Русский вальс

- 1 - Из операционной мы с Саламом в буквальном смысле вывалились. Перитонит, смертоносной лавой разлившийся в брюшной полости стадвадцатикилограммовой пациентки, заставил нас изрядно повозиться. Когда же последствия гнойного извержения были устранены и хирурги, едва сдерживая стон, позволили себе выпрямить спины, наша страдалица внезапно устремилась в мир иной. Завести ее сердце оказалось непросто, но общими усилиями измученная бригада справилась. Больше всего на свете мечтала я сейчас о казалось бы взаимоисключающих вещах: об изрядной порции свежего воздуха и неспешно выкуренной сигарете. На крыльцо мы вышли вместе с Ниной. Сегодня она уходила с работы пораньше. А через несколько часов самолет унесет семейную чету Неклюдовых в солнечную Испанию. Исполненная радужных мечтаний, Нина сейчас буквально искрилась оптимизмом, которым охотно делилась с теми, кто находился рядом. Стоит ли удивляться тому, что и я не преминула воспользоваться душевной щедростью своей новой приятельницы, тем более что счастливого оптимизма как раз сейчас и не хватало в моей запутанной жизни. Катастрофически не хватало! Прижимая к груди перепавшие ей лилии, Нина пожелала счастливо оставаться, махнула рукой и, обворожительно улыбнувшись, почти побежала по дорожке, чтобы уже через несколько минут раствориться в предзакатных лучах июльского солнца. Я, медленно втягивая вожделенный дымок, лениво наблюдала за снующими по двору людьми, когда внезапно почувствовала на себе чей-то взгляд. Настойчивый. Внимательный. И… очень знакомый. Громов… Как всегда, безупречно одет. Как всегда, подтянут и элегантен. И шевелюра его все такая же роскошная, сдавшаяся диктату модной стрижки и умелой укладки. Как всегда. Вальяжно опершись на капот машины, он внимательно разглядывал меня и загадочно улыбался. Сколько раз я в своем сознании прокручивала эту встречу. Встречу с человеком, разорвавшим наши отношения за неделю до свадьбы, а через месяц женившимся на моей лучшей подруге. Человеком, по вине которого я на собственном опыте узнала, что оставленные у алтаря невесты бывают не только в романах и не только в плохих сериалах. Потрясение мое тогда было сильным, но непродолжительным. По мнению мамы, в этом деликатном деле «гордость покинутой невесты пострадала намного сильнее ее сердца». Некоторое время спустя я должна была признать справедливость маминых слов. С того рокового дня до этой минуты я Громова не видела. Наши общие друзья старались не упоминать о нем, имя Янки в моем присутствии стало своеобразным табу. Я была благодарна им за понимание и проявленную деликатность, но особой надобности в подобных мерах не видела. Разве что в первое время. А потом я вспоминала о случившемся совершенно спокойно. С интересом отслеживала только профессиональный рост своего бывшего жениха. И на это у меня были все основания, учитывая то, чья диссертация лежала в основе успешной карьеры Андрея Вадимовича Громова. И когда-нибудь я непременно вернусь к этой страничке нашей с ним совместной биографии. Конечно, рано или поздно мы должны были пересечься. И я частенько прокручивала в голове эту возможную встречу. Сколько придумывала слов. Какой всплеск эмоций ожидала пережить… А вот довелось увидеться — и ни один из сценариев не пригодился. Сердце почему-то не екнуло. Дыхание не сбилось. Разве что глаза удивленно распахнулись от неожиданности, да чуть позже слова подбирались с большим трудом. Правда справедливости ради следует признать, что вначале был все-таки звонок. Мой. Совсем недавно. С призывом о помощи. И Громов без промедления примчался к отцу. Тот до сих пор не может успокоиться, на разные манеры выражая надежду на наше примирение. С годами папа стал слишком уж доверчивым, а в чем-то очень наивным. Возможно, это удел всех стариков… Как знать? Андрей тем временем приветливо помахал мне удивительно красивым букетом из ирисов и белых тюльпанов и, вновь ослепительно улыбнувшись, позвал: — Марина! Что толку стоять тут и размышлять-вспоминать, когда спуститься все-таки придется? И пусть ноги понесли меня к ступеням с большим трудом, пусть губы, с усилием растянутые мной в подобие добродушной улыбки, так и норовили вернутся в исходную позицию — и тем, и другим пришлось подчиниться моей воле. Уже пару минут спустя я стояла в паре шагов от Громова, слегка наклонив голову рассматривала знакомое лицо, подмечая многочисленные изменения, и, сжимая в руке подаренный букет, терпеливо слушала его взволнованные приветствия, плавно перетекающие в извинения, чтобы затем продолжиться объяснениями. В своем ответном приветствии я была куда менее словоохотливой и решила сразу выяснить причину его появления у Склифа: — Что привело тебя сюда? Не помню, чтобы мы договаривались о встрече. — По телефону у нас это вряд ли бы получилось. Ни о каких разговорах ты по-прежнему ничего слышать не желаешь. А поговорить нам надо, Марина. Я бы даже сказал, необходимо. Я с удивление воззрилась на его самоуверенное лицо и усмехнулась: — Значит, необходимо? Ты и правда думаешь, что здесь и сейчас для этого самое подходящее время? На всякий случай я напомню: это хирургическое отделение Склифа, и у меня не более пяти минут свободного времени. Уложитесь, Андрей Вадимович? Он почти с упреком посмотрел на меня и задумчиво констатировал: — С каждым годом ты становишься все больше и больше похожей на Анну Сергеевну. Просто удивительно, как… Еще один… Нет уж, с меня хватит! Смерив Громова презрительным прищуром, я резко остановила его: — Ну да, ну да… Кому же, как не ее любимцу, которого считали едва ли не сыном, сравнивать меня с матерью? А по какому, собственно, праву ты посчитал возможным говорить мне это? Ты, который даже не удосужился на кладбище появиться? — Прости, Маришка, дело в том… — Маришка? — глухо переспросила я. — Не смей! Ровно пять лет назад ты потерял какое-либо право называть меня так, как это делают мои родные и близкие. Так что потрудись помнить о дистанции, в противном случае… Громов скорчил виноватую физиономию и в знак того, что сдается и принимает мои условия, поднял обе руки. — Ты права. Больше не буду. Лишь об одном прошу: позволь мне хотя бы обойтись без отчества и оставаться с тобой на «ты». — Не утрируй. Говори, зачем пришел. Меня в любой момент могут вызвать. — Пришел поздравить тебя с удачно проведенной уникальной операцией. Да-да, не смотри на меня так удивленно: слухами земля московская полнится, и бригаду виртуозов Склифа не обсуждает разве что ленивый. Да и с отцом твоим мы час целый проговорили. С тобой-то он наверняка был сдержан, зато мне достались все его эмоции. Здорово, Марин. Вы все большие молодцы, ну, а ты — просто героиня. Я как можно более равнодушно кивнула в ответ. — Тронута вашим вниманием к моей скромной персоне, Андрей Вадимыч. Это все? — Нет, — поспешно отозвался Громов. — Это прелюдия. Марина, мне очень многое нужно тебе сказать, кое-что объяснить. Я не форсировал события, прекрасно понимая свою вину и причиненную тебе боль. Но какие-то вещи ты должна знать. Не от других людей и не по телефону. Дай мне возможность объяснить некоторые обстоятельства с глазу на глаз, в спокойной обстановке, где нам никто не помешает. Пожалуйста, Марина. Конечно, необходимость разговора назрела давно, и странно, что мы до сих пор не сподобились с Громовым расставить все точки над «и». Ну, что же, раз Андрей Вадимыч желает поговорить, отчего не поговорить? — Хорошо, если ничего не изменится, я позвоню дня через два. Тогда и договоримся о встрече. Надеюсь, Яна в курсе твоих планов? Наш недавний разговор был более чем странный. Возникла даже мысль позвонить тебе, чтобы подтвердить или развеять одно подозрение… Заинтриговать Громова столь окольным заходом к вопросу о полувменяемом состоянии Янки во время нашего с ней разговора (если его можно так назвать), мне явно не удалось. Возникало ощущение, что он к этому был готов. — Ты хотела получить от меня подтверждение того, что моя жена скорее всего была пьяна? — в упор глядя на меня, спросил Громов. Я, откровенно растерявшись от его прямолинейности, смогла лишь кивнуть. — Не удивляйся, я не кудесник. Дело в том, что в последнее время это ее обычное состояние. Не смотри на меня так испуганно: время бывает милосердным не ко всем. Невероятно. Это он о Янке? Моей Янке? Это что же должно было произойти в их жизни, чтобы когда-то воинственная трезвенница стала злоупотреблять спиртным? Теперь вопрос о встрече даже не стоит. Конечно, надо поговорить. И как можно быстрее. — Прости, Андрей, я не знала. — И это не единственное, что ты не знаешь. Я позвоню тебе через два дня. И мы поговорим. О тебе, обо мне, о Янке. Ну, и о твоем отце, естественно. Ох, не следовало Громову упоминать моего отца. В последнее время я завожусь с пол-оборота, едва только услышав его имя. Вот как сейчас приблизительно. — Знаешь что? Если я позвонила в трудную минуту, это еще не дает тебе особых прав. Ты ничего толком не знаешь, поэтому в жизнь отца не лезь. И звонки свои дурацкие прекрати: болезнь сделала его легковерным и наивным. Он час поговорит с тобой, а потом целый день строит воздушные замки. А кому, как не мне, знать, насколько бывает хреново, когда эти самые замки в одночасье рушатся? Так что руки прочь от моего отца. Понял? Иначе не будет никакого разговора. — А его спросить ты не хочешь? Или мнение Владимира Сергеевича о его собственной судьбе тебе безразлично? Я желаю добра вам обоим. Неужели ты мне не веришь, Рябинка? В считанные доли секунды Громов преодолел разделяющее нас расстояние и замер в шаге от меня. Я почти с ужасом попыталась сделать шаг назад, но мне не позволили: сильные руки Андрея уверенно пленили мои предплечья, и знакомый хриплый голос жарко зашептал почти в самое ухо: — Успокойся, Рябинка. Я не причиню тебе вреда… Думаешь легко вот так стоять в полуметре от тебя и держать себя в руках. В то время, когда они сами буквально тянутся к запретному плоду. Но я же сдержался. Не бойся, хорошая моя… Но я не слышала его уговоров. Больше всего на свете хотелось немедленно освободиться от плена громовских рук, не слышать его шепота, не ощущать жаркого дыхания… Я рванулась что было сил и злобно прохрипела: — Пусти меня! В ту же минуту я ощутила желанную свободу, но за несколько мгновений до этого чей-то до боли знакомый голос откуда-то сверху поинтересовался: — Надеюсь, ты слышал, что тебе сказали? Немедленно убери от нее свои руки. Я испуганно подняла глаза, чтобы в тот же миг встретиться с разъяренным взглядом брагинских глаз. — Марина, ты все не так поняла. Прости меня… Голос Громова отчего-то долетал очень глухо. Он остался позади меня, внизу. А я, на автопилоте взлетев по ступенькам, все еще находилась под магией вопрошающего взгляда Брагина. — С тобой все в порядке, Марина? Помощь нужна? — Все нормально, — выдохнула я. — Не вмешивайся, Олег. Пожалуйста. Мы разберемся сами. — А он не может не вмешиваться, — послышался снизу язвительный голос Громова. — И как я не догадался, что ты тоже здесь? Второй заход, Брагин? — И у тебя еще хватает наглости задавать мне подобные вопросы? Или ты считаешь, что она мало пострадала по твоей вине? Время ничему не учит наглецов, верно, Громов? Я во все глаза смотрела на разворачивающуюся словесную дуэль. В минуту кратковременного затишья удалось задать единственный вопрос: — Вы что, знакомы? Брагин в ответ предупреждающе расширил глаза и едва заметно кивнул. Громов же, очевидно, счел мой вопрос не самой удачной шуткой: — Век бы его не видеть… Так значит, страдала по моей вине? А ты, выходит, у нас белый и пушистый? Так, Брагин? Ты что же, Марина, не поведала своему старому другу о том, что творилось с тобой, когда одним летним утром он бесследно исчез из твоей жизни? Просто взял и упорхнул. Ты смотри… А через десять лет наш Карлсон вернулся. Чудеса! Только вот что, Карлсон… слезы-то ее тогда я осушал. И это ко мне она… — Хватит! — резко закричала я. — Заткнитесь вы оба! Я ничего не желаю больше слышать о прошлом. Это ясно? — Но, Марина… — попробовал было возразить Громов. Я не позволила. — Довольно, Андрей! Немедленно уезжай. Наш договор в силе, но сейчас я не желаю ни видеть, ни слышать тебя. Уходи. — Вынужден подчиниться, — сердито пробурчал Громов. — Но с тобой, Брагин, мы еще поговорим. — Где меня найти, ты знаешь! — в запале выкрикнул Брагин. — С удовольствием проясню некоторые вопросы. О твоей кандидатской, например… Громов скривился, как от зубной боли, и торопливо скрылся в своей Тойоте. Брагин провожал его торжествующим взглядом. Не дожидаясь, когда машина отъедет, я направилась к двери. Даже не оборачиваясь, почувствовала вполне ожидаемый «эскорт». — Каков наглец! И ведь посмел явиться как ни в чем не бывало, — сокрушался за моей спиной Брагин. — Между вами был какой-то конфликт? Что вы не поделили? — Так в двух словах и не объяснишь, — пожал плечами Брагин. — Думаю, правильно будет сказать, что это давняя борьба за место под солнцем. — Как же мне надоели все эти бесчисленные загадки! — возмущенно призналась я. — Хоть это ты мне можешь рассказать? Осточертело чувствовать себя склеротиком. — Нет, Марин, не сердись. Этого я рассказывать не буду. Объективно, как ты уже догадалась, не получится, а субъективный взгляд тебе вряд ли поможет. — Олег, меня устроит любой взгляд. Только расскажи. Мне с ним встречаться через пару дней. Белые пятна в памяти вряд ли помогут. — Ты с ума сошла! Встречаться с этим… — Взгляд Брагина внезапно остановился на подаренном букете. В карих глазах полыхнул огонь. — Осмелюсь спросить, а цветочки уже не от твоего ли бывшего? Я не узнаю тебя, Марина. Ты взяла цветы у этого… Может, он тебе и свидание назначил? — А твое какое дело? — огрызнулась я. Это унизительное положение, когда для тебя открыта лишь полуправда, начинало давать свои первые плоды. И хотя Брагин был в этом виноват меньше, чем кто бы то ни было, больно захотелось сделать именно ему. Это потом мне будет неловко и даже стыдно. Но в данную минуту я руководствовалась исключительно гневом: — Да, назначил. И ты сильно ошибаешься, если думаешь, что я обращусь к тебе за советом. Брагин неверяще покачал головой. — Надеюсь, ты сейчас пошутила так, да? — вопрос был задан довольно громко, и это привлекло внимание скучающих посетителей. За нашим диалогом следили со все возрастающим вниманием. — Не глупи, Марин. Есть вещи, которые прощать нельзя. — А это уж решать мне. Он явно хотел возразить, но нашу беседу прервала сирена «скорой» и бесчувственный молодой человек, неподвижно лежащий на каталке. За сопровождающими его санитарами следовал угрюмый и чем-то сильно рассерженный полицейский. Брагин направился к каталке, бросив мне на ходу: — Наш разговор не закончен. Потом. Иди отдыхай. Этого я возьму. — Семнадцать лет. Сердечный приступ. Без сознания. Он в Бутырке в КПЗ сидит… — докладывал спасатель. В холле в этот момент было довольно многолюдно. Да и у стойки врачей хватало: из смотровых вышли Куликов и Пастухов. За мужем следовала чем-то взволнованная Полина. Из ординаторской, потягиваясь и зевая, выполз Салам. Решив, что с пациентом все будет в порядке, я уже было направилась побаловаться чайком, когда услышала гневный голос Брагина, требующий невероятного — немедленно убрать больного. Такого я еще не видела: чтобы Первая хирургия Склифа — едва ли не в полном составе — отказывала пациенту в медицинской помощи. Пришлось резко поменять планы: чаепитие откладывалось на неопределенный срок. Все еще до конца не веря в происходящее, я всматривалась в лица своих коллег и едва узнавала их. Брагин за считанные мгновения буквально побелел от гнева. Разъяренного Сергея с трудом удерживала семейная чета Пастуховых. От волнения я не сразу сообразила, кого именно доставила «скорая» в наше отделение. Все открылось, когда Петр пытался объяснить происходящее изумленному полицейскому: на каталке лежал убийца Ларисы Куликовой. И снова, как в тот роковой день, Первая хирургия Склифа в одночасье массово лишилась воли и разума. Вновь пережив потрясение от очередной встречи с убийцей, мои коллеги забыли о долге и ответственности за неоказание медицинской помощи. Не в моих силах было облегчить эту боль, но уберечь коллег от нарушения закона я не только могла, а обязана была сделать. Кивнув перепуганной Лене, шагнула к каталке, безапелляционным тоном заявив: — Я возьму его… Вопреки изумлению в глазах Салама и осуждению, читаемому на лице Полины. Вопреки откровенной растерянности Пастухова. Вопреки бешеной неприязни, полыхающей в глазах Куликова. И, наконец, вопреки брагинскому протесту. Не слушая его возражений. Наперекор его попытке ухватить меня за руку, удержать. Против всех моих обезумевших коллег. Против них — и ради них всех…

- 2 -

Гнев Брагина пошел на спад, как только за Мариной закрылась дверь в смотровую. Так же стремительно остывали все его коллеги, не отрывающие взгляды от кабинета, куда только что увезли злополучного пациента. Постепенно сознание прояснялось: каждый из стоящих в холле внезапно почувствовал себя неловко. Собственно, поводов оставаться у стойки, не было никаких. И тут в дело вмешалась врачебная планида: словно желая охладить буйные головы все еще возбужденных сверх меры хирургов, она предала их заботам жертв массовой драки, разгоревшейся у Усачевского рынка. Больше других пострадал тощий паренек азиатской наружности. В итоге с ним долго возились Брагин и Пастухов. Ревизию поврежденных внутренних органов проводили в убийственной тишине, нарушаемой лишь отрывистыми требованиями нужных инструментов. Полина подчинялась беспрекословно. И только когда повреждение было выявлено и кровотечение остановлено, Пастухов, не поднимая глаз от пациента, прервал затянувшееся молчание: — Олег, ты хоть понимаешь, что мы едва не натворили сгоряча? Брагин, также не поднимая глаз, хрипло отозвался: — Да. Но и ты нас пойми… Серега, он… Пастухов не дал ему закончить: — Да не о том речь, Олег. Думаешь, мне нужны какие-то объяснения? Если ты не забыл, я тоже не особенно рвался оказать помощь этому негодяю. Разговор о другом. Мне показалось, что ты очень рассердился на Марину. Но подумай лучше, от какой беды она спасла нас всех… Молчишь? Не согласен со мной? — Согласен, — нехотя признался Брагин. — Скамья подсудимых нам теперь не грозит. Полина хмыкнула в ответ, но Пастухову было не до шуток. — Не утрируй, пожалуйста. Марина Владимировна меня сегодня просто изумила. Мы, наверное, смотрелись, как стая хищников. А она — одна против всех. — Да уж… Красивая. Смелая. Дерзкая… — негромко отозвался Брагин. — И правда, — согласился Пастухов. — Удивительная женщина. Надо обязательно перед ней извиниться и поблагодарить. Темные глаза Полины полыхнули предупредительным огнем, и Петя послушно замолчал. Пастухов и не догадывался, что его лучший друг еле сдерживает свое желание немедленно покинуть операционную, разыскать Марину и хоть как-то объяснить свое поведение в холле в ту злополучную минуту. Осуществить свои намерения Брагин смог лишь четверть часа спустя. По словам Салама и Сергея, без дела топтавшихся неподалеку от смотровой, Марина оттуда еще не выходила. Лишь ее медсестра Лена пару раз выбегала со срочными поручениями. От нее удалось узнать, что дела у пациента совсем плохи, что сердце его не выдерживает нагрузок. — Ясно, — задумчиво протянул Брагин и, подозрительно прищурившись, поинтересовался: — А вы что здесь ошиваетесь? Ординаторская занята, что ли? — Да то и ошиваемся, что с Мариной нехорошо получилось, — ответил Куликов. — Извиниться хотим, — уточнил Салам. — Но Марина Владимировна пока не выходила. Вот мы и ждем. — Да уж, не самая приятная история, — согласился Брагин. — Давайте так: я сам дождусь Марину Владимировну и принесу ей наши извинения. А вы собирайтесь домой, поздно уже. — Ты серьезно, что ли? — сразу оживился Куликов. — Вот за это спасибо. Побегу. Тревожно как-то Никиту одного вечером оставлять. Да и ужинать он без меня не станет, наверняка опять сидит голодный. —Так беги давай, — потребовал Брагин. — А мы и без тебя разберемся. Никитке привет передавай. — Само собой, — отозвался Сергей и решительно двинулся в сторону ординаторской. — Ну, а ты чего застыл? Вам, Салам Магомедович, особое предложение нужно? Или тебя никто не ждет? — Ждет, Олег Михайлович. Еще как ждет. Но я вас не брошу. Это же не по-товарищески: виноваты все, а извиняться будете вы один. Неправильно это. — Ты смотри, какой порядочный. А теперь послушай, что я тебе скажу, товарищ: дело это деликатное, а в таких вещах лишние свидетели не нужны. Одному из нас будет гораздо проще договориться с Мариной Владимировной. — А у вас получится? — с сомнением в голосе поинтересовался Салам, который в душе полностью согласился с доводами своего старшего коллеги. — Даже не сомневайся. Тебе разве еще не рассказали, что Олег Михайлович Брагин — специалист по утешению обиженных женщин? По глазам вижу, что коллеги скрыли от тебя этот факт. Но теперь ты знаешь и можешь спокойно доверить мне миссию вымаливания прощения. Не переживай. Я хоть до самого утра буду сидеть здесь в засаде, и клянусь тебе: мимо меня ни птица не пролетит, ни зверь не прошмыгнет, ни Марина Владимировна незамеченной не выйдет. — Да ну вас, Олег Михайлович, — пробурчал Салам, старательно скрывая улыбку, — все у вас шуточки. Ну и ладно, пойду я. Если вам моя помощь не нужна… — А вот об этом я не говорил. Твоя помощь в одном деле мне просто необходима. Как будешь покидать хоромы наши белокаменные, направь прежде поступь свою вон к тому аппарату заморскому. Да раздобудь там напиток диковинный, что капучино называется, и снеси его воину, в дозоре стоящему, чтобы не закрылись раньше времени очи его карие. Салам сдержанно посмеялся и, направляясь в ординаторскую, бросил на ходу: — Через десять минут принесу вам капучино. Смотрите только до этого времени не засните.

- 3 -

Этот семнадцатилетний наркоман, в буквальном смысле добытый в бою с обезумевшими на время коллегами, запомнится мне надолго. Гнев, как известно, — плохой помощник, но взять себя в руки после того, что произошло в холле, удалось не сразу. Да и кардиолог здорово задержался. Он явился как раз в ту минуту, когда я уже окончательно выбилась из сил и едва не отправила Лену за помощью к Брагину или Пастухову. В эти минуты мне казалось, что сама судьба вмешивается в нашу работу и чинит препятствия; словно где-то там, наверху, моего пациента уже приговорили. Но когда нас, врачей, это останавливало? Разве не для того мы здесь, чтобы всякий раз обжаловать подобные приговоры? Я не осуждаю ни Брагина, ни Куликова, ни своих коллег. Кто знает, как бы повела себя, узнай я Ларису поближе… Если бы их боль была бы и моей тоже… Хочется верить, что личное не затмило бы врачебный долг, а как оно вышло бы на самом деле, не знаю. И дай бог не узнать это как можно дольше. Кардиолог ушел, даже не скрывая своей досады, что его вызвали к безнадежному больному, и без особых церемоний заявил, чтобы мы даже не думали поднимать этого наркомана к ним в отделение. Совместными усилиями нам удалось снять приступ, и это единственное, что можно было еще сделать в подобной ситуации. Ненавижу приговоры. Никогда не привыкну к факту неизбежности смерти. А уж когда видишь заплаканную мать с такой болью в глазах, что смотреть в них просто невозможно, язык в одночасье становится невероятно тяжелым, а нужные слова напрочь покидают твою голову. Помню только, что попытка удержать несчастную женщину у палаты, не увенчалась успехом. Не знаю, какая сила была бы способна это сделать. Только не я. Даже приставленный к пациенту полицейский сдался без особого сопротивления. Для него лежащий без сознания мальчик был преступником, для меня — пациентом. Но для этой женщины, сжавшейся в комок, как от озноба, он был сыном. Вопреки всем его заблуждениям и ошибкам. Вопреки совершенному им убийству. Он был ее любимым мальчиком и останется таким навсегда. Я не сказала о приговоре кардиолога — она прочитала его в моих глазах, почувствовала своим материнским сердцем. И каким бы злодеем не был ее сын, я не имела права помешать им проститься.

* * *

На выходе из смотровой меня ждал Брагин. Виноватый вид. Глаза опущены. Ни дать ни взять, школьник, получивший двойку. Стою молча, отважно борюсь с рвущейся наружу улыбкой: ну подожди же, еще не время! Но вот он уже рядом. Протягивает «чашку мира», хрипло бурчит «прости меня» и, встретившись с моим взглядом, тут же уточняет: «Там капучино. Как ты любишь. Только остыло немного. Я уже тут давно торчу». Меньше всего мне сейчас хочется капучино. Только покинув смотровую, я поняла, что через пару часов в доме появится приглашенный Бекаури. А у меня еще ни отец о визите не предупрежден, ни угощения не готовы. А Брагин тем временем, даже не подозревая об истинных причинах моего беспокойства, негромко извиняется и за своих коллег, и за то, что в порыве гнева позволил себе распустить руки. Я остановила его в тот миг, когда он, скривившись от внутренней боли, сумел-таки преодолеть одному ему ведомое сопротивление и произнести слово «Лариса»… Ему было больно. Все еще больно. Но почему эта его боль так тревожит меня? Только ли из-за обычного сострадания? Странное ощущение. Об этом стоит подумать — потом, в более подходящее время… и наедине с собой. А что же сейчас? Сейчас самое время прервать все объяснения и не бередить больше его еще не зажившую рану. — Все, Олег, довольно. Я с самого начала поняла ваше состояние и просто попыталась помочь. Не знаю, как ты отнесешься к новости, но жизнь тому малолетнему преступнику я все-таки спасла, хотя, боюсь, ненадолго. — Я, пожалуй, воздержусь от традиционного в таких случаях слова «хорошо». То, что ты сделала, это правильно. И довольно об этом чудовище… — Брагин виновато коснулся моего правого предплечья как раз в том месте, за которое схватился в порыве задержать меня. — Болит рука-то? Я в ответ громко хмыкнула и покачала головой: — Все нормально. Не переживай. Синяк, конечно, будет, но от него еще никто не умирал. — Марин, я… Ты прости… — Все, Брагин, кто старое помянет, тому глаз вон. Да-да, я поняла, что в чашке капучино. Спасибо за заботу, но я сейчас не хочу ни пить, ни есть. И дело вовсе не в том, что оно остывшее. Сам пей. А я побегу. Брагин выглядел изумленным: — Как это «побегу»? Куда? Я тут круги нарезаю, дожидаясь ее, а она — «побегу». Как бы не так! Давай рассказывай, что там у вас с Татьяной утром приключилось? Я смотрю, вы нашли общий язык. Это очень хорошо, но не забывай: у тебя есть напарник, от которого ты не должна ничего скрывать. Скроешь от тебя, как же… — Провалами в памяти еще не страдаю, — заверила я «напарника», направляясь в ординаторскую. — А вот упадок сил наблюдается. Брагин, давай так: я расскажу тебе обо всем, что произошло. Только завтра. — А тебе точно будет, о чем рассказывать? — поинтересовался он. — Что-то случилось? Дай-ка угадаю: ты дозвонилась до отца, и он поведал тебе что-то интересное. — Можно и так сказать, — уклончиво ответила я и, кивнув на шкафчик, попросила: — Отвернись, пожалуйста. Я переоденусь. Все время, пока шли сборы, Брагин на разные манеры изводил меня просьбами не откладывать на завтра то, что ему хотелось узнать сегодня. Но я была неумолима. Тогда он предпринял последнюю попытку — предложил подвезти до дома. Увы, сей благородный порыв разбился о банальное наличие моей собственной машины, припаркованной неподалеку. Робкое предложение составить мне компанию в качестве пассажира ждала та же участь, что и все прочие. Лишь тогда Брагин смирился, но перед этим предупредил, что за ответами на некоторые вопросы обратится к Татьяне. Мне было уже все равно: до визита гостя оставалось всего ничего. Да и факт московских пробок нельзя было сбрасывать со счетов. Брагина ненадолго отвлекла пациентка. В это же время позвонил отец. Я отошла за угол и негромко проводила инструктаж по приему нового лекарства. Традиционно он не доверял необходимой дозировке. Едва уговорила его подождать и, сказав, что уже еду, нажала отбой. Повернувшись, увидела за спиной маячившего Брагина. Подозрительный прищур его глаз мне совсем не понравился. Слышал ли он мой разговор с отцом? Я специально говорила тихо, но при желании… Очень хочется верить, что все-таки не слышал. О том, что отец болен, и о том, что он в Москве, конечно, придется рассказать. Но не сегодня. Для этого следует подобрать подходящее время. Проводив меня до машины, Брагин как бы между прочим поинтересовался о планах на вечер. — Я очень устала. Хочу провести его в одиночестве. — В полном? — наигранно ужаснулся он. — Возможно, возьму в компаньонки хорошую книгу. И лягу спать пораньше. И вновь тот же подозрительный прищур. Впрочем, вполне возможно, что мне это только кажется. — Ладно, Марина Владимировна. В одиночестве так в одиночестве. Не буду тебе больше надоедать. Но завтра ты расскажешь мне все. Езжай с богом! Да уж, такой попутчик сейчас просто необходим. Выруливая на дорогу, я мысленно составляла список необходимых покупок и прокручивала в голове предстоящий разговор с отцом.

- 4 -

Июльский день, знойный и долгий, наконец утомился и сдался в плен ярко-красному закату. Но вот уже догорел и он. Солнце почти скрылось, лишь отдельные его всполохи, как язычки пламени отражались в водах Москвы-реки. Автомобиль Брагина плавно скользил по гладкому асфальту Пречистенской набережной. Но мысли Олега в этот миг были далеки от того, чтобы оценить красоту летнего московского вечера, почувствовать подаренную им бархатную прохладу. Марина Нарочинская сейчас очень удивилась бы, узнав, что упомянутый чуть выше автомобиль следует почти привычным для Брагина маршрутом. И вовсе не потому, что его хозяин с недавних пор перебрался в Хамовники, а потому, что там уже давно живет она. В уютной квартире, доставшейся ей по наследству от героического деда и загадочной бабушки Евы. В квартире, которую все друзья и родственники называли просто — «дом на набережной». Нет-нет, дорогой читатель, прошу не путать его с тем печально известным серым строением на улице Серафимовича, которое и по сей день у москвичей вызывает заслуженный трепет. У дома семьи Одинцовых преимущественно светлая история счастливой жизни одной счастливой семьи. И по давней традиции мы тоже будем называть их жилище «домом на набережной». Но вернемся вновь к Брагину. Он как раз сейчас готовится свернуть на одну из Фрунзенских улиц, чтобы, припарковав машину у стильного европейского ресторанчика, неспешно зайти в уютный московский двор. И если первый его визит в дом на набережной был скорее блажью и желанием проводить до подъезда как снег на голову свалившуюся Марину, то постепенно эти визиты в конце их общей смены стали почти ритуалом. Если бы Олега Брагина спросили, зачем он с удивительной регулярностью мотается по московским пробкам в центр столицы — в противоположную от собственного дома сторону, он бы точно и не сказал. Или бы позаимствовал ответ у Гоши из «Москвы слезам не верит» (одного из своих любимых киношных персонажей)  — «Тянет!» Тянуло непреодолимо. Почти так же, как тогда, много лет назад… Ничего особенного Брагину и не нужно было. Прошло уже столько лет, а придуманная им когда-то игра снова актуальна — смотреть на Марину, когда она тебя не видит. Тогда ему вечно было ее мало — отсюда и появилось это более чем странное увлечение. Но теперь-то, когда они работают вместе… Когда видятся, пусть не ежедневно, но гораздо чаще, чем раньше… Когда даже оперируют вместе. Пусть иногда. Пусть редко. Но вместе. Когда в ординаторской можно как бы между прочим, как бы случайно плюхнуться с ней рядом на один диван или, крутанувшись на любимом компьютерном кресле, остановиться у ее стула, у ее кресла. И, наконец, посидеть рядышком в холле, угостить кофе, пожаловаться на самоуверенных пациентов, запускающих свои болезни, на нерасторопный младший медперсонал… Да мало ли, на кого еще можно пожаловаться?! Только бы говорить что-то, глядя в голубые глаза, наблюдая за различными гримасками на таком знакомом лице… И даже всего этого, вместе взятого, оказалось недостаточно, чтобы просто вот так взять и отпустить. После смены. Одну. Без присмотра. Так старая игра обрела свою вторую жизнь. Он водил машину быстрее Марины и знал, где, не сильно нарушая правила вождения, можно срезать. В итоге успевал занять свой наблюдательный пункт на детской площадке минут за десять до ее появления. Чаще всего Брагин садился на качели. Периметр детской площадки обрамляли роскошные заросли японского клена, так что о лучшем месте для засады и мечтать не приходилось: оставаясь абсолютно незаметным для Марины, сам он видел все. И то, как медленно въезжала во двор серая Тойота, как легко она занимала свое парковочное место под номером «9», как, наконец, из машины показывалась сначала знакомая светлая макушка, а потом и вся она, Марина Нарочинская. Брагин распрямлялся и вытягивал шею. Было важно не пропустить ничего: ни того, как она собирает пакеты с провизией или достает из багажника загадочные коробки, ни того, как закрывается дверь машины, и Марина неспешным шагом направляется к подъезду, ни того, как вежливо расшаркивается вышедший поприветствовать ее охранник. Он вообще редко отрывал от стула свою пятую точку, предпочитая наблюдать в монитор за жильцами вверенного ему подъезда и их гостями. Но перед чарами Марины не могли устоять ни этот увалень, ни два его сменщика. Марина приветливо улыбалась им всем, перекидывалась несколькими словами и спешила к лифту. Собственно, это было все. На этом персональный вечерний спектакль Брагина заканчивался. Правда первое время он еще долго сидел в надежде на продолжение. Раньше было именно так: через четверть часа после своего возвращения Марина выходила гулять с Персиком. Сопровождение их двоих требовало особого искусства: Персиваль имел нюх собачий, то есть, исключительный. Кроме того, он отлично знал Брагина. Поэтому их всегда разделяла проезжая часть. К чести наблюдателя, следовало признать, что он не прокололся ни разу. И теперь, вернувшись в этот двор много лет спустя, он поначалу ждал Марину, ведущую на поводке собаку. Очевидно, что это уже будет не Персик — большие собаки столько не живут. Но собака будет. Будет в любом случае. Мысли о том, что очередной добродушной дворняги в семье Одинцовых-Нарочинских нет, он даже не допускал. Ее наличие было фактом само собой разумеющимся, непременным атрибутом семьи. То, что в семье Марины случилась беда, Брагин догадался еще до того, как она, рыдая на его груди, поведала о чреде смертей. Но это понимание пришло позже. А вначале в его привычном спектакле Марина отменила последнее действие: прогулок с псиной больше не было. Стало очевидно, что и собаки в семье уже не было. Зная нравы Нарочинских, этот факт можно было расценить как очень опасный звонок. Бессобачье — это уже серьезно. Это свидетельство очевидного неблагополучия, угроза годами складывавшейся системы ценностей. Серый свитер, впитавший в свою грубую шерсть горькие слезы Марины, мог служить прекрасным доказательством того, что подозрения Брагина подтвердились. Сейчас Марине, как никогда, нужна была помощь. И она получит ее. В полном объеме. Для начала необходимо вытащить Маринку из ее скорлупы. Твердит, как заведенная, «хочу побыть одна». Замыкаться в своем горе — последнее дело. Надо придумать, как вдохнуть в нее жизнь. Потерянных воспоминаний будет недостаточно. Более того, они могут все только усугубить. С Татьяной посоветоваться, что ли? Лишним точно не будет. И отец, как на грех, застрял в своей Америке. Вообще, зная его отношение к Марине, все это странно. Очень странно. Не покидает ощущение, что она чего-то не договаривает. Вот и лезут в голову дурацкие мысли и подозрения. А как иначе, если он невольно подслушал конец ее сегодняшнего разговора с неведомым собеседником: «Я скоро приеду». Кому она это говорила? О какой поездке шла речь? Что толку гадать? Со временем все прояснится. А этим вечером все было обычно. Марина ненадолго задержалась, но причина этого стала очевидной, когда консьерж выскочил из подъезда с тележкой, помог загрузить туда многочисленные пакеты и покатил ее в дом, что-то весело рассказывая и отчаянно жестикулируя. Марина, сдержанно посмеиваясь, двинулась за своим добровольным помощником. Пару мгновений спустя дверь за ними закрылась. Вот и все. Твоя персональная, никому не ведомая сказка «Спокойной ночи, Олег Брагин» закончилась. Марина дома. Как и хотела, одна. Разберет пакеты. Попьет чаю. Наверняка поболтает по телефону с отцом. Обязательно почитает — Евина школа — ни дня без строчки! И ляжет спать. Одна… Нет, Марина Владимировна, так жить нельзя. Олег Брагин тебе этого не позволит. Он вернулся в твою жизнь. Пока мало понятно, в каком качестве. Но он вернулся. И все теперь пойдет по-другому.

* * *

Вечер был просто потрясающий. Меньше всего хотелось сейчас ехать домой. Набраться бы дерзости и напроситься хотя бы на чай. Но Марина ясно дала понять, что визиту рада не будет. Еще рассердится не на шутку. Хорошо, пусть будет, как ей хочется: одна так одна! Это временно. «А цветочки-то громовские не взяла!» — внезапно подумал Брагин с мстительным удовольствием. Напоследок он решил тряхнуть стариной, повыше раскачаться и спрыгнуть с качелей. Но столь дерзкому плану не суждено было осуществиться: ему помешал роскошный автомобиль, медленно въезжавший во двор. Белоснежный Audi — одна из последних моделей — припарковался на пустеющее гостевое место. Брагин еще успел подумать о том, что точно такой же автомобиль у их генерального. Старик Бекаури вообще демонстрировал удивительную привязанность к автомобилям этой марки. Поэтому добродушная кличка, данная коллегами, очень подходила этому фанату Audi — Властелин колец. У припарковавшегося была точно такая же машина. Дверь ее распахнулась — и сердце Брагина едва не остановилось: из машины, со стороны пассажирского места, выходил Бекаури. Седая шевелюра поблескивала в свете рано загоревшегося фонаря. Появившийся вслед за ним водитель полез в багажник, а Бекаури тем временем извлек лежавший на заднем сидении роскошный букет ярко-желтых цветов. Водитель вручил ему торт в знакомой фиолетовой коробке, перевязанной фиолетовой лентой — один из кулинарных шедевров «Азбуки вкуса», традиционно имеющий астрономическую цену. В прозрачном пакете отчетливо угадывались контуры винной бутылки. Бекаури что-то сказал водителю и уверенно направился к подъезду Марины. Он еще не успел коснуться домофона, а навстречу уже спешил все тот же охранник. Любезно распахнув перед гостем дверь, он поприветствовал Бекаури и сообщил, что его ждут. Дверь закрылась. Кровь ударила в виски. Дыхание сбилось. В глазах Брагина потемнело. Получается, что сегодняшний загадочный собеседник Марины — это Бекаури? Бред! Да как же так?! Марина и этот… Но в голову уже ядовитыми змеями лезли доселе загадочные факты: "А вас, Марина Владимировна, я попрошу остаться"… Ну, конечно… А сегодня Бекаури устроил настоящий переполох в Первой хирургии, заявившись на чай к Зименской и потребовав вызвать ему Марину. Сидеть Брагин больше не мог. Краем глаза он уловил отъезжающий Audi. Ах вот оно что, машину отпустили. И в самом деле, не ночевать же здесь… О возвращении домой не могло быть и речи. Он должен разобраться в этой чудовищной ситуации. Значит, «хочу остаться одна», так, Марина Владимировна? Хорошее одиночество, ничего не скажешь. Господи, да о чем это он? Зная Маринку… Да наверняка этот старик ее чем-то шантажирует. Хотя тортик, вино и чертовы желтые цветы. Брагин никак не мог изгнать из головы образ этого омерзительного букета. Сидеть не было сил. В груди все горело. Кровь отчаянно пульсировала в висках. Мир в его глазах медленно погружался в колючие иглы хищных желтых цветов…