Русский вальс

Татьяна слушала свою собеседницу затаив дыхание. Слова «удивлена» в этом случае было бы недостаточно, чтобы выразить ее состояние. Куда точнее с этим справилось бы — «потрясена». То, что история ее новой пациентки и по совместительству коллеги не будет скучной, она не сомневалась, едва только поговорила с Брагиным. Но теперь уже не сомневалась и в том, что загадочная амнезия Марины Нарочинской станет настоящим вызовом ее профессионализму. А вызовы Татьяна Жулина любила. Прежде чем продолжить, Марина сделала небольшую паузу, чтобы перевести дыхание. Татьяна нетерпеливо поерзала на жестком сидении лавочки. — Не хочу вас торопить, Марина, но мне просто не терпится узнать продолжение истории. Удалось ли вам в итоге дозвониться до профессора Вагнера? — Не сразу, — послышалось в ответ. — Вначале мне пришлось пообщаться с его секретарем, которая быстро вникла в суть проблемы, записала мои данные, потом обещала незамедлительно сообщить все профессору и непременно ответить в течение нескольких дней. — Несколько дней? — уточнила Татьяна, даже не пытаясь скрыть легкую досаду. — Не огорчайтесь, Марина, подождем. Это даже нам в какой-то степени на руку: попробуем и сами предпринять кое-какие шаги. Есть у меня одна задумка. — Даже не сомневаюсь, — улыбнулась в ответ Марина, —, но ждать не придется: профессор Вагнер собственной персоной перезвонил мне ровно через десять минут. — Сам?! Вот так сразу? — ахнула Татьяна. — Простите, Марина, вы, наверное, удивляетесь моей бурной реакции на эту новость, но попытайтесь понять: Модест Артурович для нас всех — один из «богов» психиатрии. Его имя способно заткнуть рты самым неуемным и злостным нигилистам. Поэтому одна только мысль, что профессор Вагнер может вот так позвонить и запросто побеседовать, кажется почти невероятной. — Да я вас прекрасно понимаю. У нас, у хирургов, тоже свой сонм авторитетных небожителей имеется. Тем не менее, звонок Вагнера — это факт. Правда имеется одно «но»: наш с ним разговор был каким угодно, только не простым. — Ооо, чем дальше, тем интереснее, — призналась Татьяна. — И когда же он планирует снять свой блок? Марина на мгновение прикрыла глаза и покачала головой: — Никогда. Он не будет его снимать. — Что?! — воскликнула Татьяна и резко развернулась к собеседнице. — Да как такое возможно? Это что, шутки, что ли? Потрясающе: установил у вас в голове фильтр, а сам — в кусты? Не ожидала, что знаменитый профессор Вагнер… — Все не так просто, — прервала ее на полуслове Марина. — Он не отказывается помочь. Просто не может осуществить это сам. Мало кто знает, но два месяца назад он пережил инсульт. Проходил реабилитацию. Какие-то функции восстановить удалось, но в целом картина удручающая. Прежде всего Модест прикован к инвалидному креслу. Татьяна, явно сконфуженная отрывшимися обстоятельствами, растерянно пожала плечами. — Да, вышло как-то неловко. Кто ж знал-то, что с Вагнером приключилась такая беда? Простите меня, погорячилась. Как же вы общались, Марина? — С трудом, — призналась та и уточнила: — Мы разговаривали по Скайпу. Если честно, я едва узнала в этом старике известного всему миру Модеста Вагнера, настолько годы и болезнь изменили его. Только глаза остались прежними: черные, как угли. И магической силы своей не потеряли. Но приукрашивать не буду: общаться было сложно: речь Модеста претерпела значительные изменения. — Ну, это естественно, — понимающе закивала Татьяна. — Наверняка стала невнятной и замедленной. — Очень, — согласилась Марина. — Настолько невнятной, что поначалу я его не понимала, и потребовалось какое-то время, чтобы привыкнуть. Конечно, даже и тогда я осознавала лишь часть сказанного, кроме того, боялась его лишний раз обидеть. Но смущения своего Модест ничем не выдал, держался так, словно произошедшая с ним перемена в порядке вещей. — Молодец, — прошептала Татьяна. — И почему-то я не удивлена. Но скажите мне, Марина, вам удалось узнать что-нибудь о перспективах его дальнейшей реабилитации? Возможно ли в его случае улучшение? — Нет, — Марина резко качнула головой. — Модест не вдавался в подробности, но в самом начале нашей беседы дал понять, что надеяться особенно не на что и что осталось ему недолго. — Вот так дела… — простонала Татьяна, но, увидев встревоженный взгляд Марины, моментально взяла себя в руки. — Это, конечно, осложняет нашу с вами задачу. С помощью Модеста Артуровича все прошло бы намного легче. Но не переживайте так, Марина, мы и без нее обойдемся. Главное не отчаиваться. Марина поймала на себе внимательный взгляд глубоких темных глаз. Изучающий. Успокаивающий. Вселяющий надежду. — Думаю, уже не раз говорилось, что у вас удивительные глаза, Татьяна. Им невозможно не верить. Всем вашим беспокойным клиентам (а я почти не сомневаюсь, что таковых большинство) нужно, чтобы у их доктора были именно такие глаза: глубокие, таинственные, вселяющие в трепетные души и сомневающиеся головы необходимую дозу оптимизма. Ответом Марине был благодарный смех порозовевшей от смущения Татьяны. — Вот ведь ситуация: прекрасно осознаю, что комплимент ваш — своего рода аванс. Но мне все равно очень приятно. — Вот и прекрасно! А теперь я продолжу удивлять вас новостями. После того как Вагнер описал свое нынешнее состояние, он твердо заявил, что, вопреки всему, без поддержки меня не оставит. И что беседовать с ним мы будем теперь регулярно. Насколько я поняла, этот случай Модест считает одним из самых интересных в своей практике, и он очень заинтересован чтобы блок был снят безупречно, не причинив даже малейшего вреда, а память вернулась бы ко мне без изменений, потерь и белых пятен. — Так это же чудесная новость! — начала было Татьяна, но, увидев, как Марина загадочно качает головой, также внезапно остановилась. — Чудесной будет следующая новость, — интригующе заявила Марина. — Собственно, мы наконец-то подошли к главному — к тому, ради чего я вытащила вас в этот райский уголок в столь ранний час. А дело вот в чем: Модест Артурович несказанно обрадовался, узнав, что я обратилась за помощью к толковому психиатру и мы нашли общий язык. Он хотел бы просить вас о помощи и готов оказать ее сам, но дистанционно. Вагнер готов обсудить с вами, Татьяна, все тонкости проведенных сеансов и совместными усилиями вернуть моей голове ясность, а памяти — былую безупречность. Как вам такое предложение о сотрудничестве? Вы не против? Пушистые ресницы, обрамляющие темные глаза, учащенно похлопали, выражая таким способом кокетливое недоумение и даже шутливый протест. — Скажете тоже — против, — повторила она возмущенным эхом и довольно хихикнула: — Не каждый день простому смертному психиатру выпадает честь поработать со светилом мирового масштаба. Ничего себе… какой шанс у меня появился благодаря вам, Марина. Общение с самим Модестом Вагнером! Кому ни расскажи, ни за что не поверят. — Отлично понимаю ваше желание поведать об этом своим коллегам и друзьям, но вынуждена попросить до поры до времени круг посвященных в эту проблему сократить до минимума. — Конечно, Марина. Не волнуйтесь. Подобные ограничения — необходимая специфика моей профессии. Но раз уж об этом зашла речь, давайте определим этот таинственный круг. Итак, с вашей стороны… — Только двое, — губы Марины едва тронула скорбная улыбка, — отец и я. Темные глаза на мгновение сузились, виртуозно пронзив пациентку незаметным для нее и необходимым для лечащего врача взглядом-лучом. Какой-то вопрос не давал Татьяне покоя, но она так и не решилась его задать. — Третий — профессор Вагнер… — С его стороны тоже двое: он сам и какой-то помощник. С ним я познакомиться еще не успела, но, насколько поняла, он пользуется абсолютным доверием Вагнера. — Что же… учитывая его нынешнее состояние, помощник нам точно не помешает. Ну и с мой стороны тоже двое. — Двое? — переспросила Марина, хотя прекрасно понимала, кого имела в виду Татьяна. — Удивлены? Напрасно. Если вы думаете, что есть какая-то сила, способная отстранить от этой истории Брагина, то сразу признаюсь: мне она неведома. Скажу вам больше, Марина: никогда еще я не видела его настолько заинтересованным. — Это-то и пугает, — едва слышно отозвалась Марина и, совладав с голосом, уже увереннее спросила: — Скажите, а вы давно его знаете? Татьянины глаза заискрились в ответ, гармонируя с ее теплой улыбкой. — Достаточно давно, чтобы иметь возможность сравнивать. Я знаю, как вам сейчас нелегко, Марина, но вы его не отталкивайте. Наш Брагин в некоторых случаях просто незаменим, и совсем скоро вы в этом убедитесь. Моя интуиция подсказывает, что это как раз тот случай. — Я, пожалуй, последую вашему совету. Надеюсь, мне не придется об этом пожалеть. — Не придется, Марина. Уж в чем в чем, а в этом я уверена. А теперь подведем промежуточный итог: с кругом посвященных мы определились. Мое безоговорочное согласие на сотрудничество с Модестом Артуровичем Вагнером и его помощником вы получили. Теперь самое время обговорить условия и время связи. Как это будет осуществляться технически и когда? — По предварительной договоренности, мы созваниваемся завтра. Его помощник свяжется с нами в 20 часов по московскому времени. Вам удобно? — Очень даже удобно, — заверила Татьяна. — Буду с вами откровенна: даже если бы было «не очень» или вообще «не удобно», я все равно нашла бы способ присутствовать на этом сеансе. — Татьяна! Да вы настоящий игрок! — засмеялась Марина. — Мне это очень нравится. Осталось только пригласить вас завтра в гости. Пожалуй, тогда-то я и познакомлю вас еще с одним человеком. Хотела рассказать сейчас, но не буду предвосхищать события. Татьяна, воодушевленная грядущими перспективами, уже не могла усидеть на месте. Она порывисто поднялась с лавочки и показала Марине запястье с аккуратными золотыми часиками: — У нас ведь еще есть время? Вы, Марина, обещали мне маленькую экскурсию по Аптекарскому огороду. Не передумали? — Нет, конечно, — отозвалась Марина, поднимаясь. — У нас еще больше часа. В теплицу мы не успеем, но основные достопримечательности я вам с удовольствием покажу. — С чего начнем? — с готовностью поинтересовалась Татьяна. — С главного. Аптекарский огород славится своими чудесами. Таковых в нем немало, но главных, несомненно, три. Два из них мы увидим точно, а третье — если повезет и звезды будут к нам благосклонны. — И что же они из себя представляют? — тут же спросила Татьяна, оглядываясь по сторонам. — Первое чудо — белая ива, которой около трехсот лет. Второе — лиственница, к посадке которой приложил руку сам Петр Первый, если верить преданиям. — Ничего себе! Я даже боюсь спросить, что из себя представляет чудо третье, если нам нужна ни много ни мало, а сама благосклонность звезд. Сколько же лет этому дереву? — Третье чудо вовсе не дерево, — Марина неторопливо посмотрела по сторонам, вытянула шею, огляделась еще раз и вынуждена была признаться: — Похоже, все-таки не увидим. Это «Его Цветочное Величество». Не смотрите на меня так испуганно, так здесь называют Главного цветочного кота, которому невероятно повезло в этой жизни. Он может гулять, где ему вздумается, и трапезничать во всех ресторанах, окружающих его королевство. Увидеть короля удается не всегда… Невероятно! — вдруг воскликнула она, вглядываясь куда-то в сторону блестящей поверхности пруда, обросшего по периметру плакучими деревьями. — Звезды, оказывается, на нашей стороне, — вдруг хихикнула Марина и кивнула в сторону лавочки, стоящей неподалеку от пруда. На ней уютно устроился кот. Черный, с белой грудкой. Зеленоглазый. Равнодушно взирающий на возню воробьев в нескольких метрах от собственного носа. — А вот и наш венценосный потомок кота самого Петра Первого — Его Цветочное Величество! — торжественно объявила Марина, с трудом сдерживая смех. — Прошу любить и жаловать. Не бойтесь, Татьяна, он не злой. Ах, да, падать ниц и целовать лапу вовсе не обязательно. Обойдется!

— 2 —

В то же самое время, пользуясь редкой в Склифе минутой затишья, недалеко от входа уютно расположился на лавочке Брагин. Справа от него, прикрыв глаза, нежилась в лучах июльского солнышка недавно вернувшаяся из Петербурга Эмма Луспарян. Их полугодовалая дочь Томка, в кукольным чепчике, обрамленном кружевными рюшками, методично раскачивалась на отцовских руках, смешно агукалась и время от времени пускала от восторга пузыри. Беседа у взрослых явно не клеилась. На многочисленные вопросы Эммы Брагин отвечал лениво и односложно. В конце концов она сердито огрызнулась и сообщила, что не желает больше вести диалог, более напоминающий допрос у следователя. В ответ Брагин рассмеялся, но разговорчивей не стал. Какого именно результата пыталась добиться Эмма, так и осталось загадкой. Но судя по ее сердитому тону и регулярным вспышкам огня в темных, почти черных глазах, итогом она осталась недовольна. Все пошло не так уже с самого начала. Если реакция коллег на неожиданное появление петербургской гостьи была именно такой, как и ожидалась, то поведение Брагина ее удивило. Она возвращалась в Москву не просто так, а с тайным намерением приложить все усилия и по возможности реанимировать их прежние отношения. Дородовые фантазии о гордом одиночестве, собственной самодостаточности и силе духа претерпели значительные изменения, когда в ее уютной маленькой квартирке появился громкоголосый ребенок, не дающий покоя ни днем ни ночью. Реальность оказалась намного прозаичнее и тяжелее всех ее идеалистических мечтаний и романтических разглагольствований. Обсуждая все это по телефону со своей ближайшей подругой Полиной Пастуховой, она постепенно поддалась ее уговорам и уверовалась, что лучшего времени для возвращения и второй попытки просто не найти. Казалось, сама судьба сажает ее в мягкое кресло летящего Сапсана навстречу с бывшим, которому суждено стать настоящим и, если все срастется, то и будущим (будущим ее — благородной, терпеливой, все понявшей и простившей Эммы, — и их крошечной дочери Тамары, даст бог, не единственной в этой семье). А что же это, если не вмешательство самой судьбы? Женщина, разлучившая ее с Олегом, теперь мертва. Он, парализованный горем, замерзший и потерянный, в конечном итоге не устоит перед ее заботой, нежностью и теплотой. Как не мог устоять перед ними раньше. А уж она, Эмма, постарается изо всех сил, чтобы во второй раз все у них сложилось хорошо. Если же женской любви и заботы будет недостаточно для того, чтобы Брагин смирился с потерей и открыл дверь в новую жизнь, то уж против неугомонной улыбчивой дочки ему точно не устоять. Таким образом, шестимесячной Томке была уготована главная роль в запланированной операции по спасению ее отца. Так размышляла Эмма ранним летним утром, когда быстрый, как и его крылатый тезка, Сапсан летел по бескрайним подмосковным просторам к конечной точке своего маршрута — Ленинградскому вокзалу столицы. Но уже через несколько дней после своего возвращения Эмма должна была признать: идея сближения, взаимного прощения и в конечном итоге создания новой общественной ячейки под названием «семья» с треском провалилась. Нет, их с Томкой появлению Брагин искренне обрадовался. Знакомство с дочкой было трогательным. С этого памятного дня Олег охотно возился с ребенком, когда появлялась такая возможность. Но дистанцию между собой и Эммой не сокращал, да и, похоже, сокращать не планировал. Это был все тот же Брагин — большой, сильный, шумный. Но что-то в нем существенно изменилось — что-то невидимое на поверхности, что-то внутри него, в душе. И душа эта для нее, Эммы Луспарян, закрылась навсегда. Нет, внешне все выглядело вполне благопристойно: Брагин был заботлив, предупредителен. Мог выслушать, успокоить, обнять и даже подарить поцелуй. В лоб. В правую или левую щеку. Как сестре. Как подружке. Как Нине Дубровской. Вот, пожалуй, и все. И как бы горько не было, следовало признать: для нее, Эммы Луспарян, Брагин Олег Михайлович потерян окончательно. Нет, он никуда не денется из их с Томкой жизни, но одной семьей им не жить. Даже когда год назад Брагин увлекся Ларисой Куликовой и отдалился от Эммы, такой пропасти между ними не существовало. Тогда почему она разверзлась теперь? Неужели смерть Ларисы могла изменить его так сильно? По телефону описывая подруге состояние Олега, Полина посетовала: «Он очень странный. Как бы тебе это объяснить… В Брагине словно что-то погасло». Увидев его после длительной разлуки, Эмма готова была признать, что слова Полины были правдой, но лишь отчасти. Женская интуиция подсказывала ей, что дело тут не столько в погасшей свече, а в том, что внутри него уже забрезжил новый свет. Еще очень пугливо. Еще сквозь густые клубы тумана отчаяния и сомнения. Еще едва-едва… Еще никому не ведомый и толком не осознаваемый даже самим хозяином. Но он уже был. И есть сейчас, в эту самую минуту. И будет — постепенно набираясь сил, разгораясь… Интуиция редко подводила Эмму Луспарян в оценке состояния окружающих людей. Стоит ли удивляться ее изумительной прозорливости, когда речь шла о некогда любимом человеке? Эмма умела проигрывать и обладала редчайшим в наши дни даром: признавать поражение и, не опускаясь до унизительного выяснения отношений, до обмена внушительными списками взаимных претензий, с высоко поднятой головой выходить из игры. Она и в этот раз все сделала правильно, хотя и вопреки воли своего отца. Она познакомила Олега с дочерью, попробовала из обломков склеить некое подобие семейного счастья, но, убедившись в нежизнеспособности получившейся конструкции, готовилась поставить окончательную жирную точку. Может быть, прямо сейчас? И все-таки при всей своей изумительной внутренней силе Эмма Луспарян была всего лишь женщиной, которые, как известно, не лишены слабостей. Так вот и Эмме внезапно захотелось провести свое собственное маленькое расследование и отыскать ту, которой удалось вдохнуть новую жизнь в заледеневшую душу Брагина, которой удалось занять его мысли и которой, видимо, суждено стать его будущим. Так кто же она? Одной из первых в список подозреваемых угодила новая медсестра Лена. Уж слишком масленым был каждый взгляд ее воловьих глаз, адресованный Брагину. И слишком назойливо она мелькала перед глазами, пока они сидели у входа, и слишком надоедливо напоминала, что обещанный чай ждет Олега Михайловича в ординаторской. Когда же Эмма, уставшая от чрезмерной предупредительности незнакомки, поинтересовалась, каким чаем его будут потчевать, Брагин закатил глаза и хихикнул: — Каким-то чудодейственным напитком аж из сорока трав. Как думаешь, выживу? Эмма рассмеялась в ответ: — Из сорока трав — это серьезно. Попробовать, конечно, можно. Отчего не попробовать? Но будь осторожен, Брагин: намешать туда можно всякого. А медсестричка эта, похоже, на тебя запала. — Да ну тебя, Эмка. Вечно тебе мерещится всякое. Просто утром она мне на сложной операции ассистировала. Ее хирург задержался, и пришлось вмешаться мне. Так что она в знак благодарности, так сказать… — Ну да, именно с такой вот поволокой в глазах и смотрят на мужиков все благодарные женщины. Пора взрослеть, Олег. Эта Лена… Но Брагин уже не слушал ее. Про Лену ему было не интересно. Все его внимание в этот миг было поглощено выходящими из серой Тойоты женщинами. Прищурившись, Эмма мгновенно узнала одну из них. Татьяна?! Так вот оно что… Ну что же, этого следовало ожидать. Она давно окучивала Брагина и наконец-то оказалась в нужное время в нужном месте. Да еще психиатр… Чудеса, да и только! А что, не самый плохой вариант. Пока мысли Эммы были заняты свершившимся открытием, ее взгляд был прикован к другой женщине. Высокая. Стройная. Блондинка. Костюм потрясающий. Жемчужно-серый, легкий. Очень ей идет. Хотя назовите хоть какую-нибудь вещь, которая бы не шла такой блондинке… Бог мой, а глазищи какие! Кто это? Судя по тому, как мило воркуют, видимо, это хорошая подруга Жулиной. Как интересно они смотрятся вместе — обе редкие красавицы с диаметрально противоположной внешностью. Н-да… Если бы Брагин так преданно не хранил бы верность брюнеткам и так настойчиво не избегал блондинок, то он бы точно пропал… Потому что этой Татьяниной подруге достаточно только посмотреть, и…

— 3 —

Прогулка в Аптекарском огороде пошла нам обеим на пользу. Пообещав, что как-нибудь обязательно ее повторим, мы с Татьяной вышли на стоянку. Первым, кого я увидела у Склифа, был Брагин. Рядом с ним сидела приятная молодая женщина — скорее всего армянка. А на руках прыгала маленькая девочка. Семейная идиллия. Картина маслом. Любо-дорого смотреть. А я, признаться, и не знала, что Брагин у нас такой заботливый семьянин. Только вот как связать с этой картиной его страдания по погибшей Ларисе? Наблюдая за ним и слушая Ленкины сплетни, несложно сделать вывод, что так просто по коллеге (пусть даже и не спасенной именно тобой) не страдают. Впрочем, до этой стороны Брагинской жизни мне нет никакого дела. У самой проблем — хоть ложкой ешь. Тем временем мы приблизились к лавочке. Брагин познакомил нас с Эммой. Оказалось, что она до родов работала в Склифе анестезиологом. Очень приятная женщина. Но девочка — чудо! Большеглазая, шустрая, улыбчивая. Пока Татьяна о чем-то беседовала с Эммой, Брагин не сводил с меня вопросительного взгляда. Ну и что ты хочешь узнать, Олег Брагин? Не снился ли ты мне? Нет, не снился. Не вспомнила ли я? Нет, не вспомнила. О чем бы ты сейчас меня не спросил, ответ скорее всего будет «нет». Так что сиди себе спокойно. Играй с дочкой. Заботься о жене. Татьяна, в свою очередь очарованная ребенком, улыбнулась и протянула к ней руки: — А кто это у нас так уютно на папке устроился? Пойдешь к тете Тане? Я тоже умею качать маленьких девочек. Томка к тете Тане не пошла. Напротив, прижалась к отцу и обиженно надула пухлые губки. Эмма попыталась было забрать у Брагина дочь, приговаривая: — Она у нас немного диковата. К незнакомцам никогда не идет на руки. Осторожничает. Хорошо еще не расплакалась, а то обычно такой концерт закатывает. Иди к маме, мое солнышко. — Подожди, Эм, — воспротивился Брагин, еще крепче прижимая дочку к груди. — Хочу кое-что проверить… Как ни странно, но к маме Томка тоже не спешила. Из-под нахмуренных бровок два круглых глаза почти не мигая уставились на меня. Какой пронзительный взгляд. Ай да кроха! В ответ я широко улыбнулась девочке и заговорщицки подмигнула. Брагин словно только этого и дожидался. — Марина Владимировна, не желаете понянчится с ребенком? Пока я приходила в себя после столь неожиданного предложения, вмешалась Эмма: — Олег, дай сюда дочку. Говорю же, она боится незнакомцев. Вот подрастет немного… — Ну подожди, Эмма. Я ведь не просто так предлагаю. Марина Владимировна, поманите ее к себе. Или вы тоже боитесь? Каков наглец! Чего он, собственно, добивается? — Вот еще, — фыркнула я. Немного наклонившись, снова одарила ребенка улыбкой и, протянув руки, осторожно поинтересовалась: — Пойдешь ко мне, мышонок? Темные глазищи малышки сверкнули, пухлые губки расплылись в широкой улыбке, и «мышонок«… протянул руки в ответ. Через пару мгновений девочка уютно устроилась у меня на руках и первым делом принялась сосредоточенно откручивать большую блестящую пуговицу на блузке. Эмма с Татьяной, распахнув глаза, ошарашенно смотрели на мое воркование с Томкой. Брагин разве что не ликовал: — Что я вам говорил! На ручки к Марине Владимировне идут все дети. Даже самые вредные и капризные. Правда, Марина Владимировна? Я не ответила: Томка заинтересовалась цветущим кустом гортензии и намекнула мне, что было бы неплохо ее туда доставить. Я шагнула на газон, а Брагин продолжил: — Это у нее наследственное. Ее знаменитого отца боялись только студенты, зато дети ходили за ним толпой. Было в нем что-то… — Подожди-ка, — наморщила лоб Эмма, — ты сказал, Нарочинская… Знаменитый отец… Так получается, что Марина Владимировна — его дочь? Татьяна и Олег кивнули ей одновременно. Но Эмме этого было мало. — Брагин, ты же учился у Нарочинского… А под руководством его жены писал диссертацию… В то же мгновение лицо Брагина сделалось очень серьезным. Он резко мотнул головой и угрожающе распахнул глаза, запрещая таким образом Эмме развивать упомянутую тему. Он наивно полагал, что я не видела этого молчаливого диалога. Но я видела: шар цветущей гортензии располагается не так далеко, как казалось Брагину. А вот Эмму волновала не диссертация. Какая-то мысль, не дающая ей покоя, зародилась в ее голове. — А Марину Владимировну ты знал? Так сказать, на заре своей юности? — Знал, — уверенно сказал Брагин. — Но это все было давно и неправда. А теперь вот встретились. Неожиданно. К этому моменту по нашей с Томкой вине пышная гортензия была уже изрядно потрепана. В малышке сейчас взяла верх разрушительная сила: она вцеплялась крепкими пальчиками в белые соцветия, грубо срывала их и, отпуская, с восторгом наблюдала за их кратковременным прощальным вальсом. Точно не известно, что закончилось бы раньше — цветы у гортензии или терпение у Томки, но этот научный эксперимент, равно как и сеанс брагинских воспоминаний прервала моя Лена: — Везут массовую травму. Джип врезался в троллейбусную остановку. Вас ждут. Томка, как и обещала Эмма, устроила истерику. Но на это раз она не желала перебираться с рук тети Марины в объятия собственной матери. Татьяна задержалась ненадолго, чтобы поучаствовать в процессе уговоров разбушевавшегося юного ботаника. Пока она сюсюкалась с разобиженным ребенком, Эмма задумчиво смотрела нам в спину. А тем временем мы с Брагиным быстро, почти бегом, двигались ко входу. Дожидаясь, пока в дверях разъедутся два инвалида на колясках, мы остановились в шаге друг от друга. Его губы едва коснулись моего затылка. — Я уж не стал рассказывать этим любопытным женщинам, что, если бы у той лавки сидел какой-нибудь злющий волкодав или злобный бультерьер, то тебе хватило бы пяти минут, чтобы эти псины спокойно улеглись к твоим ногам. Дети и собаки всегда были от тебя без ума. Как и от Владимира Сергеевича. Мурашки уже выстроились на моем теле защитной броней. Хотелось всего сразу: и чтобы он продолжал вспоминать то, что мне так дорого, и чтобы он немедленно заткнулся. Брагин, похоже, все понял: — Не злись, я замолкаю. Просто понимаешь… передо мной теперь постоянно две Марины. И я никак не могу отпустить ту, которую знал гораздо лучше. Как дурак, проверяю всякий раз и радуюсь, обнаруживая сходства. — Дочка у тебя замечательная, — призналась я, подходя к стойке и здороваясь с Ниной. — А то! — просиял в ответ Брагин. — Вся в меня. Слышишь, Нин, Марина Владимировна говорит, что моя Томка такая же прелесть, как и я. — Дааа? — с сомнением в голосе протянула Нина. — Прямо так и сказала? Ответить мне не дали. — Конечно, не дословно. Но смысл был именно такой. Правда, Марина Владимировна? Или вы не считаете меня замечательным? — Дааа, Олег Михайлович, от скромности вы точно не умрете. Нин, как там мой Крылов с плановой язвой? — А это, Марина Владимировна, вопрос не ко мне. Утром случилось прободение. Его прооперировали. — О, господи! — только и смогла выдохнуть я. — И кого мне благодарить? — В первую очередь, Лену. Она почувствовала неладное, вовремя всех оповестила, подготовила операционную и ассистировала. А оперировала «замечательная прелесть». Его и благодарите. Внутри все дрожало. Моя утренняя прогулка могла обернуться трагедией. И снова Брагин. — Олег Михайлович! Спасибо. Выручили. Буду вашей должницей. — Ооо, даже так? Я это запомню, Марина Владимировна. Я это обязательно запомню. Брагин направился в ординаторскую, а я задержалась ненадолго, заметив, что Нина явно хочет поговорить со мной наедине. — Что-то случилось? — осторожно поинтересовалась я. — Надеюсь, что нет, но как-то тревожно. Зименской сегодня дважды звонила секретарь Бекаури и наводила справки о вас. Узнав, что вы будете после двенадцати, обещала позвонить чуть позже. Тревожно как-то. Главный нас звонками и вызовами обычно не балует. Только если случается что-то серьезное. — Спасибо, Нин. Не беспокойтесь. Уж не знаю, что от меня понадобилось главному, но думаю, что это все еще эхо вчерашней операции. Но мальчик жив. Информацию о его состоянии мне сбрасывают каждый час. Так что с этой стороны все нормально. — Ну и слава богу! — успокоилась Нина. — Только вот еще что… Уж и не знаю, как вам это сказать… — Что такое, Нина? — Да снова эти лилии… От неожиданности я задержала дыхание. — Чтооо?! Вы хотите сказать, что Шейнман снова притащил мне лилии? — Если бы Шейнман… — загадочно произнесла Нина. — Сегодня с лилиями явились Салам и Сергей. Оба принесли по одной веточке. Но аромат! Видимо, выбирали самую душистую в палатке. Наши с Ниной взгляды встретились. Я, едва скрывая растущее возмущение, поинтересовалась: — А кому они их принесли? И почему снова лилии? Других цветов у нас уже не продают? — Представляю, как вас удивит мой ответ, но оба букета для вас, Марина Владимировна. Вначале мне показалось, что Нина просто неудачно пошутила. Но ее виноватый взгляд красноречивей слов доказал, что все сказанное является правдой. — Это какой-то розыгрыш, да? В Первой Хирургии завелся цветочный садист? — Не совсем, — уклончиво ответила Нина. — Просто вчера, когда вы спали, а наши мужики отдыхали в ординаторской, явился с поздравлениями Шейнман. Ну, как водится, слово за слово, и он внезапно узнает, что вы здесь работаете больше месяца, а в подарок не получили ни одного цветочка. С ним пытались спорить, объяснить, что, когда будет повод, обязательно подарят. Шейнман ничего не желал слушать: «Да какой же вам еще нужен повод?!» С его слов, у них в нейрохирургии Ирина Викторовна Золотарева каждый день с букетами уходит. Надо выяснить. Врет небось. Но мужики наши завелись. Да и операция-то такая первый раз проводилась. Утерли вы им нос, нечего сказать. Тут Шейнман возьми и заяви, что уж на веточку ваших любимых белых лилий могли бы и скинуться. Стоит-то это всё копейки, а сколько радости вам доставит. Заслуженной радости. Ну вот они и явились с букетами, чтобы вас осчастливить. Нинин рассказ прервала сирена скорой помощи. Я рванула в ординаторскую переодеться. Открывшаяся дверь вела в знакомую комнату отдыха, наполненную удушающим ароматом лилий. На диване, умирая от хохота, корчился семейный дуэт Пастуховых. Салам и Сергей Куликов виновато топтались у стола, на который была торжественно водружена ваза со злосчастными лилиями. Брагин, стоявший к двери спиной и пропустивший мое появление, распекал наивность коллег и рассказывал им, к каким печальным последствиям могут привести две более чем скромные на вид ветки лилии, подаренные аллергику. — Марина Владимировна, мы не знали… — промямлил Куликов, кивая на букет. — Хотели, как лучше, — добавил Салам. — Такая операция. Вы такая молодец. И не надо на меня так смотреть, Олег Михайлович. Шейнман прав: у нас в коллективе работает талантливая и очень красивая женщина. А мы ни одного цветочка. Простите меня, Марина Владимировна. В следующий раз я вам другие цветы принесу. А эти можно выбросить, если хотите. — Нет-нет, — остановила я Куликова, уже протягивающего руку к букету, — вон там за стойкой сидит любительница этого аромата. Если вы не возражаете, давайте отдадим букеты нашей Нине. И ей приятно, и я в этом случае имею шанс доработать до вечера без удуший и обмороков. Все мои силы ушли на этот монолог. Оставаться в ординаторской и дальше я просто не могла. Схватив одежду, растерянно оглянулась по сторонам, пытаясь сообразить, где еще можно переодеться. — Марина Владимировна, а идите ко мне в кабинет, — великодушно предложил Пастухов. — Все равно он пустует, а запах лилий скоро из ординаторской не выветрится. И переоденетесь там, и отдохнете, если появится минутка. А коллеги пока пойдут и осчастливят нашу Нину. Верно, Салам? Через минуту лилий в ординаторской уже не было. Они вновь перекочевали в подсобку к Нине. Я же, спасаясь от растущей головной боли, не позволила уговаривать себя дважды: схватив одежду, почти бегом направилась к кабинету Пастухова. Через пару минут, когда я закончила переодеваться, кто-то поцарапался в дверь. Затем она немного приоткрылась, и в ту же минуту в проеме показалась виноватая физиономия Брагина. — Вот идиоты, правда? Кто ж знал-то, что Шейнман отколет такое? — Шейнман? — переспросила я. — А по-моему, это твоя дурацкая шутка зашла слишком далеко. — Согласен. Прости. Надо Шейнману во всем признаться. А то не ровен час, притащит тебе очередной веник этих лилий. Ты тогда меня убьешь, наверное. Громкий призыв Пастухова прервал наш диалог. Привезли раненых, и все прочие проблемы уходили на задний план.

* * *

Это был очень тяжелый день. Большую его часть я провела в операционной. Когда вышла отдохнуть после первой операции, застала коллег в возбужденном состоянии. Да и было отчего. Новость разнеслась молниеносно: сам Бекаури пожаловал в наши владения и сейчас пьет чай у Зименской. Велено вызвать меня, как только выйду из операционной. Пастухов взялся проводить до кабинета и заодно попытаться выяснить, известна ли мне причина этого визита. Что я могла ему ответить? Было одно подозрение. Уж не о визите ли в наш дом пришел он договариваться? Тогда почему сам? Не проще было бы вызвать меня к себе? — Да ты просто неуловима, девочка. То на операции, то на консультации. Скоро от тебя останется одна тень. Давай-ка садись и составь старику компанию. Вон Вера Георгиевна на радостях сколько нам с тобой вкусностей оставила. Посмотреть и правда было на что. Конфеты, печенье, вафли, домашние пирожки (с трудом себе представляю Зиму с противнем в руках) и еще кое-что… Любимое. То, что не позволяла себе уже очень давно. «Ааа, гулять— так гулять», — подумала я, наливая себе чаю и не спуская глаз с выбранного угощения. — Да уж, Вера Георгиевна сегодня расщедрилась. Вы, дядя Давид, почаще к нам заглядывайте. Рука потянулась к тарелочке, на которой покоились молочные угощения. Обойдя вниманием йогурты, я потянула к себе глазированный сырок. Разворачивая его и уже мысленно смакуя, заметила, что Бекаури едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. — Что такое, дядя Давид? — Все в порядке, моя хорошая, — сказал он и добродушно рассмеялся. — Кушай на здоровье. Любишь сырки-то глазированные? — Очень, — призналась я, с удовольствием отправляя в рот первый кусочек. —Только балуюсь ими очень и очень редко. — Небось, за фигурой следишь? — проворчал Бекаури. — Что за время наступило? В магазинах всего полно, а женщины наши на растительную пищу переходят. Ну скажи мне, что будет от глазированного сырка? Он же малюсенький совсем. Впрочем, мне не понять ваших женских заскоков. Ну, а теперь самое время поговорить о главном. Мариночка, не желаешь ли ты сегодня принять у себя дома одного противного старого брюзгу, который по странному стечению обстоятельств оказался старинным другом вашей семьи, а также не менее старинным другом и коллегой твоего отца? — Не совсем понимаю, о каком брюзге идет речь, — усмехнулась я. — А друзьям в нашем доме всегда рады. Конечно, приходите. Скажем, к часикам восьми вечера. Вам будет удобно? — Очень-очень удобно! — заверил меня Бекаури. — Скажи-ка мне, а Владимир Сергеевич все так же любит грузинские вина? Вкусы не поменялись за долгие годы? — Очень любит, дядя Давид. Но сами понимаете, сейчас он пьет чисто символически. Исключительно для того, чтобы не обидеть гостей. — Вот и отлично. Есть у меня для него один изумительный экземпляр. Ты только не суетись там. Застолий не нужно. А теперь давай подумаем, как лучше мне явиться? Стоит ли подготовить его к визиту или устроим сюрприз? — Н-да… Задали вы мне задачку, дядя Давид. Ну что же, давайте подумаем. Просчитаем все возможные риски. Через десять минут я поднялась: Зименская, извинившись, вызвала меня на срочную операцию — все мои коллеги были уже при деле. С Бекаури мы к этому моменту обо всем договорились: никаких сюрпризов! Отец будет предупрежден заранее. Я уже повернулась к двери, когда поймала быстрый взгляд Зименской, брошенный на блюдо с йогуртами. Понятия не имею, что она там высматривала, но их с Бекаури взгляды встретились. В глазах у обоих читалось торжество. — Ну, что скажете, Давид Георгиевич? Да, Мариш, беги. Тебя там Салам заждался. Я уже вышла из кабинета, но прежде чем прикрыть дверь, услышала торжествующие нотки в голосе Зимы: — Мне ли не знать ее вкусов? Вы проспорили, Давид Георгиевич. Бекаури громко хмыкнул, а потом признался: — Некоторые вещи не меняются, сколько бы лет ни прошло. Ваша правда, Вера Георгиевна. Хорошо, что мы поспорили только на шоколад. Направляясь в операционную, я размышляла над услышанным. Очевидно, что предметом спора являлась я. Любопытно. Очень любопытно. Надо при случае все разузнать у Бекаури. Сегодня вечером для этого будет очень подходящий повод.