ж...       Оттолкнулся нехотя, недовольно хмурясь- глаза резало отблесками солнца от затянувшихся морозом лобовых окон машин. Прошелся до корпуса, глубоко засунув руки в карманы и вжав голову в плечи. На посту его знали. Положено, наверное. Для тех кто в правом крыле, посещения с четырех до семи вечера, а для тех кто в левом, хоть грязными ботинками по надраенному полу. Но запах... Снова этот запах... Он везде один.       И недовольный взгляд Марты, на который он напоролся, словно на острый шип.       - Ну, здравствуй, - раздражённо бросила она, улаживала тряпье уголочек к уголочку у дверей палаты.- Какой сюрприз.       Он это предполагал, но не до этого сейчас.       А до оглушительного стука собственного сердца звучащего громче при каждом новом шаге. Пересушенная напрочь глотка и нелепо вышедший кивок, то ли в знак приветствия, то ли указывая на дверь за которой мать- предательница, мать- алкогольчка, мать- истеричка.       Мать...       - Спит?       Было бы проще. Чем не повод свалить, поджав хвост и сказать, что заходил. Но Марта зло вздернула подбородок и пробурчала под нос, что нет.       Жаль.       Дверь открыл, и заглянул внутрь. Мать стояла у окна, к нему полу боком и вздрогнула от скрипа медленно открывающейся двери. Палата осталась той, какой Макс ее запомнил. Разве чуть светлела блевотная краска под дневным освещением. Даже телек не молчал- мужик в колпаке рассказывал чего можно сделать исключительного из трех яиц семье на завтрак.       Не подала виду, что удивлена ( может видела его ковыляющего по дорожке) не сказала ни слова и ему пришлось пройтись и рухнуть в кресло. Стянуть куртку, швырнуть на подлокотник. Дать понять, что да, мать, мы поговорим.       Но все это время она продолжала смотреть в окно, теребя худыми пальцами цепочку у горла и не свойственно самой себе - молчала.       - Наверное, спросить о здоровье было бы уместно, - начал Макс, бездумно ударяя расслабленными пальцами по колену. - Или о прогнозе врачей..       Подсолнухи пропали с тумбы и ваза, в которой они стояли зияла черным прищуром в ответ на его внимательный взгляд. Горлышко тонкое, вытянутое и сама она была приятна глазу - оптикаемая глянцевая белая поверхность без излишеств. А внутри такая же пустота как и во всей идее появиться здесь.       Поднял глаза, увидев, что Мать все же развернулась к нему лицом и блестит влажными глазами на порозовевшем лице.       Лечение пошло в прок?       - ...или о том, как врала раз за разом, чтобы...что? Быть поближе к бывшему мужу, который и в грош тебя не ставит?       Она действительно выглядела лучше, и это, ко всем херам, неимоверно злило. Даже пропала болезненная худоба проступающая раньше глубокими чернеющими впадинами над ключицами. И ноги одутловатые, блестящие водянистой белой кожей стали обретать форму. Так, что резинка носков не смотрелась удавкой перетягивающей шею.       - Ты злишься.       Не вопрос, не утверждение - факт. А она что думала? Или Марта? Та самая, что зыркнула на него, будто он в чем виноват.       - Ты думала будет иначе?       Хотя это... как на дыбы вздернутым, как голым, без кожи пройти перед людьми. Он бы рад был, чтобы вся его семейка шла нахер широким увесистым шагом. Но толку то, если в тебя въедается это беззащитный взгляд?       - Я не надеялась, что ты вообще придёшь.       И вот он здесь, не так ли? Как подтверждением собственным слабостям, с которыми не в силах совладать. Показать засранца, показать безразличие... Ему раз плюнуть - не впервой. Но у него уже ребра ломит, когда мигает сообщение на дисплее. И он бы многое отдал, чтобы ничего не чувствовать, чтобы удалить не глядя, даже не читая первую цепочку слов в шапке. И не прикрывать глаза от облегчения, не увидев в них сухих констатаций официальных фактов, которые последовали бы, отдай мать Богу душу в стенах блевотной палаты.       - Не я сам, так Марта привела б меня, тыча ножом в бочину.       Мария улыбнулась. Грустной, тоскливой улыбкой, кинув взгляд на дверь. Оставила в покое цепочку на шее и погладила себя по плечу.       - Она переживает всем сердцем за близких людей, - проговорила она, шагнув к постели. - Ума не приложу, за что она считает меня таковой.       Кровать была идеально ровно заправлена, с небольшой ноткой надежды возложенной на золотистое покрывало, которое должно было разбавить убогую обстановку. Мать провела по нему рукой, прежде чем присесть на самый краюшек.       - Она все говорила, что ты придёшь, и что нам обязательно нужно поговорить. И я была твёрдо убеждена в своих способностях все объяснить. Но вот ты здесь и я понимаю, что десятки вариантов и отрепетированных речей звучали в голове куда лучше, я... - повернулась к нему полубоком, не решаясь посмотреть прямым взглядом. - Я бы хотела рассказать об отце...       - Да ты,блин, издеваешься. - простонал Макс, сминая затылком спинку кресла.       - Нет, послушай! У каждого из нас есть свои мотивы и они были у меня - сковала пальцами металлический ободок кровати и прикрыла глаза. - Я знаю, - сказала почти шёпотом, а потом уже громче. - Я прекрасно знаю, что я слабая. Никчемная и ведомая. Я всегда это знала. И я так боялась остаться на обочине жизни, потому что единственное, что я прекрасно в ней понимала, так это то, что я никогда с ней с не справлюсь своими силами. И тут появился твой отец. Который все мог решать сам. Полный амбиций, упертый, за что-то обозленный на эту самую жизнь, которая мне никак не удавалось. И я отдала ее ему в руки. А он и с ней справился легко. Мне оставалось только следовать. И я боялась, до дрожи боялась той мощи, что он набирал, подминая всех на своём пути, будто они были в чем виноваты перед ним. Может за бедность свою расплачивался, может у него тоже были страхи... Но так же я боялась внезапно оказаться за бортом. Ведь я бы захлебнулась, поверь, Максим, я бы захлебнулась!       - Ты и так, ма.. - Макс обвел взглядом комнату, предлагая матери сделать тоже самое. - Где ты сейчас? В каком состоянии?        Всхлип. Мать оказалась рядом и присела у ног.       Он от этого быстрого движения последние крохи самообладания растерял. Мышцы тела напряглись в безотчетном порыве сбросить ногу с ноги распростертой в расхлябанной позе, подскочить с места. Вынудить ее подняться, саму в кресло усадить. Но так и остался напряженным, задушенными в слюнявой попытке своей, продолжая сидеть, как на угля, уставившись на ее руку поверх своей. Сухую и теплую. Такую родную, что в глотке разом загорчило и воздух с сопением стал шнырять в отекшем носе.       - Ты мне не поверишь, я знаю... - мать умела говорить как актрисы сороковых. И выглядеть при этом так же. Несколько по-королевски, несколько театрально. Будто не халат на ней, а платье с накрахмаленной юбкой, раскинутое у ног объемными складками. И не в больнице она, а на сцене и почти так же правдиво пускала слезы на глаза, как и они. Так, что верилось. - Все, что я делала, я делала ради тебя.       Макс фыркнул и отвернулся.       - Нет, полсушай, - она настойчиво прислонила ладонь к его щеке и повернула обратно. - Ты гордый, я знаю... ты такой болезненно гордый, весь в отца. Конечно мы в этом виноваты, конечно. Я, что по беспомощности своей не имела право голоса, Саша... так он проявление нежности уже за слабость считает. Но это не значит, что я тебя не люблю, или что отец тебя не..       - Не начинай! - выкрикнул Макс и прикрыв глаза проговорил тише, сквозь сжатые зубы: -Не начинай об этом снова, прошу тебя.       - У него не было детства. Он подрабатывал лет с двенадцати. Какой ребенок хочет взрослеть в таком возрасте? Какой хочет видеть отца, с переломанной ногой, который ни на работу выйти не может, не в доме помочь? Какой захочет чувствовать кислоту собственного желудка от голода? Никакой. И то, что он не хотел этого для своих детей, что он не позволял, все же, тебе с копейки на копейку перебиваться, говорит о его любви. Он с большим трудом добивался всего, чтобы знать этому цену. Неудивительно, что его злит твое несерьезное поведение. Он возлагал надежды... может, родители не должны этого делать - чего-либо ждать и требовать от своих детей, но все его поступки, все мотивы шли из желания сделать жизнь близких лучше, хотя бы в том понимание, которое он считает главным и сохранить все то, чего достиг, - она убрала руку, но осталась сидеть, смотря на него снизу вверх большими влажными глазами.       - Он на любовь не способен, единственное к чему он привык, - проговорил Макс, - это раздавливать людей и покорять своей воле.       - Но он может тебя обеспечить! - воскликнула мать, сильнее сжимая его руку вместе с рукавом. - Не смотри так на меня! Не смотри! Я врала тебе, я знаю. Я каждый раз говорила себе, что этот последний, но что я могу тебе дать? Без него мы никто. Мы грязь, нас растопчет бедность, болезни, ты же такой неугомонный, твои постоянные дела...Может ты нарвешься на опасных людей, что смогу сделать я? Господи, ну пойми ты меня! Я бессильна, а он защитит!       Парень все же сбросил ногу, подался вперед, близко к вздрагивающему, икающему от рыданий лицу. Сощурил глаза, всматриваясь в черты и тихо спросил:       - Ответь мне честно, он тебе платил?       Лицо у матери было овальной формы...когда-то. Ей шли волосы до плеч. А теперь заостренные скулы с оплывшей кожей, делали ее старой и строгой. Теперь волосы она заправляла в тонкую косу, которую ничем не закрепляла, и та часто ослабевала, пока не расплеталась полностью. И сейчас, ровный пробор, подчеркивающий ее когда-то аристократические черты, норовил стать прядями, что заслонят от него материнское лицо. Заплаканное и с морщинами. На котором легко увидеть испуг. А потому и правду.       - Платил значит...       Макс думал, когда поймет, что вся грязь, все ошметки, коими он считал ее любовь к нему, как к сыну, и есть грязь и ошметки, а не то, что мог придумать, обиженный, испуганный пацан, вынуждающий его пробегать глазами первые строки сообщений, он испытает облегчение. Правда, есть правда, какой бы на не была. Но он не испытал ничего. Примерз на месте, и глаза заболели, пока он не вспомнил, что нужно моргать. Что нужно валить отсюда, и Князевой...Князевой он всыпет, за то что притащила его...       - Я же не для себя! Пожалуйста, - рыдала мать, хватая его за что попало, в попытке оставить в кресле. - Пожалуйста, пойми меня! Я так тебя люблю, я так за тебя боюсь! Я знаю, что Саша плохой человек, но я все равно, все равно оставила тебя, когда он вычеркнул меня из своей жизни. Прости меня, прости меня, я знала...Боже...Я знала, что он бы никогда не отдал тебя мне. Никогда! А эту войну я бы не выиграла! Ну постой! - проговаривала она всхлипывая от слез, шурша халатом по полу, переминаясь на коленях и не давая сыну уйти из кольца ее тела и кресла.       - Встань, - рычал он, пытаясь оттеснить ее, чтобы очистить себе дорогу. Не зная, как ухватиться за эти тонкие руки и плечи, одни углы и кости, на вид хрупкие, как стекло у вазы, которая лучше бы валялась на полу осколками, чем зырила на него черным глазом. - Встань, говорю!       - Нет...П-пожалуйста, не-т...       Все ее тело повисло на нем, содрогаясь крупной волной, а он все понять не мог, где силу взять, чтобы убрать ее с дороги. Да пенка бы хватило, а он обеими руками...И зубы сжимает от усилия, а не может.       -Пожалуйста, поверь мне. Да! Платил! Да! Врала, но послушай! - подняла к нему лицо, перебирая его одежду цепко, словно зверек, и неожиданно для него, стихнув. С усилием пытаясь задушить рыдание, что выходили безобразными звуками - проглатывала. - Я все копила...       - Что?       - Я все копила, собирала эти деньги и копила. Он не знает, он думает у меня нет ничего, все его. Но нам хватит на какую-нибудь квартирку, в далеком-далеком маленьком городе. Единственное, что я умею, это быть жертвой, но послушай...- еще раз взмолилась она, - он предложил, и я решила, что это шанс заиметь какие-то деньги, про которые он не подумает. Которые не связаны с ним, все наличными. Я надеюсь, он уверен, что я их трачу, но я копила...       - Ма...       - Я знаю, знаю, прости меня. Я слабая, никчемная, это все что я смогла...       - Ма... - и он не знал, что хотел этим сказать. Замер на секунду, а потом и сам не понял, как оказался снова в кресле, а Мария, теперь разглаживала все складки, которые сама же сделала и утирала мокрые щеки.       - Он преступник, мам.       - Я знаю, - кивнула она. И кажется, ей это знание ново каждый день. Еще больше слез потекло из глаз, но теперь тихих, горячих.       - Он уничтожал жизни многих семей.       - Я знаю, - все кивала она.       - А ты любишь его.       - Люблю, но знаю, что моя любовь ему не нужна. А тебе, я очень надеюсь, нужна, и сейчас, как никогда, я могу тебе хоть что-то дать...       - Он покалечил девчонку своими упоротыми тачками...       И тут, в голове, наконец, просветлело. Он вспомнил девчонку, вспомнил отца ее и ту информацию, что он нарыл. И если все правильно подать, если растолкать зверя палкой, может, что и выгорит? А деньги...это очень хорошо. Деньги- это мало-мальская страховка.       - Сколько у тебя? - неожиданно бодро и оживленно спросил Макс.       - Что?       Она была так слаба, даже взгляд затуманенный. Будто, все что было твердое и жесткое в ней сейчас вынули и оставили медленно опускаться на землю.       - Сколько денег?       - Я... я точно не скажу, но если перевести в рубли...       - Послушай ма, - твердо, но уверенно, Макс схватил ее за плечи, вынуждая смотреть в заблестевшие идеей глаза. - Никому про них не говори...       - Да, я ...       - Никому, а когда надо будет, когда все получиться, они, действительно,могут пригодиться.       - Получиться что? - недоумевала она. - Максим, ради Бога, не начинай...давай тихо уедем...       - Он нам жизни не даст.       - Ой, Максим, - простонала она и снова зарыдала, качая головой и сживая кулачок у губ. - Пожалуйста, не начинай...       - Все будет хорошо,- сказал он.       И прости Господи, он впервые мог бы в это поверить. Быстро чмокнул ее в лоб и упрямо потянул наверх, ставя на подгибающиеся ноги.       - Я скоро зайду, ты поправляйся. И никому ни слова, прошу.

***

      Посетителей была целая тьма. С самого начала дела шли мимо руки, ну а через несколько часов и вовсе захотелось есть настолько, что журчание в животе было громче журчания наливающегося пива.       - Кто-то трудился всю ночь? - беззлобно усмехаясь, заметила официантка, докуривая сигарету и наблюдая с долей иронии за Лизой, жадно поглощающей гамбургер.       Она оставила ответ теряться в чуть заметной улыбке и методичном, но быстром движением челюстей. Может быть на девушке заметнее, что она не ночевала дома. Хотя бы по тем же волосам, которые если не завивались, то все же с натяжкой выглядели сносно. Лиза была охвачена воспоминаниями, что мелькали перед глазами, то краснела, то бледнела, злилась, отгоняя их - мешающих работе - от себя, словно назойливого комара, но они все же просачивались на поверхность, стоило ей задуматься, как мог пройти его разговор с матерью, или представить его глаза, которым он убьет ее, убьет на месте, если еще хоть раз взглянет на нее зло, ведь она прекрасно помнит их совсем другими. Там, под раскаленным душем, прежде чем прильнуть к ней...       - Ай, - зашипела она с досады, отступая от падающей кусками пивной пены.       - Че эт мы добро разливаем? - поддакнул скучающий рыжий официант у стойки, ожидающий заказа жуя жвачку во рту.       Потом были снова мысли. И снова страхи.       Был мужчина, толстый и красный. Нагловатый. Почесывал свой редкий и коротко стриженный русый ершик на затылке и все заказывал стопку скотча таким гаркающим пробивающим до дрожи голосом, что ей приходилось вздрагивать каждый раз.       - Вот смотрю я на тебя, - все продолжала официантка нараспев, - то ли завидовать тебе, то ли пожалеть...       И уходила в зал с подносом, пока снова не возвращалась то собранная, быстро помогая собрать заказ в четыре руки, то с улыбкой, то забыв про ее существование, уткнувшись в телефон.       И так прошел день, и апогей вечера. Когда шумный народ набился, погудел, попил и удалился, оставив после себя только горстку пьяных, да ленивых протянуть вечер и превратить его в ночь.       Лиза отвернулась к стеклянной, полузеркальной стене, вытянула руку не глядя, примерно в том направлении, где должен стоять виски и не читая, будучи уверенной, налила в стакан. Повернулась к стойке, кинула льда. Снова к стене - привычным движением за бутылкой водки. Сюда еще нужно добавить гейпфрутового сока, лимон, апельсин... Повернулась к стойке, а виски нет. Только донышко из квадратного тяжелого стекла ей ответом.       Макс опрокинул в себя напиток, поставил стакан обратно и подмигнул ей.       - Как дела?       А после улыбнулся. Так свободно и открыто, что ее лицо само собой покраснело. Она спрятала радость встречи, и радость от его хорошего расположения духа за напускным строгим тоном из-за его "воровства".       - Были бы лучше, если бы кто-то не мешал, а помогал работать.       - Не бурчи. Я заглажу вину, - и был он такой довольный, такой милый, что она качала головой, а у самой сердце билось все сильнее и громче.       - М- мм так этот наш "трудяга"? - обратилась официантка к Лизе, скосив на Самойлова насмешливые глаза. Он был не первый ее вариант на эту роль за эти сутки, в кандидатуре был даже гаркающий мужик, но сейчас она попала в точку, и кажется веселилась еще больше.       - Это тот, - проговорила Лиза вздыхая, и ставя перед ним еще одну порцию, - у кого я сегодня подработаю водителем, похоже.       А через два часа он был абсолютно пьян и абсолютно счастлив. Князева закончила работать, судя по тому, насколько он еще мог судить, и вела его машину, пока он решал, что лучше: расцеловать ее или положить голову на колени, заснув крепко и, кажется, навсегда.       По дороге он все пытался набрать Кирилла, предупредить, что скоро приедет, пока девочка за его рулем не цокнула языком, забирая у него телефон и болтая в трубку так мелодично, что он не выдержал и все же прислонился к ее плечу, слушая не голос - музыку для его ушей.       Все будет хорошо.       Не проебать бы это чувство, оно прекрасно.       И когда к ним на порог вышел Кирилл, и Макса мотнуло в его сторону, он услышал над собой:       - Епа мать, это ты так его опьянила, чертовка?       - Я тут не при делах.       - Она если че...- пробубнил Макс, находя равновесие в руках Кирилла, - если че она это... тут... ночует.       Князева возмущалась за спиной до того момента, пока он не решил выяснить в чем дело, развернулся, и его не мотнуло теперь уже на нее.       - Если сварганишь утром что-то жидкое и горячее, мы квиты,принцесса, - только и улыбнулся Попов.       Ну а когда Макс лежал на диване, обхватив Князеву руками и уместив макушку на ее груди в мягких складках одежды, когда завалил на нее еще и ногу, стоило услышать желание встать и переодеться, к нему снова пришла эта пресловутая мысль, с которой он и уснул.       Все будет хорошо.