Мин херц.

Наскоро умывшись, нацепив кое-как камзол (пуговицы перепутались под скорыми пальцами), Петр, на ходу отвергая предложения «покушать в спокойствии, посидеть», выскочил на крыльцо, огляделся: жарко, от ночного дождика ни следа не осталось, лужи впитал раскалившийся на солнце песок. Кое-где из тенька в тенек без дела шатались старушки, порой, шумно топая сапогами, пробегали потешные — по поручениям из мастерской. — Вишь, и без тебя, Петрушенька, трудятся, — шутливо заохал голосом Зотова догнавший Алексашка. На сердце у него было неспокойно (что такое случилось, пока он за квасом ходил?), но возможности разузнать не было, так что приходилось вести себя как обычно. Запыхавшийся князь-папа, чуть поотстав, выбежал на крыльцо последним. Не сразу сообразил, чьим голосом Меньшиков кривляется, сперва постоял, послушал. — Мог бы и еще поспать, а то бегаешь, бегаешь все… солнце еще не село, а ты уже на ноженьках… где ж то… ай, Никита Моисеевич, я царский денщик, меня бить нельзя!.. Петр коротко глянул на обоих, да так сурово, что Зотов даже голову в плечи втянул, отступил, а наглый Алексашка, не смутившись, только героически выпятил грудь, словно собой в пользу отечества жертвует: — Тебе, мин херц, можно! Хочешь — бей! До смерти бей! — Не хочу, — таким голосом отрезал Петр, что стало ясно: хочет, и, возможно, скоро начнет. Поэтому Алексашка предпочел попридержать шуточки, кашлянул коротко и, одернув кафтанец, заговорил по делу: — Я за Тиммерманом в Слободу мальчишку послал, он будет скоро. На сегодня особливо тема интересная в фортификационной науке, да какая — Франц Федорович не признается! С утра под дверьми околачивался, самому, видать, не терпится… и чего там за тема такая… — Меньшиков на пару секунд замер в предвкушении — вместе они с Петром у Тиммермана учились, и ночами, бывает, по часу, по два заснуть не могли — все обсуждали, спорили, карты воском марали, выдирая друг у друга из рук. — А пока старый интриган в пути, мин херц, может, в мастерскую заглянем к Карстену? Там, говорят, работа спорится, ну да и мы не пятое, глядишь, колесо, подсобим… — Да, — коротко кивнул вихрастой головой Петр. Сощурился, покусал губу, глядя куда-то за крыши, и вдруг бросил: — Ты вот чего… сам я в палату корабельную. А ты… в Прешбург езжай, справься, как работа, ничего ли не нужно, а коли нужно — сам этим займись, проследи. Раздобудь, если чего надо… Даже Никита Зотов, слушая это, выглядел удивленным — как Алексашка от Лефорта отошел, так Петр его везде с собой таскал, ни дня без нахала синеглазого. А тут — в Прешбург посылает. Оттуда, если уж пришел, до ночи никак не выберешься, работы невпроворот, вечно чего найдется… — А ты, мин херц, куда? — помявшись, уточнил Меньшиков, не спеша уходить с крыльца. — Как ты и сказал, — не глядя в глаза, сердито отрезал Петр. — К корабельщикам, а потом Тиммерман… дальше видно будет… Никита мне, если чего понадобится… поднесет… — Ну… как скажешь, — Алексашка кивнул, смиряясь со своей судьбой и, прежде чем вступить в тяжелый прешбургский день, быстро и внезапно приблизился к Петру. Расстояние стало — с ладонь, и Меньшиков, словно не замечая, что рядом Зотов, что старухи глядят, что закуривший трубку иноземец вышел из палаты и косит стальным глазом, мягко повёл по петровой груди рукой. Совсем как давешней ночью, как в траве и шуме реки — когда ладонь, начав от сердца, медленно опустилась вниз. Петр покраснел стремительно и до корней волос, напрягся так, что, казалось, вот-вот его скрутит судорога. Совсем уже готов был с крыльца Алексашку в полет отправить, но тот как ни в чем ни бывало зашустрил пальцами по пуговицам. — Застегнул, мин херц, неправильно, все съехало, видишь ты? И как тебя на Никиту Моисеевича оставить? — То кафтаны все ваши иноземные, еще бы в повязках поперек сраму ходить принялись, — не смолчал Зотов, высунув бородатый лик из-за государевой спины, — в таком диве не мудрено, что царь наш, русский, неправильно оделся, и я бы неправильно, и каждый бы… — Только пуговицы, Никита Моисеевич, везде одинаково работают, — нагло отозвался Меньшиков. — В петельку вставляешь, вот так, али не видал до сих пор? До таких годов дожил, а с пуговицами не знаком… только не пугайся, князюшка, они и у тебя под воротом… — и, не дожидаясь, когда Зотов поборет возмущенное онемение, Алексашка глянул на Петра, поймав, наконец, его взгляд — лукаво и с прищуром. — Потом расскажешь, мин херц, что там Тиммерман за урок такой приготовил… эй, Афонька, куда побежал? Коня готовь! — Беда, беда… — глядя вслед шустрому Алексашке, который, казалось, только тут был — а уже за строениями скрылся, завздыхал Зотов. — Ему бы голытьбу на площади развлекать, а не денщиком у царя… Петр, плотно сжав губы, только выдохнул через нос, тряхнул головой — и застучал ботфортами по ступеням. *** Весь день, пока с попорченным сукном разбирался, пока выяснял, кто уворовал ползабора, только вчера установленного у земляных стен, пока помогал ров копать, — все ждал, вдруг да покажется из-за поворота высокая Петрова кобылка, оглядывался на Яузу — не плывет ли лодка. И всякий раз в груди беспокойно кололо, когда видел, что дорога пуста, что в реке только голозадые сельские мальчишки от жары спасаются. Не было царя. «Ясно, в чем тут дело, — досадливо думал Алексашка, заправляя за уши непослушные кудри, когда на закате лопата тяжело входила в каменистую землю, — не стоило вообще с ним того, это самое, вот и все секреты…». И тут же, сердясь, ругался себе под нос: — Но сам ведь он… не я начал… — Что говоришь, Александр Данилович? — вскидывал выгоревшую голову курносый крестьянин. — Ничего, копай давай… забор у него поперли — не заметил, а любой шепоток слышит… Так до самой ночи и не увидел царя.  Жара не спала даже когда солнце спряталось за деревьями, и Алексашка, уставший, загорелый, в одной рубахе (кафтан давно на седле покоился, если в нем работать — так и помереть недолго), взяв лошадку за узду, не спеша пошел по берегу назад, к дворцу. Мысли в голове ворочались невеселые и беспокойно щемило сердце — поутих Петр, забыл, что было, или уже бумагу отписал, чтобы Алексашку батогами до потери памяти били? До того додумался, что принялся вздыхать коротко, глаза тереть, и сам на себя разозлился. Провел ладонью по лицу, расправил плечи и решил, что самое лучшее в сложившейся ситуации — накупаться вдосталь, усталую голову освежить. Вода в Яузе так прогрелась за день, что Алексашка плескался без продыху добрых полчаса. Сельские мальчишки, только недавно закончившие купаться, вновь попрыгали в воду — Алексашку Меньшикова, бывшего Лефортового служку, а нынче ближнего к царю человека, знали все, и все хотели поближе увидеть. Алексашка ничего против не имел, одному скучнее, потому еще минут десять потратил на попытки потопить всех мальчуганов разом. — Все, саранча полоумная, всех назавтра перевешаю, — не сумев совладать сразу с пятью, Меньшиков, отбиваясь, вылез на берег, наскоро вытерся кафтаном. — Шеи не забудьте намыть до блеска, а то казенные государевы веревки попортите. — Испугались! Ага! — То-то, бойтесь, — смеясь, пригрозил Алексашка. Натянул портки, рубаху накинул и, оседлав лошадку, заспешил в Преображенское — солнце уже полчаса как скрылось, звезды повылезали. Царь-то, поди, ко сну скоро отходить будет, а Алексашки все нет. Добрался и понял — не зря спешил! Только лошадь в конюшню отвел, с Афонькой парой слов перекинулся, и тут же из корабельной палаты посыпали люди: мастера, потешные, упарившийся Зотов и Петр, высокий, быстрый. При виде фигуры, которую высматривал весь день, Алексашка ощутил, что сердце против воли коротко сжалось — и не так, чтобы только радостно. Тревожно было, неспокойно. Замер, пригладил круто завившиеся после купания вихры и, передохнув, побежал навстречу. — О, Алексашка, — удивился царь, когда Меньшиков выскочил перед ним откуда ни возьмись, веселый и ясноглазый. — Мин херц, — скрывая волнение, улыбнулся Саня, подстроился под быстрый шаг. — Ну, как день прошел?.. Не заскучал без меня? Петр, помедлив с ответом, мотнул головой, отрывисто бросил: — Дел много. Некогда скучать. — М-м, — Алексашка неопределенно хмыкнул и, не спеша унывать, кивнул головой на Зотова: — Но Никита-то Моисеевич, поди, весь день проплакал, так? Князь-папа, еле поспевая за молодыми, живо отозвался из темноты: — Так, так! Плакал, что однажды вечер наступит, и ты, паршивец, опять к нам вернешься! Алексашка коротко хохотнул, а Петр, не стерпев, неохотно поправил: — Врет он все. Плакал, это да, но только от того, что рученьками белыми смолить пришлось, и стругал пока — занозу засадил, вот и плакал… Зотов обиженно засопел, а Алексашка, приободрившись, принялся докладывать, что и как было в Прешбурге. Закончил свой рассказ рекой — купался, мол, хороша водица, не выйти! И тебе, мин херц, надо бы! — Обойдусь, — неприветливо отрезал Петр и дальше всю дорогу молчал. Умывался — молчал, ко сну переодевался — молчал, и когда Зотов, откланявшись, скрылся за дверью опочивальни, Алексашке совсем худо сделалось. С Никитой хоть за препирательствами можно было притвориться, что не видит он царского настроения, а так, один на один… Помолчал, пока взбивал тяжелую подушку, а когда Петр улегся, все-таки осмелился, открыл рот: — Так чего там, мин херц, за урок был у Тиммермана? Расскажешь? Царь, вздохнув, повернулся спиной к Алексашке, промолчал. — Мин херц, — еще раз позвал Меньшиков. В груди совсем сдавило, потянуло. Опустился на пол, где всегда спал, подцепил покрывало. — Ты вот чего… — нарушил, наконец, тишину Петр. — Иди-ка в сени спи... К другим. Алексашка, не зная, как все поправить, да и вообще – возможно ли, молча поднялся, подхватил вещи с пола, и, покусывая губы, отворил дверь. — Будить тебя завтра? — спросил, обернувшись с порога. Петр промолчал и уже когда дверь почти совсем закрылась, глухо, в подушку, бросил: — Буди.