Five People Who Made Gregory House Kneel, And One Who Did Not

Один Идея любви никогда не интересовала его так, как загадки, медицина или человеческий ум, и ко влюблённостям он всегда относился как к простым химическим реакциям в мозге. Но вдруг в его жизни появляется Стейси, внезапная и непредвиденная, и он чувствует, что она та самая, кого он ждал всю жизнь, хоть и не осознавая, что кого-то ждёт. Когда она прикасается к нему, кровь бежит быстрее в его венах, и он чувствует себя как никогда живым. Он никак не может насытиться ею, и Стейси точно так же обожает его, она восхищается им, уважает его и требует такого же восхищения и уважения к себе; они равны, и это так совершенно во всех смыслах. Каждую ночь она покрывает его поцелуями, поклоняется ему и даёт ему всё, а когда он берёт, становится необузданной и беспечной, и душа Хауса словно парит, а мышцы напряжены; он весь пронизан любовью к ней, его разум затуманен восторгом; он плывёт в небе, и она здесь, рядом с ним. Так заканчивается каждая ночь на протяжении долгих лет, и им по-прежнему мало… Но вдруг всё резко и жестоко кончается, Стейси забирает его ногу, его здоровье, и ему больно, больно настолько, что, кажется, придётся остаток жизни передвигаться на четвереньках. И хотя он прекрасно понимает, что не следует винить её, он ненавидит свою судьбу и ненавидит её, и это медленно отравляет их обоих, но даже тогда ему не удаётся остановиться. Когда они занимаются любовью в последний раз, ему кажется, что вместе со здоровьем утрачена вся жизнь, и они оба знают, что это — прощание, хотя ни один из них не говорит ни слова; Стейси плачет, Хаус всхлипывает, и они целуют мокрые от слёз лица друг друга. Два Кэмерон открывает дверь, вся в поту от занятий на беговой дорожке, и где-то на задворках его сознания мелькает мысль, что ей идёт этот блеск кожи. «Я хочу, чтобы ты вернулась», — говорит он, видя, что где-то внутри она смеётся над ним. «Зачем? Чтобы вы могли продолжать издеваться надо мной, чтобы вы могли…» «Скажи, что мне нужно сделать», — он не позволяет ей закончить предложение и не удивляется, когда через несколько секунд на её лице возникает совершенно неуместная полу-ухмылка. Они смотрят друг на друга целую вечность, прежде чем она касается языком своей верхней губы, словно дикая кошка, и отступает назад. Он следует за ней как мотылёк, летящий на огонь, как змея, очарованная игрой на флейте; с негромким щелчком за его спиной захлопывается дверь, но сейчас его уши слышат только её голос. «На колени», — командует она с ноткой неуверенности в твёрдом голосе, и он понимает, что она хочет посмеяться над ним, а может, даже унизить, но решает подыграть. Несмотря на пот, от неё приятно пахнет; он встаёт на колени и зарывается лицом в её промежность, глубоко вдыхая её запах сквозь ткань, пытаясь отвлечься от резкой боли в ноге. Он начинает стягивать с неё штаны, но Кэмерон неуверенно кладёт дрожащие руки на пояс — вероятно, сомневаясь, не остановить ли его, — и это неожиданно раздражает его, потому что сейчас уже ни к чему эта скромность; и пока она не передумала, он обнимает её бёдра, раскрывает рот, языком проскальзывая между её уже блестящими половыми губами к клитору, вторгаясь в неё без всякой нежности. Открывая рот шире, он даёт ей всё, что нужно, её стоны даже немного возбуждают его, и он почти наслаждается происходящим, хотя ему никогда не хотелось воспользоваться кем-то столь невинным. Но невинность — это всегда лишь маска, понимает он, когда она вскрикивает и почти сразу же кончает, цепляясь за его плечи, стоя в центре гостиной, полураздетая и жалкая; он задумывается, как же долго она хотела его, если ей удалось кончить буквально через несколько секунд, и ему становится немного жаль её, когда он удерживает её за бёдра от падения. Три У него есть разные предположения, почему Эмбер приходит к нему, когда в кабинете больше никого нет. Если бы речь шла о ком-то другом, он бы решил, что это последняя жалкая попытка переубедить его; но он знал, что она выше этого. Возможно, ей одиноко. Или здесь ей уютнее; дело в банальном интересе к нему как к мужчине; она ищет ответ; а может, ей просто нечего терять… Ему всё равно. Они молчат, в словах нет необходимости. Их взгляды пересекаются, и он позволяет ей сесть на него верхом, целовать его, зарывать руки в его волосы и шарить в его джинсах, высвобождать его, доводить до полной готовности; он наблюдает, как она натягивает юбку повыше, швыряет медицинский халат куда-то за спину и медленным скользящим движением принимает его в себя. Он делает вид, что не подчиняется ей, не касаясь её, пока она с горьким стоном не хватает его ладонь и не вжимает её между своих ног. Тогда он начинает поглаживать её, позволяя использовать себя; она заслужила это своей настойчивостью. И он не может отвести от неё взгляд, он словно смотрит в зеркало, ведь внутри они так похожи; одинаково голубыми глазами они рассматривают лица друг друга, зрачки поглощают свет, они тяжело дышат раскрытыми ртами. Он изучает её даже тогда, когда она начинает дрожать, наконец закрывая глаза и откидывая голову назад, открывая бледную кожу шеи; и он смотрит на её мокрые от слёз щёки, блестящие в полунеоновом свете ламп в коридоре, пока её мышцы пульсируют вокруг него; затем он хватает её за талию, толкается один раз, другой, третий, пока и он не кончает, мыча в её плечо. Он задумывается, не было ли какой-то другой причины, помимо амбиций, по которой она любой ценой хотела попасть в команду… может, желание быть ближе к нему. И только когда несколькими неделями позже Эмбер заходит в ресторан и целует Уилсона в губы, он понимает, что это с самого начала было её местью, её уроком. Не всё вертится вокруг тебя, говорит её взгляд, люди могут быть счастливы и без тебя; и если бы она пыталась украсть у него кого-то другого, а не Уилсона, он бы почти гордился ею. Четыре Зачастую судьба посылает спасителя, когда жизнь разваливается на части. Он разбит, он сам разбил себя, и, находясь в аду, он может сделать одно из двух: продолжать или сдаться. У него наконец появились силы собрать себя, и именно тогда приходит помощь. У Лидии красивая улыбка, она добра, мила и необычна, неожиданна, как и большинство людей в его жизни. Он начинает видеть в ней того, кто может спасти его, хотя иногда и сомневается, кто их них больше стремится уйти от действительности. Её кисти на фортепиано тонки и изящны, они слегка соприкасаются пальцами, играя в четыре руки; она чиста, верна своей подруге, и она может видеть вещи так, словно всё ясно и просто, её мышление невинно, как у подростка. Он уязвим, словно покидающая кокон бабочка, превращаясь из человека, которым он был раньше, в кого-то нового; прошло много времени с тех пор, как он чувствовал такую необъяснимую связь с кем-либо, и от этого кружится голова и появляется надежда; и, хоть он и понимает, что это, вероятно, закончится и причинит боль, он не может не думать о том, что нашёл кого-то, ради кого стоит жить. Не имеет значения, что она замужем, ничто не имеет значения, даже тошнотворный интерес к жизни, возникший из-за их неожиданного знакомства, — важно только то, как слабеют их тела во время танца; позже она сидит на его коленях, в этот чистый, неопошленный момент страсти и, возможно, даже любви, и он дрожит в руках своей спасительницы, тяжело дыша, глядя на мерцающие звёздочки на её коже покрасневшими глазами. А затем она уходит, выбрав семью, и он не может винить её за это. У него действительно не получается, даже несмотря на то, что он хочет на коленях умолять её остаться; и он снова остаётся разбитым на куски после того, как она вновь вскрыла его свежезажившую рану. Когда ты разбит на куски, судьба даёт шанс, ты можешь заполнить пустоту всем, чем пожелаешь, будь то счастье или страдание; но единственное, что он чувствует, когда она тихо и грустно говорит ему, что всё было идеально, перед тем, как закрыть за собой дверь, — это то, что в целом мире нет никого, на кого можно положиться. Пять Кадди милая, сильная и умная, и хоть он иногда и думает, что с такими друзьями враги не нужны, он не может постепенно не заинтересоваться ею. Это забавляет его и немного пугает, но он не думает, что в скором времени снова решится на отношения, пусть даже ему и казалось, что эта симпатия взаимна. А когда он понимает, что влюбился в неё, уже слишком поздно; и он даже не подозревал, что это желание доведёт его практически до безумия. Она оказывается рядом в тот момент, когда он меньше всего ожидал этого, но его больше не удивить судьбой. Дни сливаются в один, часы проходят как минуты, но она стоит здесь, такая же грязная, вспотевшая и растрёпанная, как и он сам, говорит, что любит его, и её губы обжигают, прикасаясь к его. Она медленно снимает с него одежду, опускается на колени, чтобы поцеловать его шрам, — такой унизительный и в то же время трогательнейший знак любви. Протирая его раны и синяки, она шепчет, что не заставляет его меняться, что он невероятный, и её глаза, такие красивые, полны грусти и заботы. Их тела соприкасаются, и он думает, что не вынесет, если это окажется очередной галлюцинацией, и что даже если они будут заниматься любовью день и ночь без остановки, этого не будет достаточно. Она заставляет его признаться в любви к ней, и он снова на коленях, но он не против этого. Она направляет его, даже управляет им, но его не заботит чувство собственного достоинства, потому что любовь — это не достоинство; это горение, и счастье, и боль, и полёт, и нет ни единой вещи, которой бы он не сделал ради неё. Они лежат на ковре, и Кадди обвила его руками. От её волос, чёрных и мягких, пахнет корицей и жасмином, этот запах словно светится и опьяняет его; её рот обжигает его, и то, как её губы атакуют его, вызывает у него желание присвоить её себе, навсегда оставить на ней свой след. Он слизывает бисеринки пота с её щёк, называет её по имени, словно задыхаясь, и она улыбается, посмеивается и тихонько вздыхает от удовольствия, крепко обнимая его, влажно прижимая свои губы к его в очередном бесконечном поцелуе; она такая очаровательная и восхитительная, и он почти не может поверить, что заслужил её, что он заслуживает счастья. И хотя в глубине души он подозревает, что такая любовь не может длиться долго, он всё равно надеется на лучшее и обещает себе сделать всё, чтобы удержать её. Минус шесть Поздней ночью его демоны визжат и царапаются, и он лежит в холодном поту, когда Уилсон забирается в постель рядом с ним. Всё становится хуже, он падает и растворяется, и темнота душит его, а лианы и колючки раздирают его плоть. Всё в тумане, он потерян, и ему не удаётся подавить стоны агонии, хотя Уилсон и шепчет ему в ухо истории и сказки, рассказывает забавные случаи из их прошлого, напоминает о счастливых временах; он придерживает его голову, крепко обнимает и держит, когда кричат монстры и грохочут пушки, перекрывая его голос. И только через долгие часы в лучах рассвета твари постепенно пропадают, но Уилсон продолжает мелодично напевать, не выпуская его из объятий. Демоны наконец засыпают, и остаётся только Уилсон. Когда он просыпается, рассудок снова при нём, и он заглядывает в усталые, грустные, обеспокоенные, тёплые, чудесные глаза Уилсона, чувствуя себя так, словно делает первый в жизни вдох. Губы Уилсона округляются в вопросе, который он хочет задать, но это ему не удаётся; от него пахнет так приятно и успокаивающе, его кожа выглядит удивительно бархатной, и Хаус нежно целует его — из благодарности или эгоизма, или из обоих чувств, или из-за чего-то другого — это не имеет значения, нет необходимости давать всему определения. Ему казалось, что должно произойти что-то невероятное, но нет: получается нечто естественное, необходимое и приносящее глубокое удовлетворение, но при этом вызывающее жажду большего; и после нескольких бесконечных, деликатных и волнительных мгновений Уилсон целует его в ответ. Тело Уилсона словно тает под его пальцами; Хаус пробует на вкус его безупречную кожу, и Уилсон стонет в возбуждении, наконец позволяя себе расслабиться, обнаруживая свою скрытую страсть к нему, настоящего себя. Уилсон позволяет ему взять себя, прикасаться к себе, гладить и входить в себя, и он возвращает ласки с тем же жаром не только потому, что это — его способ успокаивать, но и из привязанности и верности, и Хаусу хочется навечно погрузиться в его любовь. В руках Уилсона агония, боль или утрата кажутся незначительными. Они вместе поднимаются к вершине. Это не имеет никакого отношения к гормонам, похоти, мести, желанию уйти от реальности или чем-то обусловленной любви, но происходит из дружбы, взаимопонимания, общей нужды и бесспорного желания. Их пальцы переплетаются, и Хаус заставляет себя открыть глаза, чтобы увидеть, как кончает Уилсон, дрожа и шепча его имя; и он кончает следом за ним, зарываясь лицом в его плечо, — так, как должно было быть всегда. Он наконец-то нашёл то, в чём нуждался, хоть и всё это время искал не там. Он любит Уилсона, он уверен в этом больше, чем когда-либо был уверен в чём-то другом, и он клянётся, что никогда и ничему не позволит отнять у себя это.