Русский вальс

Из нейрохирургического царства Шейнмана я выбралась полчаса спустя. Вряд ли визит закончился бы так быстро, если его более чем гостеприимного владыку не вызвали бы на операцию. По слухам, увечье, требующее немедленного хирургического вмешательства, сложным не считалось, чего не скажешь о получившем его пациенте. То была личность, широко известная в узких кругах, и, как следствие, высокомерная и истеричная. Явление таких клиентов всегда вело к неизбежному — все лучшие умы и умелые руки неотложного отделения Склифа срочно созывались на помощь. Таким образом, Шейнман и Брагин оказались в операционной, а я, вдоволь наобщавшись с перепуганными и уставшими родителями мальчика — уклончиво рассказав им о возможных перспективах и честно предупредив о коварных осложнениях, — оказалась в гордом одиночестве. Помню, ожидая лифт, еще невольно посетовала, что из-за экстренного вызова о результатах договора Брагина с его знакомым психиатром я ничего не узнаю до завтрашнего дня. В ординаторской, уютно устроившись в кресле, дремала отчего-то сильно взлохмаченная Ленка. Как выяснилось пару минут спустя, она дожидалась меня уже битый час. И то, что аппетитно пахло в ее пакете, тоже было для меня. Лишь откусив солидный кусок от фирменного пирога Ленкиной мамы, я поняла, насколько была голодна. Брагинский кофе и травяной нектар, выпитый у Бекаури, позволили продержаться какое-то время, но испытание в рентгенкабинете и беседа с родителями пациента вытянули из меня остатки сил. Толком и не помню, с чем был пирог. Как не помню всего, что наговорила мне Ленка, жалуясь на нецелесообразное использование главврачом столь незаменимой медицинской сестры не в стерильной операционной, а в разборе пыльной подсобки. Доедая пирог, я пообещала поговорить с Зимой и таким образом спасти своего незаменимого ассистента. Легкая трапеза пошла на пользу. Переодеваясь, мы с Ленкой оживленно болтали, вспоминая утреннюю операцию. Из всего, сказанного ею, я поняла, что полк почитателей брагинских действий и слов сегодня пополнился новобранцем в лице моей операционной сестры. Мы вместе вышли из ординаторской. Я хотела попрощаться с Ниной, но заметила, что та о чем-то оживленно беседует с незнакомой женщиной. Мы с Леной одновременно кивнули, направляясь к выходу, когда услышали Нинино восклицание: — Да вот же она! Марина Владимировна, подождите, пожалуйста. Вас уже заждались. Пришлось вернуться. Ленка, растерянно пожав плечами, сообщила, что мешать не хочет и доберется до дома сама. Возражать ей я не стала. Собеседницей Нины была очень интересная женщина, на первый взгляд, моя ровесница. Природа славно потрудилась, создавая ее облик. Это была эффектная женщина, и все в ней было красиво: и каскад темных волнистых волос, и необыкновенно выразительные карие глаза, обрамленные пушистыми ресницами. Но, несомненно, главным ее достоинством была улыбка — настолько обезоруживающе-искренняя, что игнорировать ее и не ответить было бы кощунством. И я ответила. — Значит, вот она какая, главная виновница сегодняшнего переполоха?! — поинтересовалась незнакомка. Я пожала плечами в ответ, не преминув отметить, что и голос у нее очень красивый — чуть низковатый для женщины, но мягкий, с бархатными нотками и запоминающимся тембром. — Переполох, говорите? — иронично переспросила я. — Но в тот момент в операционной работала целая бригада. Так что лавры единственной возмутительницы спокойствия приписывают мне незаслуженно. Вы действительно ждали меня? — Вас, Марина Владимировна. Позвольте представиться: Жулина Татьяна Ивановна. — Наши взгляды встретились и, убедившись, что названное имя я слышу не впервые, она продолжила, теперь уже стараясь главным образом для внимательно наблюдающей за нами Нины. — Олег Михайлович сказал, что у вас есть ко мне вопросы по поводу… одной пациентки. Проницательный взгляд Нины обычно работал не хуже первоклассного рентгена, но на этот раз простейшая отмазка, выданная психиатром, не вызвала ни малейшего подозрения. Мне же оставалось лишь немного подыграть. — Совершенно верно, Татьяна Ивановна. Спасибо, что нашли для меня время и дождались. Буду вам очень признательна за консультацию. Нина, добродушно улыбаясь обеим, уже изготовилась послушать нашу беседу. Увы, ее ожидало горькое разочарование. — Вечер сегодня прекрасный, — как бы между прочим заметила Татьяна. — Марина Владимировна, а не совместить ли нам полезное с приятным? Предлагаю немного прогуляться и обсудить проблемы вашей пациентки. На лице Нины отразилось глубокое разочарование. Очень не хотелось ее расстраивать, но и мне пришлось внести в этот процесс свою лепту: — Замечательная идея! Освежиться мне точно не помешает. — Не вздумайте выйти здесь! — предупредила Нина. — Зима час назад разогнала всех журналистов. Но пара самых назойливых желторотиков окопалась в кустах гортензии. Они стерегут вас, Марина Владимировна. — Пара желторотиков? — Так мы называем писак из желтой прессы, — проинформировала меня Татьяна. — А с ними лучше не связываться: все переиначат, переврут — потом век не отмоешься. Поверьте, Марина Владимировна, нам лучше воспользоваться другим выходом. Спасибо, Нинуль, и до завтра. По дороге к запасному выходу мы обе какое-то время испытывали вполне объяснимую неловкость. Но вот тяжелая дверь неохотно открылась и тут же захлопнулась за нашими спинами, таким образом продолжив свою неизменную вахту и охраняя покой страждущих и врачующих под сводами старой московской обители. А мы в одночасье оказались в мире, уже погрузившемся в таинство затяжного летнего заката. Воздух, щедро промытый дождем, был прохладен и свеж. Бесчисленные лужицы, как осколки разбитых зеркал, играли с оранжевыми бликами уходящего на покой солнца. Растерянно глядя на мокрые лавочки, Татьяна с сожалением констатировала: — Боюсь, что присесть нам с вами сегодня не удастся. А для первого общения это был бы самый подходящий вариант. Разве что прогуляемся до ближайшего кафе. — Татьяна Ивановна, там сложно уединиться, а проблема у меня, как вы догадываетесь, не для посторонних ушей. А что если мы посидим в моей машине? Такой вариант подойдет? — Отличная идея, и не помешает никто. Цвет мокрого асфальта моей машины сейчас полностью оправдывал свое название, практически сливаясь с новеньким дорожным покрытием. Вся в мурашках дождевых капель, новенькая Тойота встречала свою хозяйку немым укором. А вот сесть на свое привычное место мне не удалось. — Марина Владимировна, могу я попросить вас уступить водительское кресло? Я в машине все вам объясню. — Хорошо, — растерянно кивнула я, направляясь к переднему пассажирскому сидению. Когда обе устроились и немного развернулись друг к другу, я насмешливо спросила: — Боитесь, что психану и уеду? — Всякое бывало, Марина Владимировна, — уклончиво отозвалась Татьяна, —, но я почему-то уверена, что вы бы этого не сделали. А место ваше заняла, потому что мне удобней беседовать с человеком, когда он сидит по правую руку. Наверное, просто привычка. Теперь к делу. Насколько я поняла, инициатива этой встречи принадлежит отнюдь не вам. — Не мне, — кивнула я. — Ее идейный вдохновитель был экстренно вызван на помощь и сейчас оперирует. — Это даже к лучшему. Первоисточник всегда надежней любого пересказа. Не скрою, услышанное от Олега меня заинтересовало. И в профессиональном плане, и в человеческом. Подобные ситуации для нас — большая редкость. Конечно, не такая, как внутреннее обезглавливание для хирургов, но все-таки. С этого признания началась наша беседа. Началась трудно, я бы даже сказала, со скрипом. Но постепенно, видимо, с помощью каких-то профессиональных приемов и осторожных наводящих вопросов, Татьяна свела на нет мой откровенно нигилистический настрой. Я просто почувствовала не снисходительную вежливость, чем частенько грешат многие ее коллеги, а искренне желание разобраться в моей ситуации и помочь. Я и не заметила, как начала говорить. И уже отпала необходимость в каких-либо наводящих вопросах. Достаточно было лишь зрительного контакта, и все мои сомнения и страхи полезли наружу, словно подчиняясь какому-то неведомому зову колдовских Татьяниных глаз. Закончив, я откинулась на спинку сидения и приготовилась мужественно выслушать суровый приговор психиатра. Но ничего подобного не прозвучало. Не было ни длинного монолога, ни заумных терминов. Татьяна начала с того, что я больше всего хотела от нее услышать и ради чего согласилась на эту встречу. — Прежде всего хочу сказать, что со своей проблемой вы, Марина Владимировна, обратились к специалисту нужного профиля. Пусть вас это не пугает: ничего страшного в вашем рассказе я не услышала. Для объяснения подобной амнезии существует масса причин. В них-то нам и предстоит разобраться. От всего, не имеющего к вам отношения, будем избавляться, как от балласта, и постепенно нащупаем истинные причины произошедшей аномалии. А сейчас я буду вынуждена вас несколько озадачить. Уверена, рассказанное вами — это далеко не все, что загадочно исчезло из памяти. Подозреваю, что это лишь вершина айсберга. А вы, надеюсь, помните его закон: над водой возвышается лишь одна шестая часть ледяной горы. Я смотрела на Татьяну с плохо скрываемым испугом. — То есть вы хотите сказать, что забыт не конкретный человек, а какой-то значительный период моей жизни? — Совершенно верно, — подтвердила Татьяна. — И с этого момента вы должны спокойно, не форсируя события, постараться определить, какой период своей жизни вы помните смутно. Скорее всего из этого промежутка какое-то одно загадочное событие сработало, как детонатор, и блокировало прочие воспоминания. Обычно такая реакция бывает на пережитые трагедии. Но об этом мы поговорим в следующий раз. Все обнаруженные странности обязательно фиксируйте. Было бы идеально, если бы вы сейчас завели дневник. Понимаю, что жанр этот свою популярность потерял. А жаль. То ли дело раньше? Подобные записи в вашей ситуации могли бы очень помочь. Сердце пустилось вскачь. Дневник… Вот оно, решение! Как же я раньше об этом не подумала? Словно прочитав мои мысли, Татьяна предупредила: — А теперь самое главное. Марина Владимировна, очень важно, чтобы все забытое вы вспомнили сами. Не позволяйте никому рассказывать о событиях, ушедших из памяти. Не читайте писем, если такие сохранились. Желательно временно воздержаться даже от просмотра фотографий. Слушать себя, все подмечать — и обязательно фиксировать. Постарайтесь припомнить все свои увлечения, все, что вы умели: танцевать, музицировать, рисовать, вязать, вышивать… Не утеряны ли знакомые навыки? Вспомните о своих вкусовых пристрастиях, о любимых цветах, ароматах. Подумайте, все ли осталось прежним? Не раздражает ли то, что раньше нравилось? Ну и последнее, возможно, самое невероятное. Тем не менее, исключить этого совсем мы не можем: нужно выяснить у родных и близких, не было ли в вашей жизни обращений к психотерапевту, не подвергались ли вы гипнозу. Я понимаю, сейчас вам это кажется смешным — иной реакции я и не представляла. Но спросить все-таки придется. Чтобы раз и навсегда исключить подобную причину из наших поисков. Пожалуй, с этого мы и начнем. — Ну, если нужно, я, конечно, спрошу у отца, — удержаться от смеха было очень сложно. — Представляю его лицо в этот момент… Татьяна Ивановна, в целом задача мне ясна. Очевидно, что путь сложный, но вы задали вектор. А когда понимаешь, в каком направлении двигаться, уже не так страшно. Так что спасибо. Когда наша следующая встреча? — Даже так? А я хотела дать вам время на раздумье. В конечном итоге, я не единственный психиатр в Склифе и уж точно не самый опытный. Так что… — Татьяна Ивановна, все это понятно, я тоже такое иногда говорю своим пациентам. Лучше признайтесь: вы беретесь за меня? — А вы еще сомневаетесь, Марина Владимировна? Это очень интересный случай. Вот вам карточка с моими координатами. Пусть пройдет ночь. Такие решения лучше принимать утром. Жду вашего звонка. И при случае успокойте Брагина. По-моему, он волнуется даже больше вас. Всего хорошего, Марина Владимировна. Была рада знакомству. Я только успела кивнуть в ответ, как дверь машины захлопнулась. Предложение подвезти я озвучить просто не успела. Впрочем, как выяснилось несколько минут спустя, Татьяне это было совсем не нужно. Недалеко от моей машины притормозил шустрый Опель. Она быстро направилась к нему, но перед тем, как сесть, еще раз широко улыбнулась и махнула мне рукой. Белая машина увезла Татьяну в неизвестном направлении, а я по-прежнему сидела на пассажирском кресле, смотрела вдаль и буквально тонула в потоке мыслей — и о грядущем расследовании своего загадочного беспамятства, и о встрече с отцом, которому уже известно о сегодняшней операции, и о том, как сообщить ему новость о Бекаури, чтобы эта информация не привела к сильным переживаниям и, как следствие, к неминуемым осложнениям. Но самым удивительным было то, что вреди этого мощного потока разнообразных размышлений то и дело всплывало лицо Брагина. Ну уж нет! Общения с ним мне сегодня хватило! Даже с избытком! Только вот Провидение сегодня явно было не на моей стороне…

* * * * *

Брагин стремительно несся по Склифу в сторону запасного выхода, проклиная на ходу и нелепую операцию, проведенную более для подстраховки, нежели для пользы дела, и одуревшего от вседозволенности и безнаказанности пациента, и его гориллоподобных охранников, возомнивших, что им, как и шефу, тоже можно все. Да еще Нина, подтрунивая над Брагинской горячностью, никак не желала сообщать, в каком направлении удалились Татьяна с Мариной. Эта их встреча и знакомство, в силу объективных обстоятельств произошедшая без его участия, очень волновала Брагина. Как бы Маринка сгоряча не наломала дров! То, что без помощи психиатра не обойтись, было понятно сразу. Но привлекать кого-то постороннего в том случае, если Марина не доверится Жулиной, очень не хотелось. Во-первых, Брагин высоко ценил Татьяну как специалиста. Во-вторых, в силу своего влияния на нее, он не сомневался, что при желании всегда может быть в курсе их общения с Мариной. А он должен быть в курсе. Просто обязан — и точка. Брагин вылетел на улицу, остановился в нескольких метрах от запасного выхода и растерянно огляделся: ну и где их искать? После дождя стало значительно прохладней, и он мысленно порадовался, что так предусмотрительно облачился с утра в любимый свитер. А не подождать ли ему Марину возле ее машины? Куда бы они не удалились с Татьяной для беседы, вернется же она когда-нибудь к своему железному коню. Приняв решение, Брагин направился к заветной аллее, на которой любила парковаться Марина. Да-да, за прошедшие две недели он многое разузнал о ее привычках и предпочтениях. Вот она, новенькая темно-серая Тойота, старательно вымытая июльским дождем. И где же твоя хозяйка? По какой тропинке бродит она сейчас с психиатром и сменила ли гнев на милость? Стоп! Так вот же она. Сидит в гордом одиночестве. Почему-то на пассажирском кресле. Что она высматривает там, вдали? Неужели плачет? Это Нарочинская-то! И куда делась Татьяна? Что произошло между этими женщинами? Пару минут спустя он распахнул дверь темно-серой машины и по-хозяйски уселся на водительское место. Марина не протестовала — она вообще не произнесла ни звука. Взгляд ее по-прежнему был задумчив и устремлен в никуда. Где ты сейчас, Маринка? В какую даль унеслись твои мысли? — От тебя нигде не скроешься. Да, Брагин? Ну и голос… Держится из последних сил — это очень заметно. Но не плачет. Хоть в этом она постоянна. Брагин развернулся к Марине и, уже не таясь, всмотрелся в ее лицо. — А ты хотела скрыться? — Нееет, — задумчиво прозвучало в ответ. — Просто констатирую факт. Как прошла операция? — Дааа, какая это операция. Так, одно название. Ну, а у тебя какие новости? Поговорила со страшным психиатром? — Кончай издеваться, Брагин. У меня сейчас не то настроение. Наверное, нужно тебе сказать «спасибо» за Татьяну. Она оставила о себе очень приятное впечатление, да и наша с ней беседа была весьма продуктивной. — Не надо мне твоего «спасибо», — отмахнулся Брагин. — Я просто рад, что вы нашли общий язык. Марина, ты меня вообще слышишь? Может быть, хватит бездумно пялиться на дорогу. Рассказывай давай, о чем вы там договорились. Во всех подробностях, пожалуйста. Брагин откинулся на спинку сидения и требовательно уставился на Марину. Та, опять-таки из духа противоречия, даже успела подумать о противлении этому вопиющему факту насильственного выуживания из нее очень личной информации. Но ни на бунт, ни на банальное возмущение сил уже не осталось. Ладно, Брагин, твоя взяла.

* * * * *

Во время моего рассказа Брагин был очень серьезен, задавал много вопросов. Вначале это напрягало, но затем я поняла, что, благодаря им, на некоторые умозаключения и советы Татьяны удается взглянуть под другим углом. — И каков дальнейший план ваших совместных действий? — спросил он, когда рассказ подошел к концу. — Мы решили проверить на практике один постулат народной мудрости и выяснить, действительно ли утро мудренее вечера. Пока же я довольствовалась карточкой с указанием фамилии, имени, отчества и занимаемой должности рекомендованного тобой психиатра. Там еще имеется пара телефонов. Ах, да, чуть не забыла самое главное: Татьяна Ивановна заявила, что тоннель, в который я угодила, достаточно извилистый и темный для того, чтобы заинтересовать любого психиатра. И свет в конце него вроде как имеется. Собственно, это все. Что скажешь? Брагин, чего ты на меня так уставился? — Стараюсь привыкнуть к тебе нынешней. Все бы ничего, но эти твои шипы… Откуда они вообще… — А вот это тебя не касается, Брагин, — решительно оборвала я его. — Знаешь что? Я тебе все рассказала. Спасибо, что выслушал, что был со мной на КТ. Ты и правда сегодня очень помог, Олег. Но мне пора ехать домой и в одиночестве подумать над вопросами Татьяны. Здесь ты мне точно не поможешь. Никто не поможет. Теперь это только мое. Брагин смотрел на меня, вытаращив глаза. — Что значит, в одиночестве? В такой момент? Неужели твои родные не замечают ничего странного? Да они всегда чувствовали тебя так, что мы все просто изумлялись. Впору было поверить в мистику. Можешь считать меня параноиком, но что-то здесь не так, Марин. И я выясню, что именно. Давай мне ключи от машины — тебе сейчас за руль лучше не садиться. — Какие ключи, Брагин? Куда ты собрался меня везти? — У тебя никогда не было секретов от матери. Уверен, что о происходящем с тобой она не может не знать. И уж точно ей известны причины. Чем бы там Анна Сергеевна ни руководствовалась, скрывая от дочери правду, но мне она расскажет все. И объяснит причины произошедших с тобой перемен. Я не уйду из вашего дома, пока не разберусь в этой чертовщине. Я пыталась его остановить — короткими фразами, жестами. Но он, казалось, оглох и ослеп от возбуждения. — Давай ключи. Дрожащей рукой я покорно протянула их ему. Машина завелась сразу и плавно покатила по мокрому асфальту. А мое сердце, казалось, сейчас выскочит из груди. Во рту пересохло. Остановись, Олег. Пока не поздно, остановись! — Где она сейчас? Куда ехать, Марина? Что с тобой? Господи, да на тебе лица нет. Пожалуйста, успокойся. Я просто хочу увидеть Анну Сергеевну и поговорить с ней о тебе. Слышишь? Просто поговорить. Поздно… — Слышу, Олег. Иногда то, что нам кажется простым, таковым вовсе не является, — неопределенно отозвалась я, понимая, что просто не могу произнести роковые слова. — Марина Владимировна, ты не умничай. Просто скажи, куда мы едем? Где твоя мать сейчас? Господи, как же стучит в висках кровь… Просто соберись, Марина. Глотни воздуха. А теперь скажи. Скажи ему… — Мама… на Новодевичьем… Видимо, ответ мой прозвучал глухо. — Не понял. Где? Ты сказала… Машина, до этого плавно выруливающая на основную дорогу, резко встала. Наконец-то понял. Впрочем, ему-то какое дело до моей потери? Это у меня сейчас кровь в висках стучит так, что всё, доступное взору, ритмично пульсирует. Это у меня со сверхзвуковой скоростью по телу распространяется озноб. Это я за три года так и не привыкла к одной чудовищной по своей сути фразе — «мама умерла…» Но какое дело до всего этого Брагину? Явно затянувшееся молчание насторожило, и я осторожно покосилась в его сторону. Одного лишь взгляда было достаточно, чтобы понять: услышанная новость потрясла Брагина. — Господи, Анна Сергеевна… Я не знал… Правда не знал… Ты прости меня, Марин. Такой реакции я точно не ожидала. Мысленно допускала вежливое сочувствие. Но чтобы вот так нервно подергивалась верхняя губа… Чтобы глаза в считанные мгновения наполнились ужасом…Чтобы их взгляд так старательно прятался от моего… Странно все это. — Олег, — осторожно позвала я, — эта новость… о маме… она для тебя что-то значит? .. — Значит, Марин. Очень много значит. Ты меня, пожалуйста, ни о чем не спрашивай. Я сейчас не смогу ничего толково объяснить. Просто поверь, мне очень больно. Не увидеть это мог бы разве что слепой. — Я вижу, Олег. Наконец взгляд его перестал беспорядочно метаться по салону автомобиля и несмело встретился с моим. — Когда это случилось, Марина? — Скоро будет уже три года. Три года, как мы живем без нее. Шерстяной кардиган не спасал от озноба. Его источник находился внутри меня. — Прости мне мою настойчивость, Маришка. Но я должен спросить: это был несчастный случай? Как это произошло. Она страдала? А вот сейчас я была ему очень благодарна за «Маришку». Совсем ненадолго, но холод остановил свое наступление. Теперь осталось собраться с силами и просто выдать информацию. Информацию — и ничего больше. — Онкология, Олег… Вижу, ты потрясен. Да, оказывается, и так бывает. Знаменитый хирург-онколог умирает от болезни, борьбе с которой посвятила всю свою жизнь. Чудовищная насмешка судьбы. Конечно, она страдала. И мы вместе с ней. Восемь месяцев. Восемь кошмарных месяцев… Она умирала у меня на руках. Месяц за месяцем… День за днем… Не хочу больше вспоминать, Олег. — Не надо, не вспоминай. Я хорошо знаю, как это бывает. Я все понимаю, Марин. Просто еще не могу поверить. Анна Сергеевна. Наша Анна Сергеевна. Мы на курсе называли ее королевой Анной. Сколько невероятно дорогих сердцу воспоминаний может вызвать одна фраза! Сколько боли способна она причинить! — Я знаю. Ее все так называли. Хватит, Олег. Неужели ты не понимаешь… — Прости, Марина, я от растерянности плохо соображаю, что говорю. Как же вы все пережили такую потерю? Он говорил тихо, очень осторожно подбирая слова, боясь лишний раз ранить. — Как пережили? — эхом отозвалась я. — Мы все еще переживаем, Олег. Это мамины страдания закончились три года назад. Но не наши. Я буду тебе очень благодарна, если мы закроем эту тему. Как видишь, сегодня нам с тобой ничего выяснить не удастся, ибо с моей мамой ты уже поговорить не сможешь. Отдай мне, пожалуйста, ключи. Он отрицательно мотнул головой. — Я же сказал, что сегодня отвезу тебя сам. Прости, что так вышло с Анной Сергеевной. Но ведь есть еще один человек, который всегда знал и знает о тебе все. Даже то, о чем не догадывались ни Ева Павловна, ни Анна Сергеевна. Помнится, что ты сама говорила: «От Кати у меня секретов нет». Я хочу поговорить с твоей сестрой. Господи, эта пытка когда-нибудь закончится? — Олег, послушай… — Нет, это ты меня послушай: мы едем к твоей Кате. — Брагин завел машину и, повернувшись ко мне, спросил: — Вы по-прежнему не разлей вода и живете вместе? — Едем, — обреченно кивнула я вместо ответа, чувствуя, что к горлу подступает комок. — Где она сейчас? — Катя… на Новодевичьем. Я слепо смотрела вперед. Машина заглохла. Брагин водрузил оба локтя на руль и уронил голову на руки. Напряжение было настолько сильным, что возникало ощущение — оно вот-вот материализуется и мы оба сможем лицезреть воплощение нашего отчаяния. Только через несколько томительных минут Брагин смог даже не спросить, а тяжело выдохнуть: — Когда? — Пять лет назад. Лысая голова в тот же миг оторвалась от спасительной подставки. Брагин медленно повернул лицо в мою сторону. Широко распахнутые карие глаза, казалось, уговаривали меня забрать свои слова обратно. Словно это в моих силах — вернуть Катю, вернуть маму… — Господи, да что же это за напасть такая? Прямо рок какой-то вас преследует. Маринка… Милая моя… Рок? Да что ты о нем знаешь, Брагин? Ты сейчас на последней странице трагической книги нашей семьи. И что-то в твоем горестном, но одновременно упрямом выражении лица дает мне понять, что закрывать эту книгу ты не намерен. Пока не выяснишь все. — Я правильно понимаю, что и Ева Павловна… тоже… — Правильно. И прежде чем ты назовешь следующее имя, я, пожалуй, облегчу тебе задачу. Олег, проще назвать тех, кто еще жив. Нас осталось двое: отец и я. Борьба с ознобом закончилась моей полной и безоговорочной капитуляцией. Я и не заметила, как начала дрожать. Зато Брагин смотрел на меня со все возрастающей тревогой. Казалось, он хочет что-то предпринять, но никак не может решиться. — Я не могу поверить, — признался он. — Девять лет, Марина. Я не был у вас девять лет. Одно из самых теплых воспоминаний моей молодости — это большая, счастливая и очень дружная семья Одинцовых-Нарочинских. Господи, что я говорю? Прости ты меня, что лишний раз напоминаю. Просто в это почти невозможно поверить. — Но это так. Помнишь знаменитый ленинградский дневник Тани Савичевой? — Марин, я помню. Не надо… — Ну почему же? — упрямо возразила я, едва справляясь с неизвестно откуда накатившим приступом злобы. — Помнишь, как заканчивается тот дневник? Молчишь? Ну тогда я напомню: «Савичевы умерли. Умерли все…» Так вот, Брагин, и Одинцовы умерли все. И Нарочинские. Почти все. Хотя те двое, что остались, так устали ловить своих родных над пропастью во ржи… Да еще на поверку оказались такими хреновыми ловцами… такими криворукими… — Марина, ты вся дрожишь… — Зато я теперь специалист по похоронам. Первокалассный. Нарочинских везу к деду — на Новодевичье. Одинцовых — к Еве, на Троекуровское. Вот так и живу, Брагин. Между двух кладбищ. — Все, Марина. Все. Но остановиться я уже не могла. — Тебе шипы мои не нравятся? Ну что поделаешь? Хоть какая-то защита. Правда я мечтала отрастить панцирь или, на худой конец, обзавестись прочной раковиной. И здесь облом, Брагин. Вместо спасительных домиков — набор острых колючек. А теперь самое время подумать: оно тебе надо? Лучше держись от меня подальше, Олег. Вдруг это все заразно? Вместо ответа он протянул руку и буквально сгреб меня в охапку. Помню, что сопротивлялась, старалась вырваться из захвата, отталкивала от себя крепкие руки. А потом началось настоящее извержение. Все, что накопилось за этот бесконечный день, все, что сдерживалось и подавлялось усилием воли, прорвало преграды и бесследно смело многочисленные кандалы. По щекам неконтролируемым потоком потекли слезы. Холод внути стал непереносимым. В поисках спасения я вцепилась в грубую шерсть брагинского свитера. Он прижал меня к себе, оплел руками дрожащие плечи и спину и, то нашептывая мне что-то успокоительное, то легко касаясь губами виска и волос, медленно и ритмично покачивался, словно баюкал. И отступил холод. И бесследно исчезла дрожь. И слезная лава впиталась в шерсть грубого серого свитера. И восстановилось дыхание. И все это произошло прежде, чем я провалилась в спасительный сон.