Русский вальс

Отец сегодня вертелся всю ночь, а в 4 утра его приспичило выпить чаю. Волнуется. Ощущение, что это он выходит завтра на новую работу, а не я. Из своего тихого, чисто-выглаженного, спокойно-улыбчивого ЦКБ-шного рая я прямиком отправляюсь в ад легендарного Склифа. И это не ссылка, не наказание за преступление - нет, это папина идея-фикс по превращению его единственной дочери в хирурга-виртуоза, по праву носящего фамилию своего легендарного отца. Спорить с ним бесполезно. Он убежден, что только в круговерти неотложной медицины можно отточить свое профессиональное мастерство. Конечно, он знает, о чем говорит, поскольку посвятил Склифу восемнадцать лет своей жизни, и фундамент всех его дальнейших свершений и открытий был заложен именно в Склифе. Сознаюсь, что сдалась я не сразу. Он завел песнь о моем переходе в Склиф, когда понял, что в Америку уже не вернется и что роковая черта приближается к нему с пугающей скоростью. В такие моменты жалеешь, что ты — врач. Что тебе нельзя спеть успокоительную, но совершенно неправдоподобную песню, что всё будет хорошо. Нельзя, потому что ты знаешь. Знаешь, что хорошо с отцом уже не будет. Никогда. И что с той самой минуты, когда ты узнала диагноз, включился счетчик. Как в такси… Сейчас он отсчитывает оставшиеся месяцы, но, судя по динамике развития болезни, не за горами тот день, когда отсчет пойдет на дни. Думать об этом очень страшно и совсем не хочется. Но вот в чем парадокс: не думать не получается. Вся моя жизнь сейчас подчинена его режиму. И работе. Ну куда же без нее? Такой уж меня вырастили. Работа в нашей семье — это святое. Так было всегда. И с мамой. И с отцом. А теперь и со мной. Я не жалуюсь и вовсе не ропщу. Такой порядок вещей не будет тянуться вечно. Будут в моей жизни и новые знакомства, вернутся в дом друзья и подруги и, даст бог, встречу я еще главного человека в своей жизни. Но все это великолепие будет не сейчас. Потом. Когда-нибудь. А сейчас вынужденное воздержание от всего и от всех. Это мой человеческий и дочерний долг. Всё. Точка. Как-то встретит меня завтра Склиф? Если честно, волнуюсь. В ЦКБ меня и ценят, и любят. Родной больница не стала, но след свой я здесь оставляю. Отпускать не хотели, долго уговаривали - что, не скрою, было очень приятно. Но отец был неумолим. За оставшееся время он, похоже, задался целью в профессиональном плане сделать для меня все, что он не успел сделать за долгие годы нашей с ним жизни. Все его работы — и опубликованные, и нет — все его планы и проекты лежат теперь на моем письменном столе. Эстафета передана — эстафета принята. Обещала отцу, что не подведу его. Хотелось бы поверить в это и самой. Засадил меня за кандидатскую. Мечтает дожить до моей защиты. Только ее мне сейчас и не хватало для полного счастья! Но приходится писать. Увильнуть практически невозможно — всякий раз отец требует черновик, и, пока я на работе, он правит и правит записи своей недостаточно разумной дочери. Пусть правит. Чем бы дитя не тешилось… А ему подобная работа доставляет невероятное удовольствие. Ох уж эта старая гвардия! Люди — кремни. Такие не уходят из профессии сами. Их выносят из операционных, лабораторий или кабинетов. Выносят вперед ногами. Так было бы и с моим отцом, не заболей он болезнью, борьбе с которой посвятил всю свою жизнь. Это очередной парадокс. Это какое-то издевательство Судьбы, ее кривая усмешка. Глаза слипаются. Хочу спать, а то завтра не встану. А на моей новой работе сидеть не придется. Так по крайней мере «успокаивал» меня отец: «Склиф — это тебе не ЦКБ, детка. ЦКБ — уютный, искусственно выкопанный пруд. А Склиф — это стихия, дочка. Это океан. И ты должна научиться покорять волны». Так что завтра у меня первый заплыв. Всё. Сплю.