Русский вальс

— Наконец-то! — воскликнул Брагин. — Ну и что от тебя было нужно отважному джигиту Бекаури? Вроде операцией он остался доволен. Тогда почему у тебя такой неважный вид? Что он там наговорил? За этими вопросами легко угадывалось желание скрыть беспокойство. А как иначе было объяснить учащенное дыхание и крошечные бисеринки пота на его лысой голове? Ну что же, он прав: ирония может скрыть многое. Мне что ли попробовать? — Какой ты, Брагин, любопытный. Вы все там в кабинете создали мне такую рекламу, что наш самый большой начальник никак не мог решить: орден ли на мою грудь водрузить или медаль повесить. В карих глазах вспыхнули искры, раздался приглушенный смешок — Брагин сразу же включился в мою игру и шутливо возмутился: — Ну, это он напрасно! Теряет былую хватку наш старина Бекаури. Зачем дополнительно украшать то, что и так является почти совершенством? Лукавый взгляд быстро скользнул по моему лицу, едва коснулся шеи и тут же спустился к глубокому вырезу на блузке, более чем красноречиво демонстрируя место, которое он таковым считает. Мне ничего не оставалось, как разыграть оскорбленную добродетель. — Олег Михайлович, оставьте, пожалуйста, ваши неуместные шуточки! Он опередил меня на пару шагов, уверенно распахнул дверь в рентгеновский кабинет и приглашающе кивнул. Видимо, лицо в этот момент предательски отражало мою внутреннюю дрожь. Ноги же словно налились свинцом и не желали перемещать свою хозяйку в загадочную комнату, в которой привычно царил полумрак. Словно настроившись со мной на одну волну, Брагин, казалось, отлично понимал все тонкости моего состояния. — Я и не думал шутить, Марина Владимировна. Неужели такой комплимент способен рассердить женщину? Тебе правда не понравилось, что я назвал почти совершенством твою … Пришлось прервать его на полуслове: — Нет, Брагин, я ничего против комплиментов не имею. Скажем так: мне не понравилось слово «почти». Шутка явно удалась. Об этом свидетельствовали и взметнувшиеся от удивления едва заметные Брагинские брови, и легкое замешательство с ответом. Убедившись, что в кабинете мы остались вдвоем и ни с кем посторонним объясняться не придется, я направилась к громоздкому аппарату. Помогая мне улечься и устроиться поудобней, Брагин как бы между делом поинтересовался: — Ты клаустрофобией случайно не страдаешь? — Не верю собственным ушам! Неужели нашелся хоть один факт из моего туманного прошлого, который был бы тебе неизвестен? — Я и сам удивляюсь этому, но оказалось, что есть. Ну так как? Кричать и бесноваться в бублике не будешь? — Стопроцентной гарантии я тебе, конечно, дать не могу, потому как кататься на таком веселом атракционе мне еще в жизни не доводилось. Ладно, иди уже за монитор, и давай поскорей с этим покончим. Но уходить Брагин не спешил. Напротив, он сделал пару шагов вперед и застыл перед моим вынужденным лежбищем. — Марин, у тебя голос дрожит. — Широкая ладонь потянулась и в мгновение ока осуществила профессиональный захват моего запястья. По инерции я предприняла была слабую попытку сопротивления, но он громко шикнул и замер, подсчитывая удары, затем недовольно качнул головой: — Вот и пульс у тебя сумасшедший. Ох, Брагин! Пульс сумасшедший… Голос у меня дрожит… Если бы только голос! И как только наши пациенты выдерживают это испытание? Я сама, бессчетное количество раз сидевшая за монитором, никогда особо не задумывалась, каково всем этим перепуганным мужчинам и женщинам, отправляющимся в недра этого медицинского монстра в ожидании, возможно, самого главного в своей жизни вердикта? Совсем как я сейчас. А тем временем руки наши загадочным образом переплелись. То ли он, закончив с пульсом, скользнул ниже и захватил в плен мои пальцы, то ли они сами, безвольные и подрагивающие, обратились за поддержкой… Образовавшийся замок никто из нас почему-то не спешил размыкать. Большой палец Брагина успокаивающе поглаживал мой — у самого основания. Его губы что-то шептали, но мое сознание оказалось способным выхватить лишь то, что сейчас было необходимо как воздух: «Все будет хорошо!» Я твердила это себе, как мантру, когда мои пальцы первыми вырвались на свободу. Все будет хорошо! Я твердила это, когда Брагин закрывал дверь. Когда уселся у монитора. Когда, отправляя меня в путь, по-гагарински прокричал: «Поехали!» Все будет хорошо! Я твердила это, когда поверхность подо мной наконец-то пришла в движение и потащила свою очередную пациентку на судьбоносное испытание. Все будет хорошо! Я твердила это и тогда, когда вновь услышала голос Брагина — на этот раз уже в динамике — и, следуя его совету, прикрыла глаза и замерла. Все будет хорошо!

* * * * *

Брагин едва успел отключить микрофон, как дверь кабинета распахнулась и на пороге нарисовался Шейнман. — Ну, чего ты мне названиваешь как оголтелый? — недовольно пробурчал он, усаживаясь рядышком. — Кто там у тебя? Что за персона? Ты же у нас вроде на VIP обслуживание не падкий. Ты же у нас образец бескорыстия. Родственник что ли чей? Допрашивая Брагина, Шейнман отметил про себя, что прозвучавшие вопросы вызвали скорее досаду, чем желание поделиться информацией. Брагин безотрывно пялился в монитор и, не повернув головы, напомнил: — Юр, мы же договаривались о звонке. — Договаривались — это верно. О звонке, Брагин. А не о шести звонках за пять минут. Ну ладно, чего тут? Показывай. — Посмотри эту голову. Очень внимательно посмотри. Как друга тебя прошу. — Даже так? Ну ты даешь, Брагин. Нечасто от тебя можно такое услышать. Давай взглянем на эту загадочную голову. Нахмурившись, Шейнман почти не мигая уставился в монитор. Взгляд Брагина тревожно метался между пульсирующим изображением на экране и привычно сосредоточенным лицом друга. Но вот Шейнман недовольно поджал губы, тяжело вздохнул и, оторвавшись от экрана, откинулся на спинку компьютерного кресла. Пару раз качнувшись, он резко развернулся в сторону Брагина и, непонятно чему усмехнувшись, поинтересовался: — Ну, и на что, по-твоему, здесь стоит смотреть? Я думал, случай какой-то интересный. Да не просто интересный, а судя по количеству полученных звонков, исключительный должен быть случай. А все оказалось настолько очевидно, что я здесь совершенно не нужен. Обрадуй своего пациента тем, что у него отличная голова. Я бы даже сказал, что самая лучшая из всех виденных мной за последнее время. Не знаю, чиста ли она в помыслах, но по медицинским показаниям — чиста, как стеклышко. Брагин облегченно вздохнул, улыбнулся, зачем-то покачал головой и вдруг подозрительно покосился на Шейнмана: — А ты уверен? — Брагин, ты пьян что ли или не спал давно? Не верит он… Мне что, на священной книге поклясться или для убедительности кусок линолеума съесть? — Линолеума-то зачем? — изумленно переспросил Брагин. — Ну как же! Обычно дающие слово для пущей убедительности землю едят. За неимением земли, думаю, можно воспользоваться подручным напольным покрытием. Или все-таки без клятв обойдемся? Ладно, Брагин, кончай дурака валять. Прочитать этот снимок мог бы и самый захудалый интерн. Зачем ты меня-то вытащил? Молчишь? Какой-то ты неразговорчивый сегодня. Ну да черт с тобой. Кстати, как долго еще твой VIP клиент будет мучиться от неизвестности? Уже вытащи его оттуда и сообщи приятную новость. Почему-то ты не спешишь. Подозрительно все это. — Юр, спасибо тебе за помощь. Я твой должник. Но пациент в аппаратной — натура нервная и впечатлительная. Дальше я и сам справлюсь. Без обид, ладно? Шейнман осуждающе покачал головой и выразительно закатил глаза: — Брагин! Ты просто неисправим! Ну так бы сразу и сказал, что у тебя там баба, а то разыграл тут целое представление: «Как друга тебя прошу». — Ну так я и просил как друга. — Э, нет! Правильней было бы сказать: как охотник — охотника. Мне остается только радоваться, что свою дичь мы выслеживаем в разных угодьях. Если честно, я бы охотно взглянул, что за лань ты заарканил, но так уж и быть… — Шейнман, ты обалдел что ли? Я же ясно сказал: хочу помочь одной коллеге. А коллеги наши, как известно, огласки не любят. Вот и вся интрига. А тебе уже повсюду лани да газели мерещатся. Ты давай это, с охотой-то своей завязывай. Не ровен час, отморозишь себе… что-нибудь нужное. Иди уже, снайпер! Мы закончили, — объявил в микрофон Брагин и быстро направился к завершившему свою работу томографу. Вслед ему неслась хорошо знакомая песня, фальшиво исполняемая удаляющимся Шейнманом: Я помню, давно, учили меня отец мой и мать: Лечить — так лечить! Любить — так любить! Гулять — так гулять! Стрелять — так стрелять! Тот уже было почти шагнул за порог, когда услышал в аппаратной женский голос, показавшийся ему знакомым. Юрий Михайлович был по природе своей человеком любознательным, а посему решил совсем ненадолго задержаться, исключительно, чтобы мельком взглянуть на брагинскую пациентку и, извинившись, тут же ретироваться. Велико же было его изумление, когда из аппаратной показалась не кто иная, как Марина Владимировна Нарочинская.

* * * * *

Лицо Брагина было непроницаемым. На мое наигранно беззаботное «ну, что там?» он ничего не ответил. Помог подняться и кивнул головой в сторону кабинета рентгенологов: — Лучше будет, если ты сама все увидишь. Оптимистичное начало! Не правда ли? Видимо, на экране меня поджидает сюрприз. Как оказалось, сюрприз и правда поджидал, но еще на подступах к экрану. У входа в кабинет стоял Юрий Михайлович Шейнман и изумленно таращился на меня. — Марина Владимировна? А вы здесь какими судьбами? Ответить мне не удалось — Брагин опередил. Довольно язвительным тоном он поинтересовался: — А вы, Юрий Михайлович? Что вы забыли здесь в столь поздний час? Мне это показалось, или в его тоне и правда сквозил необъяснимый сарказм? В итоге вопрос прозвучал как издевка. Интересно почему? А виноватый взгляд Шейнмана чем можно объяснить? Что тут вообще происходит? — Да я… забыл здесь на столе кое-что… важное. Вот и вернулся. — И что же? — еще более язвительно уточнил Брагин. Взгляд Шейнмана лихорадочно метался по длинному столу, на котором в этот день царил удивительный и совершенно ему не свойственный порядок. Наконец он наткнулся на спасительную синюю папку, лежащую прямо передо мной. — Вот она! — обрадованно воскликнул Шейнман. — А я все думал, где ее забыл? Мне отчет писать, а важнейшие данные пропали. Я взяла в руки папку и уже было собралась протянуть ее своему забывчивому коллеге, когда внезапно прочитала на ее широком белом стикере — «Гинекология». Брагин, стоящий у меня за спиной, видимо, тоже успел ознакомиться с надписью. Он легко выхватил папку у меня из-под носа, повернул так, чтобы Шейнман мог прочесть нужное слово, и, протягивая ее, уже откровенно потешался: — Да вы, Юрий Михайлович, как я погляжу, на все руки мастер. Шейнман зажмурился на мгновение, глухо рассмеялся и, признавая поражение, поднял обе руки. — Ну ладно, поймали старину Шейнмана с поличным. Признаюсь, что явился сюда… Узнать о причине явления Шейнмана в рентгеновский кабинет после честно отработанной в поте лица смены нам помешала запыхавшаяся от быстрого бега медсестра. Она беспардонно ввалилась в кабинет и, почти не обращая внимания на присутствующих, уставилась на злополучную синюю папку. Ее узкие глазки заблестели, а потом раздался восторженный крик: — Вот она! Извините. Зашла в перерыв поболтать с Наташкой и забыла про папку. Через час хватилась, а где именно забыла, никак не вспомню. Все лаборатории избегала, все кабинеты обсмотрела — как свозь землю провалилась. Тут-то и вспомнила, что с Наташкой кофе пила. — Вы в следующий раз поосторожнее с документами, — назидательно посоветовал Брагин, протягивая забывчивой медсестре папку. — Так там не документы, — хихикнула она в ответ, — это я результаты анализов из лаборатории забирала. Да они не срочные. Спасибочки вам. Девушка выпорхнула из кабинета, в котором на несколько мгновений повисло неловкое молчание. Я к тому моменту уже догадалась, что делал здесь Шейнман и кто его сюда затащил. Ай да Брагин! — Давайте закончим это ненужное притворство, Юрий Михайлович. Вас ведь Брагин сюда зазвал, правда? Ну, хватит выгораживать друга. Я же не дура. Что, все настолько плохо? — А вы не хотите сами сесть к экрану, Марина Владимировна? — спросил Брагин. — А вы как думаете, Олег Михайлович? — сердито поинтересовалась я и, стараясь игнорировать вновь зарождающееся волнение, опустилась в кресло и буквально заставила себя взглянуть на монитор. Увиденное настолько ошеломило, что я даже несколько раз потрясла головой, чтобы удостовериться в реальности полученных снимков. Затем развернулась на кресле к Брагину и Шейнману. Оба понимающе улыбались. — Ну, и как вам увиденный фильм? А, Марина Владимировна? — поинтересовался Шейнман. — Лучше не бывает, — искренне созналась я. — Стало намного легче. Намного легче… Если бы только эта улыбчивая парочка могла знать, какой груз в одночасье свалился с меня. Как много гадостей я успела нафантазировать до этого злополучного обследования. Какая же я была дура! — Брагин вот тоже ничего не увидел. Решил удостовериться. Поэтому я здесь. Вы уж не сердитесь, Марина Владимировна, а тайны я хранить умею. Только скажите, что привело вас в этот кабинет? Почувствовали какие-то изменения, боли? Проблемы со зрением? Что не так? Давайте начистоту. Буду искренне рад вам помочь. — Спасибо, Юрий Михайлович. Я это обязательно учту. К счастью, ничего из перечисленного вами, меня не беспокоит. Это был профилактический осмотр. Я не буду сейчас вдаваться в подробности, но по материнской линии у меня неважная наследственность. Поэтому время от времени приходится обращаться за помощью к коллегам. Сказанное мною было недалеко от правды, поэтому угрызений совести я не чувствовала. — Вы молодец, Марина Владимировна, — восхищенно признался Шейнман. — Вот если бы все так дисциплинированно относились к профилактическим осмотрам, насколько меньше работы бы у нас с вами было. Не правда ли? — Возможно, — уклончиво ответила я. — Ктати, так закрутилась сегодня, что совершенно забыла поблагодарить вас, Юрий Михайлович, за подаренный букет. Неожиданный и очень приятный сюрприз. Огромное вас спасибо. — Я был просто счастлив подарить его такой очаровательной женщине, которая еще оказалась и талантливейшим хирургом. Вам понравился букет? — Очень красивый. И душистый… очень. Еще раз спасибо. — Ваше спасибо я, пожалуй, разделю с Брагиным. Не удивляйтесь, Марина Владимировна. Дело в том, что если бы не он, я бы и не догадался купить вам этот букет. Обычно я дарю розы, герберы, тюльпаны. А вот вашего вкуса не знаю, решил поинтересоваться у коллег. Думаю, в Первой хирургии столько мужиков. Наверняка уже не раз дарили букеты единственной представительнице прекрасного пола. Брагин-то мне и рассказал по-дружески про вашу страсть к лилиям. Сам бы я ни за что не догадался. — Значит, Брагин… — эхом повторила я, посылая убийственный взгляд в сторону главного виновника произошедшего недоразумения. — Спасибо, Юрий Михайлович. И советчика вашего я непременно отблагодарю. Как он того заслуживает. — И это только начало, Марина Владимировна. Я постараюсь, чтобы белые лилии появлялись ваших вазах регулярно. Пользуясь случаем, хочу пригласить вас в мое отделение проведать Романа. Шепну вам по секрету, что его родители жаждут лицезреть спасительницу их сына. Да и мне необходимо обсудить с вами серию последующих операций. Я надеюсь на самое тесное сотрудничество с вами во всем, что касается этого пациента. Да и не только его. Нагловато-лукавый взгляд Шейнмана пришелся мне не по вкусу. Но такие взгляды в моей жизни не новость, а потому пришлось обучиться искусству ставить их обладателей на место. — Ну, Юрий Михайлович, вы явно переоцениваете мою роль. Позволю себе напомнить вам, что в операционной я была не одна. Это наша общая победа. Но в одном вы правы: плохо, что я не нашла времени и не посмотрела на мальчика. Обещаю, что обязательно зайду сегодня к нашему пациенту, только чуть позже. Перед этим мне необходимо поговорить с Олегом Михайловичем. — Понял! — кивнул Шейнман. — Удаляюсь. С большим нетерпением буду ждать вас, Марина Владимировна, у себя в отделении и самолично провожу к мальчику. Ну бывай, Брагин. — Тебе тоже не кашлять, Шейнман. И спасибо за консультацию.

* * * * *

Свой диалог с Брагиным я начала требовательным взглядом. Выражение его лица менялось с такой удивительной скоростью, что даже очень толковый физиономист был бы озадачен причудливым калейдоскопом из различных улыбок, выражений глаз, замысловатого движения бровей и то появляющихся, то исчезающих ямочек на щеках. Но меня такой мимический парад не смутил. — Олег Михайлович, вы ничего не хотите мне объяснить? — Все зависит от того, какого именно объяснения ты от меня ждешь. Появившаяся на его лице невозмутимость просто поражала. — Если не возражаете, давайте начнем с лилий. — Возражаю, Марина Владимировна. Лилиями мы, пожалуй, закончим. Я все объясню. Правда. А сейчас перестань смотреть на меня букой и лучше скажи: ты хоть немного успокоилась? — С тобой успокоишься, как же! — тяжело вздохнула я. — Шейнмана-то зачем сюда притащил? Еще бы консилиум собрал! — Будь моя воля, и собрал бы, — настырно заявил Брагин, глядя на меня почти вызывающе. — Если бы так не верил старине Шейнману. А он у нас, Марина Владимировна, один целого консилиума стоит. Ну не смотри ты на меня так! Можешь не верить, но это обследование… короче, нам обоим нужно было знать наверняка. А истину можно установить, лишь руководствуясь объективным взглядом незаинтересованного человека. Мы же оба с тобой были далеко не в лучшей форме. — Поэтому появился третейский судья? Допустим, ты прав. Но меня-то почему заранее в известность не поставил? Только представь, каково мне было — выйти и увидеть Шейнмана. — Марин, да ты и так еле держалась, и лишние волнения были ни к чему. Просто я разработал стратегию: ты не должна была узнать об участии в этом деле Шейнмана, а Шейнман, соответственно, не должен был увидеть тебя. — Даже так! Любопытно! Ну вот что я скажу, Брагин: хреновый ты стратег! — Даже спорить не буду. Грубо, но справедливо — получилось не очень. Уж прости. Но помыслы мои были чисты. — Только это и радует, — вздохнула я, — ибо в расследовании причин своей загадочной амнезии я не продвинулась ни на шаг. Стою, как витязь на распутье. Брагин от возмущения даже присвистнул: — Неблагодарная ты женщина! Мы за короткий промежуток времени почти полностью исключили проблемы физиологические. А это что значит?! — Что? — Что заглянуть нужно в сферы высшего порядка — эмоциональные, психологические. Есть у меня на примете один человек, который мог бы нас с тобой по этим проблемам проконсультировать. — Нас с тобой? Не думаю. Это моя проблема, Олег. Я очень благодарна за помощь, но с тебя довольно. Я сама разберусь. Я поднялась с кресла, но Брагин не позволил мне уйти: настойчиво, но мягко вернул на место. — Подожди. Ты не права, Марин. Подумай сама: каким-то загадочным образом ты забыла лишь то, что касается моей особы. Согласись, я тоже имею право знать, что случилось. Не гони меня: я тебе еще пригожусь. — Ох, Брагин, — вздохнула я, — прям какая-то русская народная сказка. Пригодится он мне. Хотя, может быть ты и прав: как говорится, на безрыбье… Оставайся. — Н-да… от такого заманчивого предложения просто невозможно отказаться, — ухмыльнулся Брагин. — Хотя я бы и так остался. А теперь самое время вернуться к моему предложению. Он сел на гладкую столешницу прямо передо мной. — Какому предложению? — обреченно поинтересовалась я. — Ну, насчет консультации специалиста. У нас работает Татьяна Жулина. Поверь, она прекрасный психиатр. На минуту показалось, что от возмущения у меня свело нижнюю челюсть. Я с трудом переспросила: — Психиатр?! Ну знаешь… — Наконец усилием воли вернув себе способность изъясняться, я вскочила с кресла и гневно воззрилась на Брагина: — Стоит ли так мелочиться, Олег Михайлович? Может, сразу в Кащенко меня отвезешь? Брагин в свою очередь решительно поднялся со стола, чтобы преградить мне путь. Таким образом мы совершенно неожиданно оказались стоящими друг к другу очень близко. — Глазищи-то как горят, — хрипло прошептал он, — хоть прикуривай! Мне очень не нравилась вся эта ситуация, но хотелось проверить, на что он способен дальше. А Брагин почему-то смотрел на меня очень грустно. — Маринка, — неожиданно ласково позвал он. — Скажи мне, что случилось с той солнечной девушкой, которую я когда-то знал? Ты когда столько колючек успела отрастить? Ничего себе, вопрос! Что называется, не в бровь, а в глаз. И как на него ответить? Для этого пришлось бы поведать многое. А это в мои ближайшие планы не входило. Но как бы то ни было, его вопрос-упрек несколько охладил мой воинственный пыл. — Хорошо, что ты их заметил. Со мной, Брагин, лучше держать дистанцию. Чтобы ненароком не наколоться. Грустно поджав губы, он несколько раз кивнул и задумчиво повторил: — Держать дистанцию… Ничего не меняется? Да, Марин? Ну что же… мне это знакомо. Мы это уже проходили. Правда тогда в твоем взгляде не было колючек. А твои волосы… твои волосы, Марина, были длинными и очень-очень мягкими. Хрипотца в его голосе почему-то очень волновала. Волосы… Мои длинные мягкие волосы… Предмет маминой и бабушкиной гордости… Повод постоянных отцовских комплиментов… Неизменная тема для охов, ахов и добрых шуток обоих Дмитричей. Непревзойденный способ успокоить и занять Катю… Я резко тряхнула головой, желая избавиться от наваждения, вызванного дорогими воспоминаниями. Брагин же зря времени не терял — едва коснувшись моих волос, он, безвинно хлопая глазами в ответ на мой пронзительный взгляд, объяснил: — Я сделал это исключительно в ознакомительных целях. — В тот же миг, слегка наклонившись, он прошептал: — Все такие же мягкие. Зачем ты их отрезала, Маринка? Я больше не могу слышать его вопросы. Они загадочным крючком достают из прошлого картину за картиной. Ни на одной из них по-прежнему его нет. Но от них очень тревожно на душе. И с каждым новым вопросом тревога лишь растет. — Довольно, Олег, — попросила я. — Вопросов, воспоминаний, намеков — всего довольно. Если я соглашусь проконсультироваться у твоего чудо-психиатра, ты оставишь меня в покое? — Слово бой-скаута! — смешно отсалютовал Брагин, а потом серьезно добавил: — Нет. Я оставлю тебя в покое лишь когда мы все выясним, а память восстановится. Конечно, в том лишь случае, если в тот момент ты сама этого захочешь. Ну вот мы и снова у опасной черты. — А у тебя имеются основания подозревать, что я этого не захочу? Ответом мне была хитрющая улыбка и характерное движение пальцев, имитирующее застегивание губ на молнию. — Так что нравится вам это, Марина Владимировна, или нет, но с сегодняшнего дня мы с вами напарники в загадочном расследовании некоей аномалии. Нам пора. Восходящую звезду нейрохирургии нашего отделения ждет прооперированный ею пациент, ритуальные танцы счастливых родственников и назойливый заведующий нейрохирургического отделения. Я же, с вашего позволения, Марина Владимировна, или без оного отправляюсь на переговоры в отделение психиатрии. И, пожалуйста, не волнуйтесь: высокий уровень обслуживания и конфиденциальность гарантирую. — Ох, Брагин, ну и болтун же ты! — устало отозвалась я и, хитро прищурившись, напомнила: — Лилии. Ты обещал объяснить. Ну и шуточки у тебя, однако. Если бы я ожидала увидеть на лице Брагина виноватое выражение, то меня постигло бы полное разочарование. Он не только не чувствовал неловкость — напротив, мой вопрос доставил ему удовольствие. — А никто и не шутил. Хоть ты здесь уже и провела полмесяца, но нравы Склифа еще не постигла. И не спорь со мной — разве только какую-то их часть. Причем, весьма незначительную часть. А здесь, как в джунглях, нужно держать ухо востро, а нос — по ветру! — А иначе что? — решила уточнить я, недоверчиво улыбаясь. — А иначе столь безобидную и столь грациозную лань ожидает незавидная участь. Брагин трагически наморщил лоб и состроил пугающую гримасу. — Значит, лань? — с усмешкой переспросила я. — Так ты меня видишь? — Не совсем. Я сказал «грациозная лань». Вот так я тебя вижу. Я нервно рассмеялась и напомнила: — Ты забыл про шипы. — Забудешь про них, как же! — пробурчал Брагин. — Но для бывалых хищников шипы — не проблема. Они из таких надежных раковин умудрялись доставать трепетных моллюсков, что невольно начинаешь верить в чудеса. — Жуткие вещи рассказываешь ты, Брагин. Вот ходила я по длинным коридорам Склифа и ничего не боялась. А теперь и от собственной тени шарахаться буду. А лилии-то здесь при чем? Подожди, я пофантазирую: их убийственный запах разгонит всех потенциально опасных охотников за грациозными ланями. Так? — Не совсем так. Этот запах удержит тебя по крайней мере от одного — возможно, самого опасного. И как на грех, любителя именно грациозных блондинок. А уж если они хоть немного обременены интеллектом… Не понимаешь или делаешь вид, что не понимаешь? Ну ладно, объясню подробнее. Вот скажи мне, Марина Владимировна, известно ли тебе, как ведут себя впоследствии птицы, которых угораздило по молодости и по незнанию схватить в полете осу или пчелу? Вся эта ситуация с джунглями и спасительными лилиями начала меня забавлять. На вопрос Брагина я вынуждена была лишь пожать плечами. — Я так и думал, — вздохнул стоящий передо мной орнитолог-любитель. — Так вот, страдания, которые они испытывали от ос и пчел, остаются в их памяти до конца, и уже никогда они не польстятся в полете на что-либо, окрашенное в желто-черную полоску. Так вот лилии от Шейнмана — это твои пчелы-осы. Не понимаешь? А ну-ка, закрой глаза. Да не сопротивляйся ты, ежик! Просто закрой. Я тебя не съем. Вот так, отлично. Теперь представь лицо Шейнмана, а в его руках — такой большой… Ну дальше я описывать не буду. Судя по твоему скривившемуся носу, ты представила нужный букет. Так вот, как у птиц вид черно-желтых полосок вызывает память о боли, так и у тебя Шейнман отныне будет ассоциироваться с запахом лилий. Общаться ты, конечно, с ним сможешь без проблем. Но не долго. А уж о большем ему и мечтать не придется — ты через этот аромат никогда не переступишь. Изумление от услышанного было столь велико, что я даже не сразу смогла подобрать слова. Я лишь смотрела на него, вытаращив глаза, и время от времени нервно качала головой. — Даже не знаю, что сказать, — растерянно призналась я наконец. — Да, собственно, по какому праву… — Поверь, такое право у меня есть, — загадочно ответил Брагин, но при этом смотрел на меня очень серьезно. Понятно было, что объяснять он мне ничего не будет. Теперь большая часть моих вопросов заканчивалась различными вариантами одного и того же ответа: «Потом сама все вспомнишь». — Сказать тебе всего я не могу, но пусть это будет право человека, желающего тебе добра и знающего все нравы и обычаи здешних аборигенов. Устроит тебя такой ответ? Ну хотя бы на первое время? — Отчасти. А что этот Шейнман действительно такой уж ловелас? Просто по виду и не скажешь. Да и не мальчик уже… — Нет, в его случае все гораздо сложнее. Конечно, он не ловелас. Беда в том, что он себя таковым считает. Ну и с определенными женщинами (а я их тебе уже описал) ведет себя соответственно. Мое дело было тебя предупредить. Шейнман — человек неглупый, и неприятие своей особы (а именно на это я и рассчитывал в твоем случае) почувствует сразу. Вот почему я дал Юрию Михайловичу дельный совет, а ты получила в подарок лилии. — Слушай, Брагин… — Охотно, Марина Владимировна. Но позже. — Он кивнул на часы, висящие у входа. — Рабочий день заканчивается, а мне нужно еще перехватить нашего психиатра и договориться с ней о консультации. Да и тебя в нейрохирургии явно заждались. Пошли в лифт. Так и быть, провожу тебя до царства лилейного короля.