Русский вальс

Поднимаясь на лифте, я мысленно проклинала этот бесконечно-длинный день, внесший в мою еще вчера четко организованную и упорядоченную жизнь настоящую сумятицу. Но то, что главный виновник всего случившегося наконец-то исчез с глаз моих, не могло не радовать. Правда перед самым своим исчезновением он не удержался и подкинул-таки на прощание очередную задачку с двумя неизвестными. И как подступиться к ним без помощи отца, я не имела ни малейшего понятия. Но и терпеливо выжидать подходящего времени не было никаких сил. Да чего, собственно, ждать-то? Когда бы я ни задала отцу свои более чем странные вопросы, он наверняка потеряет покой и перевозбудится. Совсем как сегодня, услышав новость о нашей утренней операции. Так, может быть, прямо сейчас воспользоваться ситуацией и признаться в том, что у его дочери с головой тоже далеко не все в порядке? «Ладно, разбираться с проблемами стоит по мере их поступления», — решила я, открывая ключами дверь. В квартире меня ожидал умопомрачительный запах запеченной в духовке птицы, яркой-оранжевый букет гербер в стеклянной вазе, неизменная коробка с «Птичьим молоком» из «Праги» и… крепко спящий отец. Видимо, сон сморил его прямо в кресле совсем недавно — в процессе явно затянувшегося ожидания дочери. Вот и ладно. Пусть еще немного поспит, пока я соберусь с мыслями. На автопилоте вытащив из шкафа вешалку с домашним костюмом, я уже было направилась в ванную, когда едва ли не физически ощутила непреодолимую потребность подойти к окну. Откинув причудливо сплетенную паутину бежевого тюля, я привычно полюбовалась черной лентой Москвы-реки, отражающей бесчисленные звезды московских огней, затем повернула голову в сторону светящегося стеклянного царства Андреевского моста. Мое ежевечернее зрительное путешествие неизменно заканчивалось видом ночного Нескучного сада, поднимающегося от Москвы-реки пугающе-таинственной стеной. Взгляд привычно заскользил по пустынной набережной, как вдруг наткнулся на одинокого человека, стоящего в нескольких метрах от троллейбусной остановки. Знакомого человека. Фонари освещали его чуть сутуловатую фигуру, широкий серый свитер, на котором наверняка все еще оставались мокрые островки пролитых мной слез. А если прищуриться, то можно заметить и знаменитую лысую голову, поблескивающую в свете машинных фар. Брагин… Что он забыл здесь в этот час? Зачем ему потребовалось выходить на набережную, если метро находится в другой стороне? В недоумении я резко открыла стеклянную дверь и вышла на балкон. В ту же минуту вопрос о том, что нужно было Брагину на набережной, отпал сам по себе: ему снова была нужна я. Чтобы ответить сдержанным помахиванием на его оживленную жестикуляцию прощающегося человека. Чтобы провожать взглядом его торопливую пробежку вдоль гранитного парапета в сторону метро. И вместо того, чтобы немедленно ретироваться, я отчего-то стояла на балконе до тех пор, пока знакомая фигура в грубом свитере не скрылась из виду. Когда же это произошло, я сделала сразу два любопытных открытия: по непонятным причинам этот его (такой долгожданный) уход неожиданно вызвал грусть. И почти в ту же минуту я четко осознала, что все это уже было в моей жизни. Из непроницаемого тумана утерянных памятью событий очень размыто и неопределенно на миг высветилась картина точно такого же прощания: меня, преданно смотрящей вдаль, и удаляющегося по набережной человека… Это неожиданное видение ушло в густую дымку, едва появившись, но душу мою растревожило не на шутку. Я испуганно рванулась с балкона — стеклянная дверь громко хлопнула мне вслед — вздрогнув от резкого звука, проснулся отец. Его взгляд был растерян до того мгновения, пока не встретился с моим. — Прости, пап, не хотела тебя будить. Я наклонилась к отцу, приветливо чмокнув его в щетинистую щеку. Ответ последовал незамедлительно: поцелуй, ласковое пленение обеих рук, неожиданный рывок — и вот я уже восседаю на коленях отца. Как в далеком детстве. Как в недавней юности. Как всегда, когда нам было необходимо остаться вдвоем. Пошептаться. Пооткровенничать. Посекретничать. Люди, чьи уши и души мы оберегали этим ритуальным уединением, ушли из нашей жизни, а привычка осталась. И голоса звучали по-прежнему приглушенно, словно все еще боясь потревожить всегда задумчивую Еву с неизменной книгой в руках, словно все еще таясь от вездесущей и всезнающей Кати, словно все еще заботливо оберегая маму от редких свидетельств несовершенства ее всегда и во всем совершенной старшей дочери. В эти минуты можно было говорить обо всем, что наболело, взахлеб рассказывать о том, что порадовало, можно было жаловаться, спрашивать, возмущаться, плакать… Отец обладал редким даром слушать так, что ему можно было сказать все. Я не помню случая, чтобы он ругал меня (университетская аудитория и операционные не в счет!). Он был мастером мирного, но одновременно очень действенного «разбора полетов». И он был единственным человеком, кроме меня, которому удавалось успокоить Катю, когда просыпался ее вулкан. Мы сидели обнявшись и, казалось, думали об одном и том же. — Прости, что так поздно. День был такой… Закрутилась, как белка, — виновато прошептала я. — Как ты? Как себя чувствуешь? — Отлично, — последовал бодрый ответ. — И давай на сегодня эту тему закроем. Ладно? — Это какую? — Тему моего самочувствия, настроения, аппетита, продолжительности и крепости сна, количества прослушанных новостей и просмотренных телепередач. Сегодня мы будем говорить о тебе. Только о тебе и твоем сегодняшнем триумфе. Как тебе такая тема? — Ну уж и триумфе… — недовольно пробурчала я и, окинув взглядом цветы и торт на столе, поинтересовалась: — Неужели это мне? — А кому же еще? Все, как ты любишь: оранжевые герберы, «Птичка» из «Праги» и утка с яблоками и черносливом. Нежность из явления непостижимо-эфемерного внезапно дерзнула материализоваться и теплой живительной волной разлилась внутри меня, заполнив все потайные уголки и закоулки, плеснув в глаза что-то, рождающее слезы. Я собиралась с силами, чтобы не дать им пролиться и задать отцу кучу вопросов, но получилось лишь еще крепче обнять его и с придыханием произнести: — Папка… — Ты решила задушить меня в своих объятиях? — шутливо проворчал он. — Позволь мне прежде слово молвить. — Конечно. Так откуда все это? Хотя, догадаться несложно. «Птичку» ты по телефону заказал? Так я и думала. — Эх, Маринка, вот не веришь ты в чудеса. — Почему же? Верю. Ты еще скажи, что герберы сам вырастил, а утку сегодня утром подстрелил. — Вот ведь как случается, — обиженно посетовал отец, — растили существо воздушное — поэзия, музыка, выставки-концерты. А получили материалиста, эмпирика и прагматика. — Ну уж прости, что не оправдала родительских надежд и выросла твоей и маминой копией. — Что правда, то правда, — подтвердил отец, — копией. Особенно маминой. И это здорово. Ну да ладно, не будем сегодня о грустном. Герберы я тебе купил сам. Прогулялся до метро. И не надо на меня смотреть с таким осуждением. Здесь все рядом. И потом ты знаешь, как я люблю выбирать и дарить цветы. — Конечно, знаю. Ты всегда баловал маму, нас с Катей, бабушек. И герберы твои прекрасные. Спасибо! Но запах из духовки не дает мне покоя. Прости, пап, у тебя банальная яичница через раз получается, а уж утка с яблоками… Давай колись, откуда? — Ладно уж, — смилостивился отец, — расскажу. Магазин у нас на первом этаже открылся. Фермерский. Так там чего только нет, и все свежее, вкусное. А какой там кулинарный отдел! Вот там-то я тебе утку и заказал. Доставили через час. Не птица, а само совершенство: и снаружи, и внутри. Мне осталось только разогреть. Ты вот что, давай-ка слезай с меня. Хоть ты и худышка, а староват стал твой отец, чтобы долго красоток удерживать на своих коленях. Давай закатим праздничный ужин в твою честь. Ты пока переоденься и накрой на стол, а я тем временем еще кое-что принесу. Я поспешно поднялась с отцовских коленей и направилась в ванную. Через четверть часа стол был сервирован, в фарфоровом блюде своего часа дожидалась и в самом деле аппетитно приготовленная утка, обложенная по краям томившимися в ее недрах фруктами. Холмик белого риса и яркий овощной салат скромно расположились по бокам от ароматной птицы. — Ну как? — осведомилась я у вернувшегося на кухню отца. — Не хватает главного, — посетовал он и продемонстрировал зажатую в руке бутылку вина, — бокалов вот для этого чуда. — Шампанское? — с удивлением спросила я. — Это, Маришка, не простое шампанское. На-ка вот, посмотри. Бутылка была запыленная. Протерев полотенцем этикетку, я с изумлением прочитала: «Dom Pеrignon». — Ого! Откуда такая роскошь, пап? Отец был явно доволен моей реакцией. — Ты лучше поставь на стол бокалы — под стать этой роскоши. Нет, не эти, Мариш. Давай потревожим генеральский сервиз. Давненько наша богема не украшала стол. Неси сюда дедушкин подарок бабушке. — Даже так? — удивленно переспросила я. — Пап, повод-то для этого не достаточно торжественный. Может, лучше… — Нет, Мариш, это самый подходящий повод. Неси бокалы. Вот сядем ужинать, и я все тебе расскажу. Первый тост отец традиционно поднял за бригаду отважных врачей, взявшихся практически за воскрешение обреченного. Надежные ассистенты, компетентные и опытные коллеги, высокопрофессиональная команда увлеченных своим делом хирургов — это то, что отец ценил превыше всего. Сегодня он убедился, что я попала именно в такой коллектив, а значит, решение вырвать меня из ЦКБ-шного покоя и бросить на передовую уж точно ошибочным не было. Шампанское ударило в голову практически сразу. Я не большой ценитель этого напитка, но марка и весьма солидный для него возраст заставили отнестись к янтарной-медовой жидкости с бесчисленными пузырьками с большим уважением. Утка оправдала все наши ожидания: мясо было нежным, а яблоки с черносливом привычно таяли во рту. Я уже вошла во вкус и предложила отцу повторно наполнить бокалы. — Конечно, моя дорогая. Но чуть позже. Прежде я хочу, чтобы ты узнала, откуда у нас эта бутылка, откуда на ней столько пыли и почему я открыл ее только сегодня. Заинтриговал, пап, — призналась я. — Неужели остались семейные легенды, которые мне не известны? — Представь себе, оставил несколько про запас, — усмехнулся отец. — И сейчас это докажу. Слушай. Ты была совсем маленькой и вряд ли помнишь эту историю. А история интересная. Даже очень. Тогда Аннушке было чуть больше, чем тебе сейчас, и она почти полностью погрузилась в свою исследовательскую деятельность. Но, в отличие от коллег по лаборатории и кафедре, продолжала много оперировать. Тогда статистика успешных онкологических операций была куда более плачевная. Причины тебе, я думаю, объяснять не надо. — Не надо, — подтвердила я. — Мы не раз говорили на эту тему и с тобой, и с мамой. — Тем не менее матери твоей несказанно везло: летальных случаев не было, а осложнения после операции время от времени, конечно, случались, но были весьма незначительные. Дальше ты знаешь: к ней стали обращаться известные люди, их родственники, друзья. Аня отказывала редко и не боялась рисковать. А однажды явился даже иностранный гость. Тебе сейчас сложно понять, как необычно это было для того времени. Железный занавес, информационная ограниченность, тотальный дефицит. И вот в ее кабинет (а мама уже тогда оперировала в центре Блохина на Каширке) как-то явился на консультацию француз. Только представь себе: такой модный, элегантный и довольно сносно разговаривающий по-русски. Выяснилось, что его сыну-баскетболисту больше полугода назад во время матча попали мячом по голове. — Ну, баскетбол — очень грубый вид спорта, и такие удары там не редкость, — заметила я, все еще не понимая, куда клонит отец. — Мальчику не повезло. Чаще всего это проходит без последствий, а у него такой удар спровоцировал злокачественное новообразование на голове. И не простое, а растущее пугающими темпами. — Дай угадаю: опухоль, по мнению врачей, была неоперабельной, но мама после долгих сомнений все-таки рискнула. — Все так. Конечно, решение принималось не один день и не только мамой. Чиновники наверху — известные перестраховщики. «Как бы чего не вышло», — это их главный девиз. Уж не знаю, чего там и кому наобещал наш француз, но проведение операции было разрешено. К слову, у твоей мамы это был первый опыт работы с иностранными клиентами. Операция была очень сложной, по ходу случилась остановка. Но мальчика с большим трудом завели, и в целом все прошло успешно. Он еще долго лежал у нас на Каширке под наблюдением Аннушки, ну, а курсы химиотерапии ему делали уже во Франции. — А вам француз (кстати, как его звали?) подарил бутылку коллекционного шампанского? — Не спеши, все не так просто. Француза звали Антуан. По бабушке, русский. Иммигрировали они еще с первой волной, отсюда и знание языка, и постоянные визиты в столицу, и жадный интерес к нашей культуре, архитектуре, фольклору. Очень интересный человек. Пока сын его находился в Москве, он частенько гостил у нас на Тверской и даже пару раз приезжал в Дмитровское. Нам всем казалось, что он просто влюбился. — В маму? — А вот представь себе, не угадала. — Да ладно. В Еву что ли? — Теплее. Я бы сказал, что в них обеих. И еще он очень много возился с тобой. Мастер был по части подвижных игр. Катя его побаивалась, зато ты… Так вот однажды незадолго до отъезда он привез вам с сестрой в подарок очень необычную куклу. У нас дети о таких и слыхом не слыхивали. А тут прям как живая девочка. И тельце, и глаза, и реснички. И волосы длинные, темные. Помню, она была очень модно одета: брючный костюм, а в чемоданчике целое приданое. Я отлично представляла себе эту куклу. Да и как могло быть иначе, если это была любимая игрушка Кати? — Сонька? Ты о ней говоришь? Ну, той кукле, которую вечно расчесывала и заплетала Катя? Так я ее отлично помню. Не знала, что это подарок француза. — Ну сейчас-то у нее вид не очень. А тогда… По-моему, и Аннушка, и обе бабушки мечтали повертеть ее в руках никак не меньше внучек. Что ни говори, а маленькая девочка всегда живет в женщине, сколько бы лет ей не исполнилось. Вы с Катей смотрели на куклу, как загипнотизированные. Потом схватили ее и убежали к себе в комнату. До самого вечера мы вас не видели и не слышали. А перед ужином в комнату влетает Катя и, рыдая, тянет нас с мамой в детскую. Ей тогда было три года, и для своего возраста она изъяснялась прекрасно. А здесь талдычит только два слова: «Маина. Соня». Глазищи огромные. Слезы градом. Мы с Аней рванули в детскую, и все остальные, не долго думая, отправились за нами. Я добежал первым, распахнул дверь… Мама дорогая! Марин, ты помнишь эту историю? — Смутно, — нехотя призналась я. — Хотя, что именно ты увидел, я могу вполне себе представить. — Да уж, забыть такое невозможно! Моя пятилетняя дочь выполнила первую в своей жизни лапаротомию. Зрелище раскуроченной куклы было явно не для слабонервных. Моей маме едва не сделалось дурно. А ты стояла около куклы с Асиными ножницами. Твои пальцы и живот Соньки были перепачканы кровью. На лице — ни тени смущения, а только недоумение, смешанное с возмущением. Мариш, ты помнишь, что было дальше? — Отчасти. Все сразу зашумели. А вот что они говорили, не помню. Просто, когда мы играли, Катя уронила Соньку, и она перестала издавать звуки. Не могу сказать точно, откуда в мою голову пришла идея экстренной медицинской помощи и как я решилась именно на операцию. В комнате бабушки Аси мы нашли ножницы. Вспороть живот резиной кукле было непросто, но ножницы были острыми, и я справилась. Правда, порезалась пару раз, но не сильно. Уж не знаю, что я планировала увидеть в кукольном животе, но точно не пустоту. Катька испугалась и моей крови, и изуродованной Соньки, и побежала за вами. А я тем временем отыскала в кукле какой-то блестящий маленький диск. Вы застали меня как раз за рассуждением на тему о том, что это и зачем он нужен. — Все так, доченька. Вопреки охам и требованиям твоих бабушек, мы с мамой не стали тебя наказывать. Это был уже не первый случай, когда ты пыталась узнать, что у игрушки внутри. А в этот день в нашей семье родился еще один хирург — Марина Владимировна Нарочинская. И все, что случилось, имело свое объяснение. Мой отец несколько раз приносил домой фильмы об уникальных операциях, проводившихся за границей. Это были нелегальные просмотры в узком кругу надежных друзей. Так вот несколько раз мы вылавливали на этих киносеансах тебя. Вначале выгоняли, боясь, что увиденное обернется ночными кошмарами. Но постепенно обнаружили, что хирургические манипуляции на экране тебя интересуют ничуть не меньше, чем мультики или диафильмы. И мы смирились. Очевидно, что лапаротомия кукле — это следствие увиденного тобой во время наших тайный посиделок. — Дааа… А знаешь, пап, хорошо, что я решила попрактиковаться на кукле. С ужасом думаю:, а если бы это был утенок или лягушонок? Я же тогда была убеждена, что совершаю благое дело. Что главное — разрезать, и пациент сразу же излечится. Это чудо, что я не стала «Джеком потрошителем». — Нет, дорогая, это не чудо. Это серьезная работа твоих бабушек-дедушек и нас с мамой. В этот вечер твой дед увел тебя в кабинет и долго беседовал с глазу на глаз. Потом он отправился с тобой в детскую зашивать Соньку. Все было на полном серьезе: он шил, ты ассистировала. Мы тем временем вернулись в гостиную и попытались извиниться перед Антуаном. Но тот был в неописуемом восторге от произошедшего. Он сказал, что был счастлив лицезреть процесс рождения в семье нового хирурга. Более того, Антуан поднял тост за твои будущие успехи и пожелал нашей La fille-mer (он упорно звал тебя «Девочка-море») достойно продолжить хирургическую династию Нарочинских. — Забавно, — призналась я. — А новую куклу он случайно не подарил? — Нет, когда его сыну стало легче, он прислал Аннушке умопомрачительный букет (мы такой красоты отродясь не видывали) и вот эту бутылку. К ней прилагалось пожелание: открыть ее в тот день когда La fille-mer сотворит чудо на своем профессиональном поприще. А то, что это будет медицина, Антуан почти не сомневался. Я смотрела на отца вытащив глаза. — Пап, я правильно понимаю… эта бутылка ждала меня двадцать восемь лет? — Я обещал Антуану исполнить его просьбу. Посмотри на этикетку. Это вино — твой ровесник. Я какое-то время с изумлением рассматривала знаменитую этикетку. — И правда, ровесник. Слушай, так его следовало пить не под утку с яблоками. Сейчас бы сырную тарелку да фуа-гра. Отец шутливо сморщил нос, а потом рассмеялся: — Да, Евино воспитание налицо. Угомонись, эстетка. И так сойдет. Пришла пора второго тоста. Мне горько произносить его, пируя с тобой наедине за этим несправедливо полупустым столом. За профессиональный успех моей девочки по праву должны были поднять бокалы все наши родные, вся наша замечательная большая семья… — Пап, не надо… Пожалуйста… — Не буду, родная, не бойся. Но я вот что подумал… Иногда иллюзия — не так уж и плохо. Почему бы нам не угостить столь изысканным напитком ушедших? Все они приложили немало усилий, чтобы из белки-непоседы и девочки-моря выросла наша семейная гордость. Не спорь, Марин. А лучше принеси еще бокалы. Для всех. Расставляя на стол бокалы из бабушкиного сервиза, я никак не могла унять дрожь в руках. И вот шесть стеклянных тонконогих создания испуганно прижимаются друг к другу в ожидании драгоценной жидкости, чтобы сразу же заиграть, отражая блики горящих свечей и бесчисленные пузырьки в их непостижимо вечном стремлении вверх. А отец, наморщив от усердия лоб, методично наливал в бокалы символические порции французского шампанского. Я, как завороженная, не могла оторвать взгляда от заполняющихся бокалов и вслед за отцом повторяла едва различимым шепотом: — Ева Павловна… — Ева… — Сергей Павлович… — Мой генерал… — Анастасия Васильевна… — Бабушка Ася… — Сергей Николаевич… — Дедуля — Катюша… — Катя… — Аннушка… — Мама… — Родные наши, мы снова вместе. И пьем сегодня за нашу девочку, за ее настоящий успех. Пусть жизнь нашей Белки-непоседы будет долгой и счастливой, а в том нелегком деле, которое она избрала для себя сама, пусть ей сопутствует удача. А мы с вами всегда будет рядом с ней — во всех ее радостях и горестях, сомнениях и удачах. Букет шампанского, которое я пригубила в конце тоста, был изрядно подпорчен вкусом моих слез. Унять это поток удалось далеко не сразу. И даже объятия отца помогли не слишком. Отчаявшись, он вновь усадил меня на колени, но в итоге расплакался сам. Так мы и сидели с ним, крепко обнявшись, не в силах оторвать взгляды от хрупких тонконогих бокалов, от медово-янтарного вина в их стеклянной глубине. Вина, которое так и не отведали те, которые всегда с нами… те, которых нигде нет…

* * * * *

Из этого оцепенения нас вырвал звонок: равнодушный к человеческим эмоциям Скайп призывал отца к экрану. Тот, выпустив меня из объятий, торопливо смахнул с лица бисеринки слез, и виновато шепнул мне в ухо: — Это наверняка Дикман звонит. Час назад я болтал с Гизелли. Наверняка этот лис уже все рассказал Куртису. Так что готовься принимать поздравления от своих коллег, взошедших на хирургический пьедестал чуть раньше тебя. Я поднялась, освобождая отцу путь, но, прежде чем он ушел в кабинет, попросила: — Пап, пожалуйста, не подзывай меня. Я не могу сейчас ни с кем говорить. Сошлись на мое дежурство, на то, что я уже сплю. Прости, что прошу тебя об этом, но… Я потом сама поговорю и с Куртисом, и с Гэри, расскажу им все подробности. Только не сегодня, ладно? Отец понимающе кивнул и поспешил к компьютеру. Я же убрала со стола все блюда, заварила любимый отцовский чай с бергамотом и мятой, достала из холодильника «Птичку» и села за стол в ожидании неизбежной деловой части нашей беседы. Все профессиональные тонкости мы чаще всего разбирали с ним за чаем. Точнее, начинали разбирать… Из кабинета долетали звуки довольно эмоционального диалога. Я невольно прислушалась. Безупречный английский моего отца Катя всегда слушала как музыку: ей языки не давались совсем. Ну, а я всегда старалась соответствовать, в чем, судя по отзывам носителей языка, преуспела. Взгляд скользил по комнате, сознательно избегая шестерки поблескивающих фужеров, пока не натолкнулся на фортепиано у окна. Почти сразу же вспомнились уверенные слова Брагина о том, что сегодня я буду играть Шостаковича. Он оказался прав, но лишь наполовину: с той минуты, как отец принялся рассказывать мне историю с куклой Сонькой, «Прелюдия» уже звучала в моей душе. А что мне мешает воплотить это сейчас? Как же давно я не играла? Когда исчезла эта потребность — делиться с клавишами своим душевным состоянием? И почему никто вокруг не просит меня сыграть? Озадаченная столь непростыми вопросами, я подошла к инструменту. Странно. Никакого волнения. Совсем. Тогда как раньше предвкушение скорой игры рождало бурю эмоций. Может быть, и сейчас свершится чудо? Как было бы хорошо подготовить сюрприз для отца: он входит, а я играю «Прелюдию». И что мне мешает? Я решительно положила ладонь на клап. Вот сейчас. Да что же это такое? Словно какая-то сила против моей воли удерживает крышку и не дает мне добраться до клавиш. Спокойно. Этого просто не может быть. С трудом я откинула клап. Обнажившиеся клавиши вдруг показались мне чужими и враждебными. Рука, протянутая к ним, задрожала, но так и не коснулась бело-черных пластин. Какой-то необъяснимый страх рождался в груди, и я невольно отшатнулась от инструмента. И как это понимать? Ну хорошо, с Шостаковичем не получилось. Может быть, дело в мелодии. А если просто попробовать «Собачий вальс» или сыграть банальную гамму? Еще до того, как я вновь приблизилась к инструменту, поняла, что ничего не получится. Страх, зародившийся внутри, сейчас перерос в панику: руки дрожали, в ушах слышался гул. Да, мне завтра будет что рассказать Татьяне Жулиной. Вон оно как все обернулось… — Что случилось, Марина? Что с тобой. Почему ты дрожишь? Вопросы отца застали меня врасплох. — Папа…скажи мне вот что… почему ты не просишь меня сыграть? Я уже и не помню, когда делала это для тебя? Отец бледнел на глазах. Взгляд его лихорадочно метался по комнате, старательно скрываясь от моего. — Пожалуйста, не молчи. Дмитричи тоже давно ни о чем не просят. А раньше ни одна ваша встреча без моей игры не обходилась. Что-то не так. Ты знаешь, я сейчас хотела сыграть Шостаковича. — Получилось? — голос отца был настолько незнакомо напряженным, что его едва можно было бы узнать. — Я не слышал. — И не услышишь. Возможно, ты сочтешь, что твоя дочь спятила, но я… как бы это поточнее выразиться… боюсь клавиш. Представляешь, подняла клап, а коснуться их не могу. Рука трясется. Сердце стучит, как у зайца. И ощущение, что какая-то сила удерживает меня. Просто мистика… Папа, я схожу с ума? Ну что же ты молчишь? Почему ты такой бледный? Что криминального в моем вопросе? Ты можешь мне помочь, объяснить хоть что-нибудь? — Н-да… неожиданно. Хотя почему же неожиданно? Когда-то это должно было случиться. Марина, любимая, ты не сходишь с ума. У меня есть объяснение произошедшему. Дай мне немного прийти в себя и подумать, как лучше все это рассказать. Что это? Чай? Пойдем пить чай. У меня от волнения во рту пересохло. За чаем хорошо беседуется. Пойдем, родная, снимем пробу с твоей любимой «Птички». Я жадно опрокинула в себя обжигающий напиток, не разбирая вкуса. Крошечный кусочек торта впихнула в себя лишь для того, чтобы не обидеть отца. Я вся обратилась в слух. Наконец, напившись, отец откинулся на спинку стула. — Действительно, все очень странно. Этот случай, Марина… — Случаи, папа, случаи. Это не единственная странность, произошедшая со мной. Не знаю, есть ли связь… Во взгляде отца читалась тревога. — О каких еще странностях ты говоришь, дочка? — Хорошо, что ты сейчас сидишь, папа. А теперь слушай: я не знаю, как умерла наша Катя. Я не знаю, был ли это несчастный случай или она умерла во сне. Я не помню, болела ли она, страдала ли… Ты понимаешь, папа?! В памяти — провал, чернота. У тебя и этому есть объяснение? Ты по-прежнему считаешь, что твоя дочь не спятила? Отец так нервно сжал собственные руки, что я испугалась. Дыхание его участилось. Как бы нам не дооткровенничаться до приступа. — Моя дочь не спятила. А у твоей странной амнезии и у страха перед игрой на рояле причина одна и та же. Давай переместимся в кресла. Разговор будет очень непростым и долгим. Он так волновался, что в кожаном кресле сидел, словно на раскаленной сковороде. — Папа, может быть, выпьешь лекарство перед тем как… — Не нужны мне никакие лекарства, — отмахнулся отец. — Ты готова, родная? — Я слушаю, папа. Ты даже не представляешь, как внимательно я тебя слушаю.