Бесит

      — Он знает, - Мария ухватилась за горло, не отрывая от Марты расширенных в испуге глаз, - Он точно знает.       Халат теплый, из шерсти, норовил сползти с одного плеча. Тонкая шея под ним с выпирающими, напряженными мышцами выглядела по-детски беззащитно.       — Если Саша был здесь... - снова стало плохо, и она схватилась за края подоконника, пошатнувшись.        — Мы этого не знаем, - защебетала Марта, придавая голосу успокаивающие нотки. Помогла Марии дойти до кресла, придерживая за локоть и причитая, - Максим не отвечает, но разве раньше такого не было? Молодой, гуляет. Приедет, когда проспится.       Но надежды не было даже у нее. Столько звонков, столько сообщений, все в пустую. У нее сердце кровью обливалось, видя, как хозяйка не ест ничего, воду пьет, словно птичка с листочка. И если правдивы слова постовой медсестры, и сюда приходил взрослый лысый мужчина, то обман вылез наружу.       Марта заботливо поправила полы халата, запахнула ноги — у Марии они всегда мерзли — и потянулась к кувшину, чтобы налить воды. Хоть руки занять. Хоть быть чем полезной. Сделать что-либо, а не смотреть, как женщина увядает, точно тонкий цветочек без солнечного света.       — Мне нужно с ним поговорить, - прошептала Мария, уставившись в пол, - Совершенно необходимо, - вцепилась Марте в руку, умоляюще сведя брови, - Он должен знать, что другого выбора не было! У меня нет сил, нет власти, как бы я с ним была... Саша не отдал бы! Он так хотел сохранить все, чего достиг...       — Максим поймет, - домоправительница успокаивающе похлопала по костлявой ладошке, - Придет навещать, так вы и объясните. Даже если Александр Викторович ничего ему не говорил, если они не встречались даже, все равно объясните. Дети... они склонны не верить родителям. Хотя родители всегда делают все во благо своих детей. Вот, попейте водички, все образуется...       — Во благо, - кивнула Мария, - Я делала все во благо, - приняла стакан трясущейся рукой и отпила крохотный глоток, кажется, даже не почувствовав освежающего вкуса.       И Марта вновь шебутно завозилась с пледом, накинула тот на худые плечи. Перестелила постель бельем из плотного, отутюженного хлопка. Сама гладила утром, не доверяла Марта здешним санитаркам, продолжая бубнить под нос.       Максим... вот уж взрывной мальчишка. Не ответил ни разу. Не вышел на связь. И Бог знает, чего он мог напридумывать горячей головой.       Вздохнула, подтянула наволочку, взбила подушку.       Мать извел, себя, небось, извел. Ох, если б только появился сейчас, так бы и всыпала ремня.       Если б только появился...

***

      В номере было нестерпимо жарко. Лиза проснулась от того, что нещадно хотелось пить. Лежала на спине, провалившись головой в подушки. И, видимо, дышала ртом во сне.       Свела пересохшие губы, почувствовав солоноватый привкус на медленно, с трудом обволакивающимся слюной языке. Повернула голову. Сквозь неплотно задернутые шторы светило ранее утро синеватой предрассветной дымкой.       Максим завозился, чуть отодвинулся назад, не поднимая век, и, не проснувшись, наверное, убрал руку с ее живота, вздохнув глубоко.       Лиза поглядывала на него, аккуратно вибираясь из постели. Крадучась, маленькими шажками до стола, в узком проходе. Паркет под ногами новый, не скрепел, холодил отполированной поверхностью пятки. Кожу на плечах и спине стянуло мурашками. Под толстым одеялом, в грузных объятьях было теплее.       Ее одежда где-то на полу, искать запретили. Завалили спать, голую, прижимаясь сзади таким же голым телом. И Лиза ничего не имела против. Блаженно вздохнула и потеряла сознание, едва коснувшись подушки.       Но сейчас зябко ежилась, стоя на носочках. И крышка миниатюрной бутылки с громким шипение сорвала кайму, вынуждая болезненно сморщиться. Из зеркала напротив смотрела девушка с пышной непослушной копной хаотично вьющихся волос. Ей в наказание, что посмела лечь с мокрой головой. Отставила полуопустевшую бутылку, треснул смятый пластик. Гребнем из пальцев делу не помочь. И влажной ладонью тоже. Разочаровано вздохнула, опустив плечи, и залилась ярким румянцем.       Даже в темноте разглядеть... Темные тени вкраплений. Возле ключиц, над правой грудью. Губы распухшие, налитые. И Лиза закусила нижнюю, пытаясь расслышать молчащий стыд. Картинка перед глазами, и если прислушаться к ощущениям — все ещё ощущаются струи, бьющие по лицу. Попа приятно ныла, в самом низу, скорее всего последствия... толчков. Мощных. Сильных. При воспоминании от которых голова шла кругом.       Вернулась в постель, улыбаясь. Одеяло укрыло теплой невесомостью. Максим повернул голову, приоткрыв глаз. Хмурый, и челка торчком. Осмотрел лениво, собрав кожу складками на переносице.       — Ты че такая кудрявая?       Яркий румянец разросся красной пеленой, покрывшей даже плечи.       - Д... ты... как можно такое говорить, - запнулась от возмущения, боднув его ладонью в плечо, - Почему кудрявая сразу. Парочка вьется у лба всего лишь.       Пальцы быстро-быстро принялись выпрямлять пряди. Это ее проклятье с детства — пара закрученных локонов до туго сжатой спирали у лица, по обе стороны пробора. Нет бы все волосы, только эти.       — Будто две макаронины, - продолжил Макс, - Я такое только на макушке гипсовых херувимов видел.       Он бы уже продолжил спать. Ему вообще плевать было, но не подкинуть масла в огонь слышимому им гневу в девичьем голосе — грех. Тут же глаза раскрыл, почувствовав толчок в ребра. Князева замычала и стыдливо натянула на голову одеяло.       – Все ты виноват,- раздалось приглушено из-под ткани, - Потому что в душ затащил.       — Что было, то было, - флегматично заметил он, закинув руку за голову.       — Зато у меня локоны держатся долго, - откинула уголок, показав пол лица и укоризненно сощуренный глаз, - Если я себе укладку сделаю, ты с ума сойдешь!       Макс уже с ума сошел. Шутки в сторону. Это неопровержимый факт. Он лежит с голой Князевой в номере, который заказал, точно последний слюнтяй. Говорил себе: это мелочи. Чтобы самоутвердиться. Чтобы залотать пробел — девки не уходили из его постели не помятыми. А это ушла. Из такой же постели. И почему бы не свершить справедливость в том же номере, под тем же одеялом, говорил. А у самого руки задрожали, когда она обратила на это внимание вчера.       "Тот же?"       Пф-ф, не срать ли? Совпадение, прореха вселенной.Сентиментальная чушь.       Его маленькая слабость, на которою она указала, приподняв брови. Ему ничего не осталось, как заткнуть ей рот поцелуем. Не его вина, что по-другому не работает.       Замечание подкрепилось разворотом к шкафу, судя по очертаниям опавшего одеяла. Макс вздохнул, повернулся следом. Пристроился со спины, зарывшись в сухое тепло. Это только Князева может потревожить сон в такую рань. Рука поперек живота, по голой коже, и короткое притягивающее движение к себе. Она отдернула ягодицы. Скорее от неожиданности, но он не собирался обращать внимания. Крепкий сон куда дороже. Прошелся носом между лопаток, пренебрегая поворотом головы в его сторону.       — Это... из-за утра? - несмело проговорила через плечо.       Какая же ему баба просвещенная досталась.       — Это твои макаронины, - усмехнулся он, и кожа перед глазами покрылась мурашками из-за выдоха, - Творят со мной что-то невообра...       Фраза рвано оборвалось, когда острый локоток прилетел в живот. Макс все же подвинул девчонку ближе, и ягодицы уместилась в контурах его тела, точно деталька в тетрисе.       Любопытство, не иначе. Для таких, как она — движимая сила по жизни. Любопытство к учебе, к последующей и последующей странице, к сухим параграфам и ответственным поручениям по школе. Что-то из разряда учитель сказал — Князева часами пропадает в каморке, старательно гравируя краской слоганы на плакатах по ОБЖ.       Из-за любопытства попка двинулась вверх-вниз. И член, полуопавший, полуразбуженный копашаниями в ранний час, заделся о ягодицы. Макс перевернулся на спину, раскинув руки. Правая повисла кистью с края постели, левая, под зажатой Князевой подушкой. Он не плакат, не поручение. Он понимал, что вчера этой заднице уже досталось. Но любопытство. И наивность... Мышцами предплечья почувствовал, как перекатилась голова по руке. Макс не открыл глаз. Сон. Куда. Дороже. Но нутром ощутил изучающий взгляд на себе.       Князева к нему лицом, спрятала ладошки под подушкой. И если продвинуть дальше, кончики пальцев коснутся его плеча. Мужской профиль темным очертанием на фоне светлеющего окна. Грудь мерно поднималась и опускалась, и волосы четко прорисовывались на высветленных грудных мышцах.       — Что-то не так?       Не повернул голову. Не взглянул на нее. Не дал понять, что не спит еще. Она передвинулась ближе, положив голову на плечо.       Его одежда тоже где-то в границах этого номера. Они оба распарились до красна под горячими струями душа вчера вечером. Но запах едва уловимый, притягательный. Запах дорогих духов и мужчины ощущался от кожи. И не удержавшись, Лиза потянулась, коснувшись носом открытого свода шеи.       Макс вдохнул. Не сказать, что довольно.       — Нужно заканчивать с этим.       Она замерла, приоткрыв глаза. Щетина на границе челюсти темнее. И желваки в углах заходили буграми. Оставалось только поблагодарить удачу, что он не заметил, как напряглось её тело.       Пары слов хватило, чтобы по телу хлестнуло ледяной крошкой. И глуповатая улыбка удовольствия сошла на нет. Ладошки под подушкой прижалась друг к другу до побелевших пальцев.       Заканчивать?       Дыхание остановилось сжатым клочком воздуха на полпути.        — Незащищенный секс — детям не игрушка, - продолжил он, все еще разговаривая лениво и полусонно, - Презики в кармане, но я не поднимусь с постели искать джинсы... сколько сейчас? Часа четыре? Пять? Это противоестественно.       Дыхание все же вырвалось, и Лиза проскользнула рукой к самойловской груди, прошлась холодными пальцами по темной выемке между мышц, чувствуя растекающуюся по телу лёгкость.        — Я и не думала об этом.       — Тебе и не нужно. За нас обоих думает мой член.       Конечно недовольство. Но недовольство терпимое. И она, наверное, совершенно лишилась воли, раз ей до стиснутых бёдер понравились его слова.       Её прикосновения имеют отклик? Мешают спать. Отвлекают. Но руку, скользнувшую по ребристым бокам, не сбросил. Запах, едва уловимый, вынуждает вздохнуть поглубже и прижаться ближе. Так.. Что губы коснулись шеи. Полоса волос спускалась с челюсти и проростала ниже. Кололась. И она провела языком по шершавой коже, пробуя на вкус. Не двинулся. Рука на грудной клетке поднялась на сантиметр выше прежнего вдоха. Живот плоский, впалый... И после, нет, на выдохе. И снова впалый. А под выпирающей горошеной пупка курчавились волосы прямой дорожкой вниз.       Перехватил. Сжал в кулак и демонстративно вынул из-под одеяла. Но ей мало. Губы начали спускаться следом, по пройденому пальцами пути. Горьковатый вкус и сладкий тоже. Ей пришлось приподняться на локте, когда она очерчивала закругленную борозду — край ребер. Обрывающийся. Ниже, к пупку. А тут, упереться лодонью в матрац, уже и кончик носа щекочется волосами. Край одеяла, выпирающий бугорком.       Она знала что там. Но руку остановил. Все ещё сжимал своими пальцами.       А сейчас остановит? Подняла голову. Глаза открыты. Смотрят прямым твёрдым взглядом. Светятся даже в полумраке, и она сейчас смогла понять, что их цвет светлее, чем у неё. Не двигался, ждал от неё действий. Не верил, может, что решится. И она не верила. Только услышала шорох по простыням — рука выскользнула из-под подушки и сжала её голую ягодицу.       Прикосновение — согласие.       Прикосновение — толчок к действиям.       И слабость. Неужели теперь всегда чувствовать слабость в коленях от его рук?       Дыхание сбилось. И губы разомкнулись сами собой. Он не отпускал её взгляд, лицо неподвижно, только ощутилось сжатие до ноющей болезненности. Макс ослабил хватку, погладил невесомо, нежно и снова сильно сжал. Опустила глаза. Высвободила руку из его пальцев и подхватила край одеяла, раскрывая бедра. Член упруго выскользнул. Она ещё не видела его столь близко. Налитая кровью плоть. Пугающая и интригующая. Бархатисто гладкая, как нигде больше на теле. От лобка по передней поверхности тянулся толстый прямой жгут надутой вены.       И заправленный за ухо локон — лишнее движение, прежде чем наклониться и коснуться губами. Просто поцеловать верхушку и мягкое колечко кожи. Но Макс простит её нервозность. Уже простил.       Направил. Рукой скользнув от ягодиц кончиками ногтей по спине, к лопаткам. И она изогнулась кошкой, наклонившись ниже, раскрывая губы, ощущая контраст прохладной плоти и тёплого влажно рта.       Макс зашипел и провалился затылком в подушки.       Она пыталась вспомнить в этот момент все, что знала из урывок информации. Картинки, статьи, девчачьи сплетни. Но волнение мешало. Сковывало. И если бы не твёрдая рука, успокаивающая, удерживая тяжестью у основания шеи, отпрянула бы. Но решилась, вновь наклонила голову. Теперь ниже. Так, что мягкая скользкая головка коснулась неба, оголившись от кожицы, зацепившейся о губы.       —Обхвати его рукой. Макс подался бёдрами. Оказался глубже, и Лиза ухватилась пальцами за основание. Член затвердел, напрягся, заполняя рот. Прямо в её руках, из-за её движений. Непреодолимое чувство чистейшего превосходства.       Хлопковые кипельно-белые простыни, сейчас окрашенные в сумеречный цвет предрассветного утра, поблескивали атласными вставками в широкую полоску. Прямо под носом. Прикрывая мужское бедро. Похрустывали еле слышно при движении, словно толстый лед на неглубокой речке. И хруст этот увеличился, когда Макс убрал руку со спины, проскользнув рукой между округлых ляжек. Лиза успела встать на колени, чтобы было удобней, принимаясь интенсивней двигать головой. Слюна во рту загустела, осталась на тонкой покрасневшей коже, и та тоже блестела. Как те самые вставки. И когда она почувствовала пальцы внутри себя, от губ потянулась тонкая нить — Лиза отстранилась и прикрыла глаза, шатнувшись от силы толчков.       — Не останавливайся, - прогудел Самойлов низким и грудным голосом. Неизвестным ещё. Чужим.       И Лиза снова пошатнулась, теперь уже пытаясь уловить губами красную головку.       А пальцы знали свое дело. Безошибочно нашли место, которое стимулировали вчера, которое будто размягчалось и набухало. Качали на волнах удовольствия.       Лиза не то застонала, не то замычала, и член отреагировал, напрягшись. Удержала, помогая рукой сминать кожу, прокручивая по спирали. Член заскользил быстрее, в такт движениям пальцев внутри, безприпятсвенно, почти полнотью выскальзывая изо рта.       И потом как-то быстро все прекратилось. Половые губы резко захолодило, и рука с влажными пальцами ухватила за бедро, потянув наверх. Колени заскользили, но она не посмела прекращать. А после оказалась прижатая животом к мужскому прессу. И место, набухшее от умелых ласк, почувствовало мягкость горячего языка.       Всё же оторвалась. Упираясь в матрац вытянутыми руками, выдохнула жаркий тяжёлый воздух, ломивший грудь. Колени за самойловскими плечами, а его руки на пояснице, раздвинули ягодицы, чтобы проникнуть глубже. Преодолевая её стеснительность и зажатость. Провели вдоль позвоночника, нажимая между лопаток. Вынуждая снова наклониться. Взять в рот член, задыхаясь и скрываясь от утра меж штор и целого мира каскадом волос, упавшим с плеча. Погружаясь в абсолютную тьму, где остались только звуки, шорох простыней и запах. Терпкий, сводящий с ума. И плоть, напряжённая, становившаяся длиннее и шире, уже не помещавшаяся во рту полностью, со сгустками слюны, вяжущей рот консистенцией засахаренного сиропа.       — Бля-я, - протянул Макс, откидываясь на подушки. Мышцы на затылке — сковывающие железные путы. Не было сил держать голову. Не было сил держать ровное дыхание. И высасывающее, выворачивающее все нутро чувство удовольствия вынудило сжать зубы, до выступившей на висках испарины.       Он повернул голову, ухватил губами мягкость внутренней поверхности девчачьего бедра. Извиняясь, что оставил без внимания. Что зажмурился, сдерживая подкатывающую к паху волну оргазма.       Ее спина под ладонями... выпирающие острые уголки лопаток при наклоне, четко прорисовывающиеся позвонки при выгибании и движении вверх. Она по-неопытности теряла темп, и, скорее всего, её челюсти сводило с непривычки, но и этого хватало чтобы Максу нахер лишиться последних расплавившихся мозгов.       Он ухватился за член поверх ее ладони, чтобы... да хер его знает зачем... Чтобы дать возможность отстраниться, отвернуться. Потому что реальность, где Князева распробует на вкус его семя — это металлическое дуло приставленное к виску. И вышибленные мозги. И вышибленный дух.       И он — вышибленный, вывернутый наизнанку, приколоченный к стене выеденной молью тряпицей.        Но она не использовала шанс. Живот свело судорогой одновременно с жалким выдохом в мягкое бедро.       И все закончилось.       С висков на затылок тек пот. Ягодицы перед лицом дрогнули и завались набок. Не было сил даже рукой двинуть. Её ноги лежали валетом рядом с его щекой. А Макс только и мог, что дышать глубоко и шумно, не сводя глаз с гладкого потолка.       Сначала появился звук за стенкой.       После загудела улица.       Но сердце в груди, как метроном, отбивает равномерно и гулко, погружая их в другой ритм. Вязкий. Тягучий. Где слышишь, как затопали в соседней комнате проснувшиеся люди. Как едет тележка со скрипучими колесами по ковролину коридора, и за шторами светлеет с каждой минутой, наравне с возрастанием количества машинных гудков.       А сам в невесомости. Не спишь и не бодрствуешь. Не живешь вообще. Плывешь на надувном матрасе по бесконечному океану в полный штиль.       — Ну что ж, - протянул Макс, едва размыкая губы, - с добрым утром тебя.       И провалился в сон, чувствуя равномерное дыхание возле колена.       Щелкнул дверной паз, и Лиза проснулась, резко дернув головой. Шторы широко распахнуты, на кровать льется яркое ослепляющее белизной простыней солнце. Макс, с влажными волосами, одетый, вышел из ванны, на ходу застегивая часы на запястье.       Она все еще лежала голая, подтянув коленки к животу, зябко сжимая пальцы на ногах. Вид, скорее всего, не лучше, чем был в полумраке.       — Который сейчас час?       Она села на кровати, подтянув к груди одеяло. Взгляд отупленный, мутный, с отяжелевшими полуприкрытыми веками. Следила неотрывно за высокой фигурой, облаченной во вчерашнюю футболку, закусив нижнюю губу.       Какой же он красавец. И все это тело, с крутым разворот плеч, с видом снизу вверх, с выточенными мышцами шеи. С щетиной, достаточно заметной на белой коже.       Повел бровью, повернув к себе запястье.       — Пора выдвигаться, если не хочешь опоздать на работу.       Вторая смена. Суббота. Битком набитое кафе. Слово, остановившее тянущееся движение раскинутых в воздухе рук.       Позволила себе застонать и откинуться в ворох сбитого одеяла. Полежать секунду. А после выбраться, прошлепав к стулу заваленному вещами.       В ванной провела не больше пяти минут. Оделась, умылась. Легкая улыбка появлялась на губах, когда зачесывала руками волосы в хвост. И замирала то и дело. Закрывала глаза. Ухмылялась воспоминаниям. Румянец на щеках, как нечто уже постоянное.       — И куда ты дела... - Макс свел брови, крутанув в воздухе пальцем у волос.       — Опыт, длинною в жизнь, - улыбнулась она.       Расческа бы не помешала, но фен и вода сделали из нее человека. И она бы рассказала пару приемчиков, которых у каждой девушки имеется предостаточно, если бы ему только интересно было. Если бы с лица его не слетела всякая эмоция, когда он скучающим движением разблокировал телефон, лежащий на тумбочке. Если бы приподнятые уголки губ не застыли и не потянулись вниз. Наклон головы, плечи — вырубленные в камне линии.       — Плохие новости?       — Мелочи, - отрезал он, застыв изваянием.       Лиза растерла пальцы, словно отмывала от грязи без воды и прикусила щеку, несмело шагнув вперед.       — Это из больницы?       Макс сжал зубы и бросил погасший телефон на смятые простыни. Часы все еще расстегнуты, болтаются ремешками вокруг кисти, и он зло ухватил края, пытаясь застегнуть и одновременно свести концы с концами.       — Это от мамы? Ты... ты заедешь к ней? Можешь меня не отвозить, от больницы сама доберусь...       — Помолчи! - рыкнул он, - Помолчи, ладно?       Ведь у него в башке и так бомбит. Одновременно с двух сторон нажали клаксонами дребезжащего по рельсам поезда.       Ремешок выскользнула из пальцев. Макс, скривив верхнюю губу, брезгливо дернул рукой, принимаясь по-новой . Движение в границах бокового зрения — Князева подошла еще на метр, растирая плечо, словно раскалившее ему спину солнце, полыхающее прямо им в окно, согревало ее недостаточно.       — Я могу помочь с...       — Не можешь!       Отвали. Отступи. Не приближайся. Не делай ничего из того, что может развести похлеще алкоголя. Ни прикосновения, ни взгляда этого всеобъемлющего, в котором увязнуть по горло, как само собой разумеющееся... Окунул лицо в ладони, присаживаясь на край кровати. Матрац прогнулся под весом, и мобильник скользнул, прилипнув к бедру.       — Да что она сделала такого непростительного?       Ничего из того, что могла бы сделать раньше. Сделать сейчас. Пить поменьше, дело себе найти. Писать мемуары, пироги помогать Марте выпекать. Не гнить изнутри и каждый раз вынуждать его это гнилье видеть. Не предавать. На играть на чувствах его... на последнем, не затертом до невидимости чувстве привязанности, какое испытывает всякий сопливец, цепляясь за мамкин подол.       — Не имеет значения, - пробубнил под нос.       — Ну я же вижу, как ты места себе не находишь.       — Нихера подобного.       — Как взгляд постоянно на телефон бросаешь, не читаешь, но будто заранее знаешь, что там ничего хорошего не будет. Зубы сжимаешь, стоит замигать ему беззвучно. Ты в тот вечер после больницы ко мне приехал, как в воду опущенный... да на тебе лица не было!       Макс резко развернулся, с раздутыми крыльями носа и бешено бьющей жилке на шее. Глаза серые, пронизывающе, что не стой она в некотором отдалении, поранилась бы, непременно.       — Я приехал, рассчитывая, что перепадет. И, как видишь, сработало. Ты у нас падкая на всякого рода скорбных заморышей. Все что нужно - жалобно поскулить, и неприступная Князева в тот же момент раздвинула ноги. Видимо, свою роль я сыграл лучше, чем который год слюнявящий пятки, Звегинцов!       Выплюнул. Выдохнул. И отвернулся, увидев, как Лиза отшатнулась, точно от хлесткой пощечины.       Прикрыл глаза, сжимая дрожащие руки в замок. Затряс коленкой от нетерпения...       Вот сейчас. Через секунду. Шмотки только подцепит со стула и саданет дверью со всей силы. Чтоб ему в мозгах отдало. Чтоб ему пусто было.       Так привычно пусто. Умиротворительно спокойно.       Это... слишком. Все ворохом поднявшееся сильнее, чем он может вытерпеть. Какое кому дело, что он с телефона глаз не сводит? Что ожидает всякий раз сообщения короткого и информативного. Судороги в непростительной близости к острым углам в ванной, башкой об кафель и черепно-мозговая. Макс помнит картинки, он читал. И что ему смс Марты? Ковыряют нечто затягивающееся, только кровь зря переводят.       — Вот и сейчас, - раздался нерешительный голос за спиной, - злишься, потому что правду тебе в лицо говорю...       Кровать пришла в движения, захрустели простыни позади.       — Какая тебе, нахер, разница? - проговорил он хрипло.       Руки тонкие, невесомые, погладили плечи, скользнули на грудь. И Мак едва смог удержаться что бы не зашипеть и не дернуться, как ошпаренный.       – Я переживаю... за тебя.       И он исдох. Понадобилось несколько слов, чтоб мир кругом начал осыпаться. Тут черная черное пятнышко появилось. Там. На солнце. Ярком и горячем темная выемка в виде очертания опавшего пазла. А Князева и не замечала ничего. Ни рушившейся комнаты, ни пола, который и не пол уже, а разверзнутая жадная яма. Ладонь прижала к одной щеке, другую поцеловала. Мягко, коротко и нежно.       Макс так и остался к месту пригвозденный, как со стороны наблюдал, за ее копошаниями сзади, и ноги скользнувшие со спины ему на бедра... Это не он, его руки обхватили щиколотку и погладили выпирающую округлую косточку.       — Только не говори, что не слезешь с меня, пока я не соглашусь.       — Тогда давай помолчим.       Нет, Марту он бы еще как-то вытерпел. Но две бабы. На слабую мужскую голову это слишком.