Русский вальс

Утренний сон Татьяны Жулиной прервал настойчивый звонок мобильного телефона. С трудом разлепив заспанные глаза, она с удивлением прочитала высветившееся имя: «Нарочинская Марина». Неожиданно. Сколько сейчас? 7.30 утра? Татьяна с чувством легкой тревоги протянула руку к телефону: — Марина Владимировна? Что-то случилось? — Татьяна Ивановна, уж простите, что беспокою так рано, но вы сами вчера сказали: «В любое время». — Все в порядке. Если честно, вы ненамного опередили будильник. Что-то мне совсем не нравится ваш голос. Удалось что-то вспомнить? Вы узнали что-то важное? — И да, и нет… — казалось, что Марина с трудом подбирает слова. — В памяти моей, увы, просветлений не наблюдается. А вот нечто важное мне действительно удалось узнать. — Помнится, вы хотели поговорить с отцом. Вам удалось вчера созвониться? — Можно и так сказать, — уклончиво ответила Марина. — Состоявшийся разговор и стал причиной моего столь раннего звонка. Если честно, то я едва сдержалась, чтобы не связаться с вами раньше. Татьяна Ивановна, сейчас мне очень нужна ваша помощь. Я бы даже сказала, необходима. — Все ясно: дело не терпит отлагательств. Так? У меня очень кстати сегодня выдалось свободное утро. Мы могли бы встретиться и побеседовать. Татьяна отчетливо услышала облегченный вздох. — Конечно, я отпрошусь на пару часов. — Подъезжайте ко мне в кабинет. Скажем, часам к десяти. Успеете? Марина ответила не сразу. — Татьяна Ивановна, — неуверенно начала она, —, а мы могли бы побеседовать не в Склифе? Давайте совместим полезное с приятным: прогуляемся в одном замечательном парке. Это совсем недалеко от Склифа. Как вам такое предложение? — А давайте. В парке так в парке. Где и когда мы встретимся?

* * * * *

Они встретились через два с половиной часа. Внимательно оглядев свою новую пациентку, Татьяна должна была признать, что скрывать свое душевное состояние Марине удается просто замечательно. Ничто не выдавало волнения в облике этой эффектной женщины. Разве что несколько бледное лицо. Ну так для блондинки такой цвет в порядке вещей. Едва заметный макияж; безупречно уложенные в оригинальную прическу светлые волосы, обласканные июльскими солнечными лучами; модный жемчужно-серый костюм — все в облике Марины Нарочинской привлекало внимание немногочисленных утренних посетителей удивительного «Аптекарского огорода» — рукотворного оазиса, безжалостно зажатого по периметру типичными московскими многоэтажками. — Так вы и правда здесь впервые? — спросила Марина. — Представляете? Мне даже как-то неловко. Я живу в получасе езды и работаю совсем рядом, а никогда не была в этом изумительном парке, — призналась Татьяна, продолжая растерянно оглядываться по сторонам. — Ничего удивительного, — ответила Марина, понимающе улыбаясь. — У каждого из нас свои заветные московские уголки и свои дорожки-тропинки. Меня в детстве часто водили гулять в «Аптекарский огород». Здесь очень уютно. А уж теперь, когда работаю в Склифе, сам бог велел заходить сюда почаще. Здесь хорошо гуляется и думается. Они подошли к длинной перголе, щедро оплетенной жадными побегами девичьего винограда. Аккуратный ряд свежевыкрашенных лавочек тосковал в этот утренний час в ожидании уставших посетителей. Марина примостилась на одну из них. Татьяна, еще немного полюбовавшись буйными зарослями трав и ухоженными клумбами разноцветных многолетников, опустилась рядом. Она с удовольствием откинулась на спинку удобной лавочки. Убедившись, что посторонних вокруг нет и в ближайшее время не предвидится, Татьяна как можно мягче предложила: — Поговорим, Марина Владимировна? А прогуляться сможем попозже. Если, конечно, останется время. — Давайте, — кивнула Марина. — Только прежде могу я попросить вас кое о чем? — Конечно. — Не подумайте, что я фамильярничаю, но не могли бы вы обращаться ко мне по имени. Так откровенничать проще. — Полностью с вами согласна, Марина. Но тогда уж и вы ко мне обращайтесь так же. Мне кажется, мы с вами еще молоды для отчеств. — И не говорите! — усмехнулась Марина. — Ну, а теперь то, ради чего я вас сегодня потревожила. Вчера у нас с отцом состоялся более чем непростой разговор. Я сознательно опущу некоторые детали и сообщу главное. Парадокс, но для отца новость о моей амнезии не стала новостью. Как оказалось, он был прекрасно осведомлен и о моем загадочном беспамятстве, и о его причинах. — Ничего себе, — изумленно пробормотала Татьяна. — Знал и ничего не предпринимал, чтобы помочь? — Вы не поверите, но его, похоже, это устраивало. Хотя, после того, как он все рассказал и объяснил, я его прекрасно понимаю. Не удивляйтесь, это очень запутанная история. — Ну так давайте по порядку. Вы позвонили ему сразу, как вернулись? Вспомнить что-нибудь до разговора с отцом удалось? — Час спустя после того, как мы расстались, я сделала первое неприятное открытие. Из головы никак не шли ваши предположения о том, что былые увлечения вполне возможно тоже уже какое-то время меня не волнуют, а давно приобретенные навыки могут быть загадочным образом утеряны. И стоило вернуться домой, как случилось озарение. — Вот как? И что же вы позабыли, Марина? Мы пока мало знакомы, но что-то подсказывает мне: ни вязание крючком, ни вышивание крестиком предметами вашего досуга не были. Или я ошибаюсь? В бездонных глазах Татьяны плясали чертики, но это не показалось Марине насмешкой. Скорее желанием вызвать у собеседницы понимающую улыбку и немного облегчить предстоящее признание. — Немного. Вышивание в круг моих интересов никогда не входило, а вот вязание для хирурга — обычная форма досуга, особенно для начинающего. Но я сейчас не об этом. Потеряно куда более важное умение. Говоря точнее, до недавних пор жизненно необходимое: я не могу играть на фортепиано. Конечно, потеря такого исполнителя вряд ли нанесла какой-либо урон нашему музыкальному искусство, но в моей жизни игра занимала отнюдь не последнее место. Все мои мятежи, влюбленности, обиды, непонимания и гнев непременно находили отражения в музыке. Когда же исчезла эта потребность доверять тайны клавишам, я точно не скажу. А главное — почему меня это совершенно не беспокоило. Почему я по сто раз на дню передвигалась мимо инструмента, стирала с него пыль и при этом не испытывала никаких чувств — загадка. Как будто так и должно быть, словно инструмент купили не для игры, а как предмет мебели, как нелепое, громоздкое украшение гостиной. Брови Татьяны изумленно взметнулись вверх, и она вынуждена была признать: — Неожиданно. Это уже куда более серьезно, чем выпиливание лобзиком или выжигание по дереву. Но в первую очередь, мне важно понять вот что: вы просто разучились играть? Совсем? Марина грустно ухмыльнулась. — Вам покажется странным, но я не могу ответить на ваш вопрос, потому что не знаю. Представляете, Татьяна, я не смогла коснуться клавиш. — Но почему? Должна же быть какая-то причина. — Страх. Даже более того, когда я подошла к инструменту, имея твердое желание сыграть конкретную мелодию, то испытала настоящую паническую атаку. Помню, с трудом сдержалась, чтобы не закричать. Просто стояла и смотрела на клавиши. Казалось, эти полоски только и делают, что дожидаются моих пальцев, дабы причинить вред. — Вред? — удивленно переспросила Татьяна. — Какой именно? — Не знаю. Мне казалось, что, как только я коснусь клавиш, случится что-то непоправимо страшное. Слышали бы вы, как в этот момент у меня стучало сердце. — О, вот в этом я настоящий эксперт, Марина. По части стучащих от страха сердец. А теперь скажите-ка мне вот что: удалось ли вам взять себя в руки и преодолеть этот необъяснимый страх? — Совсем немного. Но даже в этом моей заслуги нет: волнение чуть улеглось, когда на клавиши опустился клап. — Марина покосилась на Татьяну и негромко спросила: — Думаете то, что я сейчас рассказала, ерунда? А наша встреча… Закончить ей не позволили: — Разумеется, я так не думаю. И вы молодец, что настояли на этой встрече. Кое-что проясняется в вашей загадочной истории. И чем больше я в нее погружаюсь, тем отчетливей понимаю: одно ваше вчерашнее отрицание, произнесенное безапелляционным тоном, следует не только подвергнуть сомнению, а начать разрабатывать в качестве основной версии. И мы, вполне возможно, получим все необходимые ответы. Марина подозрительно прищурилась: — О чем вы говорите, Татьяна? — О чем? Ну, в первую очередь, об упомянутом вами спокойствии. При том, что лишились привычного способа времяпрепровождения. Фортепиано перед глазами, вы не играете — и абсолютное спокойствие. Да и с Брагиным все очень странно. Словно кто-то специально его образ ластиком стер. Есть в этом что-то неестественное, искусственное. — Согласна, — подтвердила Марина. — Это можно как-то объяснить? — Можно, только, боюсь, это объяснение сильно вас удивит. Тем более что вчера вы отрицали такую возможность. — Ну что же, тогда удивите меня, Татьяна. Я уже на все согласна. — Хорошо, что вы сидите, Марина. Я думаю, ваше сознание подверглось влиянию извне. С вами поработал довольно опытный специалист. Вероятнее всего, мы имеем дело с последствиями удачно проведенного гипноза. — Значит, гипноза… Татьяна была несказанно поражена тем, что новость эта нисколько не удивила Марину. Та задумчиво смотрела на блестящую от солнечных бликов гладь живописного водоема и нервно теребила в руке гладкий стебелек раковой шейки, нежно-розовые заросли которой возвышались за скамейкой. Создавалось впечатление, что Марина хочет поделиться чем-то важным и сокровенным, но никак не может на это решиться. Татьяна не торопила ее. Она откинулась на спинку лавочки, подставила июльскому солнцу свое лицо и, прикрыв глаза, вдыхала умопомрачительные ароматы разнотравья, щедро наполнявшие воздух «Аптекарского огорода». Прошло еще несколько минут, прежде чем Марина решилась вновь заговорить. — А ведь гипноз — это первое, что я вчера исключила из списка возможных причин. А оно вон как обернулось. Татьяна, я ни в коей мере не пытаюсь оспорить то, что вы сейчас сказали. Но если говорить о гипнозе… Какова доля вероятности, что это так? — Настолько велика, Марина, что я почти уверена в этом. Думаю, теперь нам придется сосредоточиться на поисках того человека, который проделал это с вами. Здесь, похоже, поработал мастер — ему вас и выводить из этого состояния. Да вы не расстраивайтесь так, Марина. Мы обязательно доведем дело до конца. Ведь блок, поставленный гипнотизером, пациент может пробить и сам. И вот еще что, Марина, нужно поискать в вашем ближайшем окружении людей, которые скорее всего и инициировали этот процесс. А вот кто и с какой целью сделал такое, нам и предстоит выяснить. — Объясняя все это, Татьяна внимательно рассматривала сидящую рядышком Марину. И снова она почему-то не выглядела удивленной, даже после всего, что услышала. — Что вы на это ответите, Марина? Новость вас настолько ошеломила, что… — Совсем не ошеломила. Отдаю дань уважения вашему профессионализму, Татьяна. Как вы быстро докопались до истины! Просто удивительно. — Так вы все знали?! — изумленно воскликнула Татьяна. — Но откуда? — Помните, по телефону я сказала, что узнала нечто важное. Под важным подразумевался разговор с отцом. После одного трагического случая я действительно подверглась сеансу гипноза. Для этого у моих родителей имелись серьезные основания. Знать-то я теперь все знаю, но память от этого не возвращается. Теперь ваша помощь мне нужна как никогда. — Ну что же… Я занималась лечебным гипнозом. Не могу сказать, что преуспела на этом поприще, но неглубокий гипноз время от времени практикую по мере необходимости. Я обязательно помогу, но вы должны мне поведать все, что вам вчера рассказал по телефону отец. Важно не упустить ничего. Вы готовы? — Можно подумать, что у меня есть выбор… — недовольно пробурчала Марина. Пока Татьяна, готовясь к продолжительному повествованию, устраивалась поудобней, Марина вспоминала вчерашнее объяснение с отцом.

* * * * *

Свой рассказ отец начал не сразу. Какое-то время он помолчал, словно собираясь с силами. Но вот виноватое выражение лица изменилось, словно в одночасье исчезли терзающие его сомнения. Во взгляде заблестели хорошо знакомые мне решительность и уверенность в правоте принятого решения. С таким выражением лица отец обычно входил в операционную к пациенту, в спасение которого мало кто верил. Когда оставался в гордом одиночестве — и против сомневающихся коллег, и против беспощадной смерти. Я невольно содрогнулась, безошибочно определив, что мне сейчас поведают об одной из самых трагических страниц в истории семьи. — Скажи мне, — осторожно начал отец, — из того, что ты помнишь… какое событие потрясло тебя больше всего? Ничего себе — вопрос! — Нужно назвать что-то одно? — Понимаю, что таких событий у нас более чем.., — горько усмехнулся отец, —, но ты уж постарайся выбрать. А главное — объясни почему. — Я, конечно же, тебе скажу, пап. Но, по-моему, ты и сам прекрасно это знаешь: смерть Евы и «моего Генерала». — Я так и думал. И все-таки почему именно это? Я отозвалась не сразу: какое-то время разглядывала темную гладь фортепиано и галерею изящных рамок, в которые были заключены портреты ушедших. Но вот наши с отцом взгляды встретились и, виновато улыбнувшись, я поинтересовалась: — Всегда ли можно ответить на вопрос «почему»? Иногда лучше не копаться в том, что устоялось, улеглось. Но если ты настаиваешь…, а ты настаиваешь, папа? — Да, дорогая. Мне нужен ответ. Без него сложно будет объяснить произошедшее с тобой. — Ну что же… Попробую. Во-первых, это были первые две смерти в нашей семье. Во-вторых, это было абсолютно неожиданно. Как говорится, ничто не предвещало. В-третьих, мы убедились, что «жили долго и счастливо и умерли в один день» бывает не только в сказках. Две смерти в один день… Я все еще с трудом помню, как мы все это пережили тогда. Ну и, наконец, в-четвертых… Ева. Эта потеря… Не знаю, насколько ты меня понимаешь… — Понимаю, дочка. Твоя четвертая причина на самом деле главная. О вашем духовном родстве с Евой впору легенды слагать. Ты, конечно же, наша дочка. Но в первую очередь ты ее внучка. Все, что ей когда-то не удалось сделать с Аннушкой, — в силу ли молодости и недостатка опыта, в силу ли вечного отсутствия времени — она воплотила в тебе. Все что можно было рассказать, передать, подарить, чему можно было научить, от чего предостеречь и уберечь, Ева сделала на совесть. А мы с мамой… Как бы это тебе объяснить… — А правда, вы с мамой… Неужели не ревновали меня? — перебила я отца, изо всех сил удерживая в себе подступающие слезы и желание посмотреть на Евин портрет. — Конечно, ревновали, — кивнул отец. — Самую малость. Но ты была настолько счастлива рядом с ней, так много получала… Мы с Нютой при всем желании дать тебе такого не могли. Когда бабушка ушла, ты страдала больше других. Ко всему подготовила тебя Ева, кроме собственной смерти. Как и Сергея Павловича. Чего только не пережил он! После каких ранений не восстанавливался! А смерть жены его генеральское сердце не выдержало. Его хватило лишь на шесть часов. Не привыкло это сердце биться в одиночестве. Тебя мы спасали всем миром: подключились Дмитричи с семьями, все наши коллеги и друзья. Удержали, привели в чувство. Пышных похорон вот только избежать не удалось. Но оно и понятно: боевому генералу Одинцову и его супруге следовало воздать по заслугам. Впрочем, ты и сама все помнишь отлично, дорогая. — Помню, — глухо отозвалась я. — Зачем ты мне сейчас все это рассказываешь, пап? Зачем говоришь о Еве, когда я просила тебя рассказать о Кате? — Потому что одно тесно связано с другим. Дай мне возможность все объяснить. Видит бог, меньше всего я хотел напоминать о том чудовищном сне, в который ты стала периодически уходить после похорон деда и бабушки. Один и тот же кошмар. Ты помнишь его, Маришка? Помню ли я? Да разве можно забыть панический ужас, в который я время от времени погружалась по ночам? Разве можно забыть перепуганные лица родителей, Кати, бабушки Аси и дедули — всех тех, кто периодически будил меня, вырывая из страшного сновидения? — Конечно, помню, пап. Он повторялся всякий раз. Один и тот же. Без каких-либо изменений. Огромная дверь, тяжелая, дубовая. Я зачем-то с трудом открываю ее, слышу жуткий грохот и скрежет и вижу гигантский часовой механизм, уничтожающий все, что оказывается в его границах. Никаких слов не хватит, чтобы описать ужас, который я переживаю. Откуда-то приходит убеждение, что там, среди этих колес и лопастей, страдают Ева и мой Генерал. Этот механизм тянет, как болото. Дверь захлопывалась только когда кто-то из вас возвращал меня в реальность. — В этом-то все и дело, доченька: мы готовы были дежурить у твоей постели так долго, как было нужно. Чтобы ты не страдала в этом механическом кошмаре и поскорее захлопывала спасительную дверь. Со временем сны эти мучили тебя все реже и реже. И только смерть очередного члена семьи по новой запускала этот ненавистный сон. — Я помню, пап. И всегда вы были рядом. Мама, бабушка Ася, а чаще всего ты. Но как это связано с утерянными из памяти эпизодами? — Тесно связано, доченька. Свои страдания после смерти Евы ты описала, но любовь и забота семьи спасли тебя. Тогда верилось, что ничего страшнее уже не будет. Оказалось, мы все ошиблись: душевные метания и страдания после потери Евы ни в какое сравнение не шли с тем, что с тобой творилось после смерти Кати. В первую же ночь налаженная схема твоего спасения от сна-ужаса дала сбой. — Сбой? Что это значит, папа? Я не помню ничего такого… — Мама пыталась разбудить тебя, но у нее не получилось. Ей на помощь прибежал я… Доченька, ты кричала больше часа. Мы привели тебя в чувство с огромным трудом. И это была лишь первая тревожная ласточка. То, что началось потом, иначе, как кошмаром, назвать сложно. Постепенно стиралась грань между сном-ужасом и явью. Похоронив одну дочь, мы постепенно теряли другую. Твой мозг отказывался принимать Катину смерть: твое до этого безупречное сознание все чаще и чаще плутало в каких-то дебрях. Минуты прояснения постепенно сокращались. Ты погружалась в вязкое болото полусна-полуяви. Эти жуткие часы снились тебе по нескольку раз за ночь. А ужасней всего было то, что ты уже не стояла у дубовой двери — тебя тянуло к смертоносным молоткам и шестеренкам. Ты слышала чьи-то незнакомые голоса — десятки, сотни, целый хор, но оставалась глуха к нашим призывам. Отец перечислял ужасные картины взахлеб, словно боялся, что ему помешают. Он так глубоко погрузился в эти воспоминания, что почти не замечал своих слез. И на мое перемещение он отреагировал не сразу. Присев на широкую ручку кресла, я обняла отца за шею и прижалась щекой к его голове. С одной стороны, хотелось немедленно прекратить все это и сменить тему разговора. Но желание докопаться до истины оказалось сильней. Испытывая угрызения совести, я все-таки не остановила отца. Лишь некоторое время спустя он отреагировал на ласку, растерянно улыбнулся и прижал мою ладонь к своей колючей щеке. — Марина, доченька, я очень хочу, чтобы ты поверила: мы сдались не сразу. Тянули, тащили тебя, уговаривали, разговаривали, выгуливали. Не помогало ничего. Через пару дней после похорон мы привезли тебя в Дмитровское. Надеялись, что хоть там наступит прояснение. И оказались правы. Глазки твои заблестели, ты заговорила как прежде. Даже начала с аппетитом есть. Приехала Янка, и вы слепили во дворе снеговика. Все было как всегда. Утром мы с мамой рискнули выйти на работу, а вы с бабушкой Асей пообещали встретить нас вечером пирогами. Моя мама поставила тесто, а в с Янкой колдовали над начинками. Марина, это было такое утро… Мы с Нютой по дороге на работу несколько раз останавливали машину и, еле сдерживая слезы, обнимались: наша девочка вернулась, и мы не позволим никаким снам разрушить ее счастье. — Папка, милый, — я поцеловала его в макушку, — возможно, ты удивишься, но я не помню этого утра. Совсем. Ни Янки в Дмитровском, ни снеговика, ни Асиных пирогов, ни своих счастливых родителей. Ничего, пап, понимаешь? — Понимаю. Наше счастье длилось недолго. В обед ты позвонила маме на кафедру и сказала, что бабушка Ася умерла. Она пожаловалась на головную боль, решила поспать часик-другой… А заснула навсегда. Не пережила она Катюшиной смерти. Сообщить мне по телефону ты не решилась. Нюта сама приехала в Склиф, чтобы рассказать о смерти моей мамы. — Подожди, пап, но это-то я как раз отлично помню. Отец кивнул и грустно усмехнулся: — Еще бы тебе не помнить. Организацией похорон занималась ты: мы с Нютой на некоторое время были буквально сломлены этой чудовищной чредой смертей. В голову лезло всякой… Временами казалось, что я и сам скоро по фазе сдвинусь. Ты же, как и год назад с моим отцом, оказалась на высоте. По страшному стечению обстоятельств на следующий день после маминых похорон нас ожидало еще одно печальное мероприятие — 9 дней со дня смерти Кати. Ты хранила упорное молчание, а мы с мамой не знали, как с тобой на эту тему заговорить. Вечером решились, и разговор прошел спокойно. Ты кивала и, казалось, на все соглашалась. Мы уже было облегченно вздохнули, что самое страшное позади, когда ночью у тебя случился рецидив. Да еще какой. Любимая, я не буду описывать эту картину. Мы напрасно бились несколько часов. Примчались Дмитричи. Пока Тихомиров приводил в себя перепуганную Анюту, Покровский едва ли не силой заставил меня вызвать знакомого психиатра. — Отец оторвал от своей щеки мою ладонь и прижался к ней подрагивающими губами: — Прости, родная. — Я понимаю, пап. Что было дальше? Дай-ка угадаю: вызванный психиатр помог? — Не этот, Маришка. Признаюсь, ты стала головной болью для многих психиатров. Не будь ты нашей с Нютой дочерью, тебя бы наверняка упекли в клинику. Но дочерей знаменитых хирургов готовы лечить долго и основательно. По твоему случаю даже собирали консилиум. — Обалдеть. Насколько я понимаю, это дело не одного дня. Так? А пока эти психиатры размышляли и спорили на консилиуме, я сидела дома в смирительной рубашке? — Не надо иронии, Маришка. Для общества ты опасности не представляла, просто неуклонно погружалась в какой-то страшно далекий от нас мир. На консилиуме было принято решение не спешить с госпитализацией. На наше счастье, твоим случаем заинтересовался один из лучших специалистов в этой области. Неужели и его ты тоже забыла? А может быть, и нет? Имя «Модест Артурович Вагнер» тебе о чем-то говорит? — Ну, кто же из медиков не знает профессора Вагнера? Можно сказать, великий ветеринар. Странно. Неужели дела мои были так плохи, что вы прибегли к помощи зоолога? Хотя нет, великий Вагнер звался не Модестом, а носил куда более скромное имя. Если мне и в этом не изменяет память, то вроде вы с ним, пап, были тезки? — Ну и ладно, — вяло отмахнулся отец, — язви, если тебе от этого хоть немного легче. Я говорю тебе не о своем тезке, а о его ничуть не менее талантливом внуке. Но в отличие от своего деда — Владимира, Модеста всегда интересовали люди. А еще он обожал неординарные, сложные случаи. Ты со своими часами-убийцами из кошмарного сна была для Модеста просто находкой. В отличие от своих менее решительных коллег, плевать он хотел на твоих знаменитых родителей. По-моему, авторитетов для него не существовало вовсе — настолько он был уверен в себе. Неужели это имя тебе ни о чем не говорит, дочка? Расстроенное лицо отца несколько охладило мой воинственный пыл. Да и лгать ему было невозможно. — Да уж, родители Модеста постарались на славу и имя ему дали запоминающееся, как у Мусоргского. Конечно, я много слышала о его успехах, работая в Америке. Да и кто из нас не слышал о «русском Модесте»? В Америке к нему на прием так просто не пробиться, что в общем-то и не удивительно в стране адвокатов и психиатров. Помнится, в бесчисленном ряду его вполне заслуженных эпитетов значился один, который, видимо, объясняет все — непревзойденный мастер лечебного гипноза. Я права, папа? — В чем именно, дочка? В том, что он мастер гипноза? Да, права. Теперь ты понимаешь, какой специалист тобой занимался? — По-твоему, я должна быть счастлива от этого? Нет, папа, ты ошибаешься. Только представь, каково это — осознать, что кто-то посторонний копался в твоих воспоминаниях, выбраковывал ненужные, а потом взял в руки ластик и просто их стер. Я резко отдалилась от отца, поднялась с кресла и направилась к окну. Горячий от волнения лоб сам потянулся к спасительной прохладе стекла. Так, прижавшись к нему, я постояла несколько томительных минут. Отец помолчал какое-то время, давая возможность мне, если не успокоиться, то хотя бы перевести дух. — Все не совсем так, как ты себе это нарисовала, — осторожно начал он. — Ты не все поняла, дочка. Мой пылающий лоб разорвал контакт с прохладной гладью стекла. Я развернулась и, немного подумав, уселась на подоконник. — Согласна, папа. Кое-что я действительно не поняла. Скажи-ка мне, когда вы с мамой соглашались на сеанс гипноза, вы знали, что он собирается корректировать мою память? Отец отвел взгляд в сторону и виновато кивнул. В общем-то я была готова к такому признанию. Тогда почему внутри закипает гнев? Почему от обиды сжимаются руки и сбивается дыхание? Подняв на отца растерянный взгляд, я призналась: — Не могу поверить… Вы знали и все-таки позволили этому Модесту провернуть такое со мной? Ну ладно, я допускаю мысль, что мама могла купиться на обещания и заверения великого психиатра. Она всегда так тряслась надо мной, что в экстремальных ситуациях просто переставала соображать. Но ты-то… Ты! Как же ты мог позволить проделать со мной такое?! Что-то дрогнуло в лице отца. На минуту мне показалось, что он лжет и как-то слишком старательно пытается это скрыть. Хотя, вполне возможно, я ошибалась. — Девочка моя, ты имеешь полное право гневаться. Но не спеши клеить ярлыки правых-виноватых. Если бы у нас был другой выход… если бы только он был, Марина! Решение о корректировке твоей памяти не было спонтанным. Никто никаких опытов над тобой не проводил. Модест пытался помочь тебе несколькими сеансами неглубокого гипноза, но тщетно. Твое сознание откзазывалось мириться с мыслью о смерти Кати. Оно не справлялось, и становилось только хуже. Марина, родная, слова не могут обрисовать всего, что творилось тогда. Горе от невосполнимой потери, чудовищные обстоятельства смерти Кати, уход моей мамы, твой угасающий рассудок, перемешанные сны и явь, абсолютно потерянная Аннушка, ночами оплакивающая одну дочь и трясущаяся за другую. Отец так побледнел, вспоминая эти трагические дни, что мне стало страшно. Чего я, собственно, добиваюсь? Мне ли не знать, что все решения и действия моих родителей всегда были продиктованы исключительно заботой о благе своих дочерей? Видимо, отец прав, и поступить иначе было просто невозможно. Если сейчас его не остановить, приступа избежать вряд ли удастся. Оттолкнувшись от подоконника, я вновь быстро переместилась к отцовскому креслу, но садиться на подлокотник не стала. Вместо этого я повела себя как наш старый добрый Персик: уютно устроилась на пушистом ковре у отцовских ног и положила ему голову на колени. Раньше мы частенько так же вот шептались с ним у камина в Дмитровском. Отец заботливо набрасывал мне на плечи половину своего широкого пледа — и на свете оставались лишь мы вдвоем, да в нескольких шагах от хозяев в не самой приличной позе неизменно посапывал разомлевший от каминного жара Персиваль. Отец заботливо перебирал густые пряди моих волос и под чарующий аккомпанемент потрескивающего пламени вел со своей старшей дочкой откровенные беседы — такие же душевные и теплые, как укрывающий нас от всего мира плед, такие же длинные, какими были тогда мои волосы… Но в этот вечер не было ни уютного камина, ни верного Персика. Да и надобность в пледе отпала — нам больше не от кого было укрываться. Мир неотвратимо сжимался, как шагреневая кожа, и не осталось никого желающего подслушать наши тайны. — Прости мне мою несдержанность, папа. Видимо, и правда, иного выхода у вас не было. Ты мне только скажи, по какому принципу он выбирал эпизоды для блокировки и обратим ли этот процесс? — Почему же эпизоды, дочка? — переспросил отец. — Насколько я знаю, гипноз коснулся лишь одного события. В серых глазах читалось недоумение, и какие-либо подозрения в его неискренности отпали сами собой. — Нет, папа, ты ошибаешься. Есть еще кое-что… Точнее, кое-кто… кого я совершенно не помню. И со смертью Кати этот человек не связан. — О ком ты говоришь, Марина? Кто этот человек? Очень странно. — Вот и я о том же: это очень странно. Пожалуй, сегодня мы не будем о нем беседовать. Не смотри на меня так! Я просто не хочу! Как-нибудь в другой раз. Ты не ответил на мой вопрос: можно ли снять этот чертов блок с моей памяти? О чем вообще думал этот ваш Модест, подвергая меня такому? Он надеялся, что я никогда не заинтересуюсь обстоятельствами смерти моей единственной сестры? Он настолько наивен? — Вот уж нет! — хмыкнул отец. — Чего-чего, а наивности в этом человеке нет ни грамма. Всеми его действиями руководит строгий расчет. Прежде чем принять окончательное решение, он провел не один сеанс. Учитывая твое состояние в те трагические дни, он посчитал, что воспоминания об остоятельствах смерти Кати будут для тебя в прямом смысле этого слова губительными. Выбор у нас был небольшой, доченька: или клиника с весьма сомнительной перспективой выздоровления, или временная блокировка губящего тебя воспоминания. Модест заверил нас, что снять этот пресловутый блок особого труда не составит. Я очень боялась, что ответ отца будет иным. Но теперь впервые за этот тревожный вечер вздохнула с облегчением. В ту же минуту рождалось и крепло желание действовать незамедлительно. — Как это сделать, папа? Ты же понимаешь, что, пока не будет решена эта проблема, я вряд ли обрету покой. — Понимаю… Покой, говоришь? Рука отца легла мне на голову, подрагивающие от волнения пальцы зарылись в успокоительную прохладу волос. Все правильно, папа. Так было всегда. В минуты душевного смятения вы с Катей, как искусные кружевницы, перебирали пряди моих волос и загадочным образом всякий раз получали столь необходимое вам умиротворение. А я покорно сидела, закрыв глаза, и не мешала творится таинству непостижимого излечения. Вот так же, как сейчас. Я закрываю глаза. Делай все, что захочешь. Растрепывай. Разлохмачивай. Раскосмачивай. Только успокойся. Только не молчи, папа. — От твоей роскошной косы, любимая, остались одни воспоминания. Не думай, я не слепой и прекрасно вижу, какими шампунями ты пользуешься, какие маски втираешь в голову. Все тщетно, да? Гуще и длиннее твои волосы не становятся. Модест тогда сказал нам, что все взаимосвязано. И что блок можно будет снять, когда моя красавица-дочка снова станет заплетать косу и будет готова к… — К чему? К чему я должна быть готова? Только что ты упомянул об обстоятельствах смерти Кати. Так дело в них? Вы оберегали меня от чего-то ужасного? Да что же с ней случилось? Молчишь… Папа, прошло уже пять лет. Расскажи мне все. Черт подери! Я имею право знать! Мы столько лет были с сестрой единым целым. Я по сути лишилась своей половины. Ничего не знаю. Ничего не чувствую. Ничего не помню… Помоги мне, папочка! Это в твоих силах. Наполни эти бесконечные и пустые «ничего». Я готова, ты слышишь? Вместо ответа отец сжал в своей ладони мои короткие локоны — жалкие остатки былой роскоши. — Это ты называешь: «Готова?» — Ну, знаешь… Так можно и до второго пришествия ждать. Папа, пойми: сейчас ужас вызывает не то, что скрываете вы с моей кастрированной памятью, а сам факт осознанного провала. Прошу, вернемся к моим пустым «ничего». Наполни мне эти бочки. Пожалуйста. Отец освободил мои пряди от захвата, задумчиво посмотрел в пустоту. Внезапно, видимо, решившись, он обхватил мою голову, на несколько мгновений прижался губами к волосам и громко прошептал: — Ты права. Пора с этим покончить. Да, и вот что еще, Марина Владимировна: наполнять свои бочки ты будешь сама. Только так воспоминания вернутся в полном объеме. Работа предстоит нелегкая: пора Модесту снять блок и навести порядок в твоей голове. Сколько там на часах? Минусуем восемь. В Америке сейчас рабочий день в разгаре, и Модест наверняка в офисе. Самое время позвонить нашему виртуозу. Принеси-ка мне из кабинета телефон, дорогая. Никогда еще я не входила в наш небольшой кабинет с таким волнением. Рука, протянутая к отцовскому телефону, заметно дрожала. Пару минут спустя отец набирал заветный номер. Дожидаясь ответа, он подбадривающе улыбнулся и ласково кивнул мне: — Не волнуйся раньше времени. У нас все получится. Я с тобой, доченька. Так долго, как смогу…