Русский вальс

Вот не хотелось мне описывать этот день. Тянула до победного. Но правда — прежде всего. Так что сейчас соберусь с духом и попробую пережить его еще раз — на бумаге. Вначале папины эпитеты, приравнивающие работу в Склифе к экстриму в вечно штормящем океане, казались мне чрезмерными. Но первые две недели дали понять, что если он и преувеличивал, то не слишком. Что же касается этого дня, то после всего пережитого вопрос о преувеличении и чрезмерности снялся сам собой. Сегодня не просто штормило — на Первую хирургию Склифа обрушился самый настоящий Девятый вал. Эх, не мне бы описывать этакие события — нам бы какого-нибудь Айвазовского от медицины, облаченного в белый халат. Но по причине отсутствия такового кисть живописца сменит моя любимая ручка. Утреннее затишье стало для нашей смены приятной неожиданностью. Приятной, но, увы, кратковременной. Все собрались в ординаторской в ожидании привычного до боли воя сирен. Константин Германович и Салам как всегда что-то торопливо жевали. На кресле, как на троне, привычно восседал Брагин, листал чью-то увесистую историю болезни и время от времени косился нашу сторону. Я уже привычно соседствовала с Евгением и пыталась достойно поддержать очень непростую беседу. К слову, в напыщенные приветствия времен доблестных рыцарей и прекрасных дам мы с ним наигрались, к неудовольствию веселившихся от души коллег и к явному облегчению кривившегося от нашей забавы Брагина. Впрочем, от идеи продолжить игру Евгений отказываться не собирался. Выбор темы он великодушно предоставил победительнице, то есть мне. Что же, поживем — увидим. А сегодня с утра опять лил дождь, превращая мечты москвичей о солнечном лете в утопию. Я вошла в ординаторскую. На диване дремал Евгений. Стараясь не шуметь, сбросила намокший кардиган и раскрыла для просушки зонт, когда послышался хриплый со сна голос: — О, Марина Владимировна! Приветствую вас. Что там происходит за стенами нашего лепрозория? Опять «усталое небо дождем изливает на слабые плечи небесную грусть?» — Доброе утро, Евгений Владимирович! И не говорите. «Дождь лил четыре года, одиннадцать месяцев и два дня». Евгений выглядел ошарашенным. — Вот так, значит… И Маркеса, значит, уважаете? Да вы не перестаете меня удивлять, Марина Владимировна. Ума не приложу, что вы забыли в мире этих коновалов? — Возможно, вас это удивит, Евгений Владимирович, но я — часть этого мира. Точнее, часть, пока еще пытающаяся органично в него вписаться. Что, впрочем, не мешает мне время от времени цитировать Маркеса. Я едва успела застегнуть на груди форменную куртку, как шторы у нашего потайного лежбища распахнулись и явили миру недовольную физиономию заспанного Брагина. — Брагин! — Евгений выглядел изумленным, — А ты какими судьбами здесь? — Ночью вызвали. Тяжелый случай. Думал, хоть вздремну немного до смены, да куда там! Под такие-то беседы разве заснешь? Спросонья Брагин напоминал взъерошенного воробья, и я еле удержалась, чтобы не рассмеяться. Мое извинение и намерение незамедлительно покинуть ординаторскую ожидаемого действия не возымели. Спать дальше Брагин решительно отказался и порывисто поднялся с кровати. — Вы уж простите меня, что фактом своего присутствия помешал вашей высоко интеллектуальной беседе. Прошу вас, продолжайте. А я отправлюсь на помощь вон к тому окровавленному мужику на каталке. Уверен, что привезли его вовсе не для беседы о Маркесе. Не так ли, начитанные вы мои? Не дожидаясь ответа, он стрельнул в меня глазами, ехидно скривил губы и вышел из ординаторской. Ох уж эти мне его «прострелы»! Что-то участились они в последнее время. Должна же быть какая-то причина у всех этих пронзительных взглядов, загадочных прищуров и многозначительных гримас на лице «великого и ужасного» во время наших с ним зрительных контактов? В самом деле, ну разве могла серьезно задеть та моя реплика о его выходке со следователем? Ну да, ему это явно пришлось не по вкусу — даже приступ раннего склероза разыграл: «Напомни, как тебя зовут?» Тебя! Рановато, «Олежка»! В любом случае это не повод участившейся игры в гляделки. Итак, вернусь к затишью в ординаторской. Первым его нарушил Пастухов — привел нового интерна. Довольно любопытный молодой человек. Внешне — настоящий гайдаевский Шурик. Его едва не отдали под мое начало, но в конечном итоге он достался Константину Германовичу. Я не противник личных интернов, но момент сейчас неподходящий: ни времени, ни сил на кого-либо еще у меня просто нет. Едва все прояснилось с Яном Александровичем (именно так зовут Шурика), как случилось страшное. Нина ввалилась в ординаторскую и заявила, что везут какой-то кошмар. Кошмаром оказался совсем еще молодой парень, разбившийся на мотоцикле. Из чудовищного букета его повреждений одно прозвучало как гром среди ясного неба — внутреннее обезглавливание. Едва услышав это из Нининых уст, я представила себе лицо отца. Внутреннее обезглавливание… Его персональный вызов. Его единственно проигранная дуэль — дважды проигранная. Его так и не случившаяся реабилитация. Внутреннее обезглавливание — диагноз, вызывающий священный трепет у хирургов. И потому что вероятность того, что такой пациент когда-либо попадет к тебе на стол, может быть приравнена к вероятности поражения молнией. И потому что вместо привычной операции тебе предстоит совершить чудо. И потому что против твоей воли, вопреки всей твоей решимости в мозгу назойливым дятлом стучит факт неутешительной статистики: вероятность летального исхода операции равна 98%… И потому что в нашей стране методик проведения подобных операций просто нет. Ну и, наконец, еще и потому, что, взявшись оперировать пациента с подобным диагнозом, ты автоматически выходишь из бесчисленной армии рядовых хирургов под безжалостные софиты истории медицины… Вне зависимости от исхода самой операции твое имя займет место в пока еще более чем скромном списке отважившихся взяться за воскрешение уже приговоренного к смерти. Вот такой расклад… Я и подумать в тот миг не могла, что разбившийся мальчик меньше чем через четверть часа ляжет к нам на операционный стол. Вопреки всем сомнениям и страхам начальства в лице Пастухова, а потом и Зименской, вопреки необходимости в первую очередь узкопрофильного вмешательства бригады талантливых нейрохирургов, вопреки отсутствию у нас в первые минуты необходимого материала и даже вопреки тому, что из-за грандиозности поставленной задачи пришлось мобилизовать в операционную весь цвет Первой хирургии и таким образом ограничить прием экстренных больных. Это в Склифе-то! Сложно поверить, но виртуозному преодолению всех этих условностей и запретов мы обязаны Брагину. Едва услышав Нинино сообщение, он, казалось, потерял контроль над собой. Должна признаться, что на фоне откровенно испуганного Пастухова и притихших коллег Брагин смотрелся просто изумительно. То была сама стихия — и противостоять ей было бессмысленно. Чуть позже — в операционной — я попыталась было внести свою толику сомнений, но хирургический смерч в лице Брагина смел их в одночасье. В эти минуты я по-хорошему завидовала его одержимости и дерзости, а сама тем временем безнадежно увязла в болоте неутешительной статистики в целом и опыте личных неудач моего гениального отца. Уж если Он не смог! .. А Остапа Брагина тем временем несло… Он сам назначил себя главным, и все безропотно принимали любые его предложения и подчинялись его приказам, не слишком успешно облаченным в форму просьб. Что он там сказал Зименской в день визита следователя? Насколько я поняла, этот конфликт стоил Брагину места заведующего отделением. Уж не знаю, насколько сильны амбиции у этого человека, но расстроенным он явно не выглядел: «Видно не судьба мне руководить». Ошибаетесь, Олег Михайлович, вы частенько это делаете, руководите всем и вся, — и для подобных вещей вам не нужен никакой пост, никакие повышения. Во всяком случае в этот день в операционной был один начальник — вы. Я же где-то по незнанию, а где-то и по причине полной растерянности, не поняла, что возражать вам в такую минуту — себе дороже. Видимо, все остальные за столом уже постигли эту премудрость. А я возразила. И, естественно, поплатилась. Но обо всем по порядку. Позже Полина Пастухова, с позором изгнанная из операционной самопровозглашенным начальником, поведает Нине, что «у Брагина — боевое безумие!» Точнее и не скажешь! Это мы тянулись в операционную, почти не веря в благополучный исход. А Брагин — другое дело: он шел на битву с непобедимым монстром, шел «собирать конструктор» с немыслимым количеством повреждений, локомотивом тащил за собой полных скепсиса коллег «войти в историю отечественной хирургии». Ну что же, Олег Михайлович, вот мы и встретились за операционным столом. Подумать только: столько дней хирургическая судьба упорно разводила нас по разным сменам и операционным, чтобы этим дождливым днем свести нас и вынудить совместно решать почти неразрешимую медицинскую головоломку. А она насмешница, эта хирургическая судьба! Хотя, если подумать, экстремальные ситуации тем и хороши, что в одночасье становится понятно, кто есть кто. Пока Пастухов оглашал внушительный список всех травм и повреждений пациента, я заняла предписанное завотделением место у ног больного. Конечно, не ноги нужно мне было бы сегодня оперировать. Но право восстанавливать поврежденные позвоночники и копаться в головах больных нужно еще заслужить. Отец был категорически против того, чтобы мой внушительный послужной список стал достоянием гласности до того, как новые коллеги успеют лично удостовериться в моих хирургических способностях. «Запасись терпением, детка. Путь к голове пациента лежит через бесчисленные аппендиксы, желчные пузыри и удаленные селезенки. Не позволяй Вере рекламировать себя. Мужики в Склифе этого не любят. Предоставь им возможность самим убедиться, с кем они имеют дело». Вспомнив это отцовское напутствие, я невольно отвлеклась, но брагинский голос тут же привел меня в чувство: — Профессор Нарочинский делал такие операции. Вам отец что-нибудь рассказывал? Насмешливо-требовательный взгляд мне не понравился. Как и прозвучавший вопрос. Зачем спрашивать очевидные вещи? Видимо, мой взгляд понравился Брагину еще меньше. Приблизительно так же, как наш с Женей утренний диалог. Маска скрывала половину его лица, но я не сомневалась, что в этот миг губы скривились в презрительной усмешке: — Ну давайте без богатого внутреннего мира. Больной уже на столе. На мгновение скосил взгляд в сторону колдующего у монитора анестезиолога, а потом вбуравился в меня в ожидании ответа. Вот мы, Евгений, и получили с вами — и за Маркеса, и за игры в средневековье, столь неуместные в веке ХХI. Рассказывал ли мне отец про те свои роковые операции? Знал бы этот самоуверенный насмешник, сколько наших вечерних бесед было посвящено этому! Как много мы спорили и как внимательно изучали опыт двух более счастливых коллег, которым удалось-таки совершить чудо. И как эти самые хирурги, перезнакомившись на мастер-классе отца, заявились в наш дом под Бостоном и, то и дело перебивая друг друга и захлебываясь переполнявшими их эмоциями, вспоминали о тех уникальных операциях и спорили до хрипоты. А потом, сполна отдав дань уважения русской водке, Куртис Дикман поведал мне громким шепотом, что в его операции по спасению пациента с внутренним обезглавливанием вмешалось везение. Его пациенту невероятно повезло не столько с хирургами, сколько со спасателями. Те не растерялись в столько тяжелой ситуации и продемонстрировали высочайший профессионализм — грамотно зафиксировали голову, не давая ей даже на сантиметр шевельнуться ни в одну, ни в другую сторону. А потом молниеносно доставили жертву в клинику, понимая, что дорога каждая минута. Дремавший в кресле у камина Гэри Гизелли, окончательно проснувшийся к концу монолога Дикмана, подтвердил, что половина успеха в подобных операциях принадлежит команде спасателей. А затем в порыве хмельной откровенности признался, что, попади к ним пациенты в таком же состоянии, как они легли на стол моего отца, ни он сам, ни Дикман сделать бы ничего не смогли. В первом случае было упущено драгоценное время и плохо зафиксирована голова, а во втором роковую роль сыграла нерешительность родственников, у которых слишком долго выбивали согласие на операцию. Не знаю, полегчало ли моему отцу от подобных признаний, но с тех пор удачная операция подобных пациентов стала его идеей-фикс. И вы, Олег Михайлович, учившийся у него и знающий его упрямый нрав и болезненное отношение к профессиональным неудачам, еще сомневаетесь, обсуждал ли он это со своей единственной дочерью-хирургом? — Да, рассказывал. Я вообще-то и сама изучала этот вопрос очень внимательно. Во всем мире считанные разы проводились такие операции, и лишь дважды все закончилось без полного паралича. В глазах коллег читалась тревога. Но брагинское «давайте!» подействовало как призыв боевой трубы на воинов. А мой «экзамен», похоже, продолжался. Немного помедлив, Брагин вновь обратился ко мне: — Стесняюсь спросить, а как соединяют обломки позвонков с основанием черепа? Я на несколько мгновений замешкалась. Да и было от чего. Что обозначал этот вопрос? Как-то не верится, что Брагин взялся бы за подобную операцию, не зная таких вещей. Не сомневаюсь, что делать подобное ему еще не приходилось, как и мне, впрочем. Но чтобы не знать… Это вряд ли. Тогда что? Попытка проэкзаменовать профессорскую дочку? Ну-ну… — Титановыми пластинами. Видимо, экзамен я сдала на «отлично», а лаконичный, но точный ответ стал зеленым сигналом светофора на моем хирургическом поприще в Склифе. Подняв взгляд на Пастухова, Брагин разыграл удивление: — А ты что Марину на ноги поставил? (О как! И имя мое сразу вспомнил!) Давай переиграем: мы с Мариной голову делаем, а вы с Серегой ноги. Потом таз. А Костик на подхвате. Н-да… Так кто здесь завотделением? Пастухов безропотно шагнул назад, уступая мне место у головы. К слову, и операционных сестер распределил тоже Брагин, выбрав для нас мою Ленку. Ее сияющий взгляд меня несколько обескуражил, но было не до нее. Мне бы с собой справиться! Внутреннее обезглавливание… А зона моей ответственности ни много ни мало— голова. То есть, по сути, всё! Да они в своем уме? У них даже элементарно материалов для операции нет. А Брагин с Пастуховым тем временем о чем-то очень оживленно беседовали через стекло с появившейся в предбаннике Татьяной. Красавица-медсестра раскраснелась и выглядела очень взволнованной. Вернувшись к столу, Брагин задумчиво посмотрел на меня, прежде чем изложить суть просьбы: — Марина Владимировна, подозреваю, что вам лучше, чем кому-либо из нас ведомо, какие материалы могут понадобиться. Коллеги, весть об уникальной операции достигла ушей главного, и Зименская получила от него полный карт-бланш. Так что любые материалы будут предоставлены нам по первому же требованию. Прошу вас, Марина Владимировна. Танюша, записывай! Итак, минуя хирургическую рутину, ты, Марина, оказалась на передовой — у головы. Но что это за передовая! Это не гематома и не аневризма… Тебя поставили к голове, которой пока еще у тела нет. Мало этого, вытащив меня из спасительной тени, Брагин постепенно поменял стиль поведения… Я и не заметила, как на мой пюпитр легла партия первой скрипки. Виновник же этой хирургической импровизации довольствовался ролью ассистента. Н-да… Так меня еще никто не подставлял! Ай да Брагин! Ай да сукин сын! Пока нейрохирургия готовила все необходимое для операции, пока настраивался микроскоп, я постаралась унять волнение. Чему бывать — того не миновать. Едва начав операцию, я поняла, что снимки вновь не передали и половины поджидающих нас неприятных сюрпризов. На деле оказалось, что позвонки пациента были полностью разделены. Сухожилия вокруг позвоночного столба были разорваны почти у основания головного мозга. По сути, череп держался только на шейных связках. Защемление сосудов смещенными костями — ситуацию хуже я и представить себе не могла. Господи, спаси и помилуй! Папа, если бы только знал… Если бы только сейчас меня видел… Эта операция, продлившаяся более шести с половиной часов, обошлась мне очень дорого. Нет, как раз к ходу ее претензий не было. Паника улеглась, и я почти не заметила, как втянулась в процесс, а потом и нешуточно увлеклась. Все было бы сносно, если бы не мой ассистент! Первая четверть операции прошла в относительной тишине. Оперировать с Брагиным на первых порах мне даже понравилось. Я уже забыла о его подставе, и в душе не могла не радоваться гармонии, царившей у операционного стола. Он угадывал все мои действия, его руки всякий раз оказывались именно там, где мне было нужно. Он был безупречным ассистентом, казалось, он читал мои мысли. Увы, идиллия продлилась недолго. Когда самая грязная работа была проделана, а операционное поле освобождено от обломков костей, мой ассистент поинтересовался: — У вас есть план дальнейшей операции, Марина Владимировна? — А как же, Олег Михайлович. — Не будете ли вы столь любезны и не посвятите ли в него своих коллег? — Конечно, прошу прощения, коллеги. Я намериваюсь с вашей помощью, Олег Михайлович, установить вот эти металлические пластины. Брагин прищурился. — Позвольте уточнить, куда именно будем устанавливать? — Олег Михайлович, учитывая полученные повреждения, место только одно — основание черепа. — А получится? — это уже вмешался Константин Германович. Он слушал наш диалог, широко распахнув глаза. — Будем на это надеяться, — уклончиво отозвалась я, но наш любознательный молодой коллега ответом явно не удовлетворился. — А дальше что? — А чего ты на меня уставился? — поинтересовался Брагин, скорчив недовольную гримасу. — Тут, как выяснилось, работают настоящие профессионалы, не чета нам, коновалам. Правда, Марина Владимировна? Не просветите нашего молодого коллегу, как планируете привинчивать голову? — Охотно, Олег Михайлович! Звучит это жутко, но на деле все не так страшно. С помощью вот этих шурупов, которые крепятся к верхнему шейному позвонку. Что вы так смотрите на меня, Олег Михайлович? У вас имеются какие-то возражения? — Что вы, что вы, какие тут могут быть возражения? А смотрю я на вас так, потому что… Закончить Брагину помешала так не к стати появившаяся в предбаннике Зименская. Она тоже выглядела взволнованной. Еще бы, работа кипит, а безнадежный пациент пока жив… Пастухов заверил ее, что все идет по плану. Перед уходом Зима явно неохотно оповестила нас: — Там Шейнман со своей командой беснуется. Возмущены, что вы у них из-под носа такой случай увели. Уверяют, что вам подобные травмы не по зубам. Юрий Михайлович предлагает свои услуги. Что скажете, коллеги? Я на тот момент слабо представляла себе, кто такой этот Юрий Михайлович. Судя по фамилии, сообразила, что это заведующий нейрохирургией, который вчера вышел из отпуска. Я облегченно вздохнула, почти уверенная, что отказываться от помощи в таком сложном случае — верх легкомыслия. Но, видимо, у Первой хирургии были свои счеты со Шейнманом: все мои коллеги дружно возмутились и разом отвергли сделанное предложение. Брагину же осталось подытожить всеобщее мнение: — Юрий Михайлович в своем репертуаре: всю грязную работу спихнул на нас, а теперь великодушно предлагает свою помощь. Я не удивлюсь, если он потом по этому мальчику докторскую диссертацию защитит. Мы справимся, Вера Георгиевна. Да и вообще, зачем нам чужие нейрохирурги, когда у нас имеются свои, собственные? Правда, Марина Владимировна? — Ну я так ему и передам! — просияла Зименская. — Весь Склиф держит за вас кулаки. Слухи уже перекинулись за его стены. Вы уж не подведите, ладно? Удачи, коллеги. Да и вот еще что… Марина, наконец-то вы на своем месте. Не вынесла душа нейрохирурга, да? Представляю, как обрадуется ваш отец, если операция пройдет успешно. Все, не буду вас больше отвлекать, пойду обрадую Шейнмана. — Ну, Марина Владимировна, вы полны сюрпризов! — восхищенно отозвался Евгений, до этого дремавший у монитора. — Да уж! — почти одновременно отозвались Пастухов, Куликов и Лазарев. — Это что! — загадочно протянул Брагин. — Вот ты, Куликов, можешь процитировать Маркеса? Не трудись отвечать, у тебя на морде все написана. А ты, Лазарев? Тоже нет. А вот Марина Владимировна может. Правда, Марина Владимировна? Взгляд Брагина стал холодным и колючим. Я так и не смогла объяснить для себя причину такой разительной перемены. Но с этой минуты мой до этого безупречный ассистент превратился в моего оппонента, причем, довольно воинственного. С этого момента я должна была обосновывать и объяснять все свои действия. И все это происходило под соусом выразительных междометий и коротких, но довольно язвительных комментариев. Я откровенно растерялась и от столь резкой перемены, и от того, что из всех присутствующих коллег лишь Пастухов дважды попытался остановить Брагина. Но куда там! Когда пришло время филигранной работы с микроскопом, я ожидала, что он наконец-то замолчит. Это негласное правило работы в подобных условиях. Никакие звуки, никакие раздражители не должны мешать нейрохирургу в этот миг. Наивная! Брагин затеял словесную перепалку с Лазаревым. И хотя меня это не касалось, но очень мешало сосредоточиться. Мои замечания действовали, но недолго. Мы работали уже шестой час. Нервы из-за Брагина были на пределе, шея и поясница ныли от боли. Я еще удивилась, как при бесконечной трескотне и дурацких шуточках Брагин умудряется избегать ошибок. И в эту самую минуту его зажим нацелился явно не в то место. Я успела в последнюю секунду: — Латеральнее! Рука его остановилась, и зажим сместился в нужную сторону. Я облегченно вздохнула. Как оказалось, рано. Презрительный прищур карих глаз. — Левее, что ли? Я что-то не пойму, Марина Владимировна, мы с вами оперируем или паркуемся? Ну и что особенного я сказала? Чем вызвала такой хамский тон? Вы не дружите с латынью, Олег Михайлович? Для хирурга вашего уровня это по меньшей мере странно. Но бодаться с ним у меня не было ни желания, ни возможностей. А тем временем самая сложная часть операции подходила к концу. Изъясняясь проще, голова была привинчена. Еще не веря в удачу, я наконец-то оторвалась от микроскопа и, едва сдерживая стон, распрямила спину. В ту же минуту мои глаза засосал омут брагинских глаз. В них плескался и восторг, и удивление. Уверена, что и под маской в этот миг сияла невидимая миру улыбка. Еще бы, это была победа! Этот выразительный диалог взглядами закончился, едва начавшись — у пациента с сосуда слетела лигатура. Я отвергла предложение Брагина закрепить и воспользовалась маленьким изобретением отца. Брагин смотрел заинтересованно, а под конец брови его удивленно взметнулись вверх. Его вердикт был выдан на латинском: — Из всякого правила бывают исключения. Я оценила, Олег Михайлович. Значит, все-таки с латынью дружим? Первым ненадолго операционную покинул Пастухов. Нам оставалось совсем немного, и поэтому фраза Брагина меня несказанно удивила: — Потом заменишь Марину. Это что за новости? Без меня меня женили? — Я не устала! Вру, конечно, устала и еще как. Еле на ногах стою. Но Брагину об этом знать необязательно. Бросила на него гневный взгляд и неожиданно поняла, что он знает. И про ноющую, как нарыв, поясницу. И про затекшую шею. И про мое единственное желание сесть, а еще лучше лечь. — Зато я устал! Евгений осуждающе покачал головой, Лазарев и Куликов изумленно закатили глаза. Осуждают несдержанность Брагина. А как быть мне? Как отнестись к его словам? Можно, конечно, проявить упорство и остаться до конца. Исключительно из духа противоречия. А можно воспользоваться предоставленной возможностью, выбраться на свет и… опуститься наконец на спасительный стул. Пока я мысленно представляла себе, как это будет здорово и как я по-кошачьи выгну спину, вернулся Пастухов. — Марина Владимировна, пришла ваша замена, — напомнил Брагин. — Но я… — Все что смогли, вы уже сделали. Что называется, удивили так удивили. Кто знает, что там еще в вашем неисчерпаемом сундуке хирургических чудес? Оставьте что-нибудь на следующий раз, ибо сегодня лимит на невероятные открытия и удивления мы с коллегами явно превысили. Несколько язвительный тон звучащих слов никак не сочетался с выражением его глаз. Уста посмеиваются — глаза уговаривают. И хотя дух противоречия во мне силен, но я подчинилась зову его потемневших от усталости глаз. Буквально вывалившись из операционной, я столкнулась с Зименской, на повышенных тонах беседовавшей с невысоким хирургом. Обаятельный еврей среднего возраста с умным и проницательным взглядом. Едва заметив меня, Зима рванулась навстречу: — Ну что там? А то мы уже все испереживались. Из других клиник звонят, интересуются. Новость несется по Москве быстрее ветра. — Все в порядке, — устало выдохнула я. — Ну насколько можно быть в порядке с подобными повреждениями. Они заканчивают, и теперь остается только ждать. — Прекрасная новость! Как вы там называли моих хирургов, Юрий Михайлович? Мясниками? Придется вам взять свои слова обратно. Пока Зименская призывала его к совести, Юрий Михайлович зря времени не терял — он как-то слишком уж пристально меня разглядывал. Неожиданно подмигнув мне и дружелюбно улыбнувшись, он ответил: — Поживем — увидим, Вера Георгиевна. А в вашем мужском монастыре, я вижу, пополнение. Вы не представите меня вашей обворожительной коллеге? — Ах, да, вы же только из отпуска, — вспомнила Зима. — Да, у нас весьма и весьма ценное приобретение. Знакомьтесь. Юрий Михайлович Шейнман — заведующий нейрохирургией. Марина Владимировна Нарочинская. Наш новый нейрохирург. Шейнман порывисто схватил мою безвольную руку и манерно прижался к ней губами. — Мне очень приятно. Так мы коллеги? Осмелюсь спросить: не вы ли пришивали голову? — Я. С одной маленькой поправочкой: я ее привинчивала. — Очаровательно! — Шейнман шутливо закатил глаза. — Хотелось бы услышать подробности непосредственно от главной участницы… Постойте… Как вы сказали, Вера Георгиевна? Нарочинская? .. Ну да, Марина Владимировна. Все сходится… Уж не дочка ли Владимира Сергеевича? Я умоляюще посмотрела на Зименскую. Меньше всего мне сейчас хотелось общения с кем бы то ни было. Зима все поняла без слов. — Дочка, Юрий Михайлович. Ну, что вы вцепились в девочку, как клещ? Не видите, что ли, она еле на ногах стоит. Наговоритесь еще. — Простите, — глухо попросила я и виновато пожала плечами. — Конечно-конечно, отдыхайте, Марина Владимировна. Я не прощаюсь. Мы с вами обязательно побеседуем, и не раз. Я интересный собеседник, Марина Владимировна. Очень интересный. Двери лифта закрылись за говорливым нейрохирургом, и мы с Зименской облегченно вздохнули. Обе. Сочувственно оглядев меня с головы до ног, она заявила: — Говорить с тобой бесполезно. Но ты хоть понимаешь, что сотворила чудо? Придешь в себя — немедленно позвони отцу в Америку. Он с ума сойдет от гордости за тебя! Я вызвала вторую смену, так что смело можешь вздремнуть пару часов. Я уже было направилась в ординаторскую, когда Зима неожиданно вспомнила: — Подожди, Мариш. Я вытащила людей после ночной. Пользуясь затишьем, там отсыпается бригада Соловьева. Ох и костерили же они Брагина! Знаешь что, иди-ка ты в мой кабинет. — Что? — переспросила я, думая, что ослышалась. — В мой кабинет. Я там все равно ближайшие три часа не появлюсь. Так что диван в полном твоем распоряжении. — Ну я даже не знаю… Спасибо, конечно… Но мне очень неловко. — Поманерничала и хватит. Я не каждому это предлагаю. Мы с тобой все-таки не чужие люди. Так что иди и ложись. В шкафу на верхней полке подушка и плед. На телефонные звонки, естественно, не отвечай. Отдыхай. Сказать, что я обалдела, это не сказать ничего! Но усталость и ломота в теле заглушили любые разумные доводы против поступившего предложения, а слова диван-подушка-плед прозвучали магическим призывом. Я почти не помню, как дошла до кабинета, как доставала спальные принадлежности. Едва коснувшись подушки, я провалилась в блаженный сон. Пробуждение было более чем интересным… Но об этом завтра.