Мин херц.

Небо еще не посветлело, а Алексашка уже вскочил, бодрый, веселый, словно и не плясал вчера до ночи, оделся, обулся и — Петра будить. Тот спал, зарывшись в пуховые одеяла, даже головы видно не было. За окном опочивальни шуршал дождь, было темно и сонно. Алексашка с минутку постоял, давя напавшую зевоту, встряхнул головой, глаза потёр — и снова весел. — Эгей, царь-батюшка, помазанник божий, государь всея белыя и малыя, — бойко затянул, подходя. Комок перин сердито запыхтел, заворошился. Из него вылетела рука, махнула куда-то в сторону, упала. — К черту иди… — донеслось сонное. — Да и идти-то никуда не надо, — Меньшиков, одной рукой держа свечу, второй шустро стянул одеяло с петровой головы. — Чем ты, мин херц, не черт?.. — А?.. — выдохнул Петр в подушку. — Что говоришь, собака?.. — Ничего, вставай, говорю… День, мин херц, на дворе. Петр резко вскинул вихрастую голову, осовело оглядел опочивальню. Темно, сонно, за окном из-за туч звезды выглядывают — ни голоса не слышно, ни шагов. Все спят. Медленно перевел взгляд на Алексашку: чистый, красивый, наглый. Стоит, смотрит синими глазами. — Ты день от ночи отличить не можешь? — медленно уточнил Петр. Голова у него соображала туго, даже хмель сойти не успел — так мало спал. Что-то вчера странное произошло, а что — Петр спросонья вспомнить не мог. — Совсем ума последнего лишился?.. — Мин херц, да ты ж сам велел пораньше, — глядя весело, развел руками Алексашка. Свеча от движения колыхнулась, затрепетала, по комнате заплясали тени. — Вот пока ехали вчера — или не помнишь?. Петр закусил губу. Голова гудела, ничего он не помнил, а лукавая Алексашкина спесь будила сегодня только тихое раздражение. Хотелось сбить его с толку, увидеть растерянность на чересчур гладком, ясном лице — и Петр, не долго думая, выкинул вперед сильную руку, подцепил Меньшикова за поясок, дернул на себя. Свеча выпала у Алексашки из руки, улетела на пол, затухла. Опочивальня погрузилась в густую темноту. Плашмя Меньшиков, конечно, не упал: коленом оперся о край кровати, одной рукой — о перины, другой — о государево плечо. Неловко замер, сохраняя равновесие. — Чего это?.. — выдохнул со смешком. Попытался выпрямиться, но Петр снова выкинул руку, снова дернул, на сей раз — за воротник, даже придушил слегка. — Мин херц, — с легким укором откашлялся Алексашка, — А вставать?.. Потешные же… Тиммерман… Ты ж сам велел… — Мало ли, что велел, — хрипло перебил Петр. — Видишь, теперь другое велю? В темноте государева лица видно не было, Алексашка тщетно силился разглядеть. Черт его знает, что у него на уме… Уж не ласки ли опять захотелось? Коли ласки, так Меньшикову тут возразить нечего, он всегда готов, всегда охоч… В груди медленно, приятно разливалось осознание хорошо сыгранной партии: понравился, значит, вчера Петру, уж куда ему теперь деться?.. — Мин херц… Меньшиков уже успел руку направить по одеялам вниз, когда Петр совершил очередной неожиданный манёвр: выдернул одеяло из-под Алексашкиных колен — тот едва лицом вперед не завалился, но удержался, выпрямился. — Что… — вопросительно начал было, но Петр глухо перебил: — Сапоги сымай. Меншиков только головой кивнул, в уме гадая: да чего ж он придумал-то? Сапоги сымай… Зачем сымать? И в сапогах, поди, управимся. Сел на краешек кровати, стянул сапоги, кинул на пол, обернулся — хоть глаза и пообвыкли, а царя все равно не видно. — Ну, мин херц, а теперь чего прикажешь? — Теперь ложись… Алексашка сглотнул. Уж, казалось бы, везде был, все видел, а по горлу нет-нет, да скользило противное душащее беспокойство; с Петром — тут любой шаг страшен, просчитаешься, и конец игре. Лег, утонул кудрями в государевой подушке, замер. Все глаза себе стер, пытаясь прочитать в контурах царского лица хоть какой-то знак. Открыл рот — спросить, но тут Петр поднял руку, накрыл обоих одеялом с головой. — Поспим сегодня до полудня — можно же один раз, — как ни в чем не бывало зевнул Петр. — Знаю, хоть морда гладкая, а спать хочешь… — Мин херц… — с растерянным смешком выдохнул Меньшиков. — Не «мин херц», а спи, — сурово оборвал Петр, опуская руку Алексашке на пояс. — Спи давай… Подвинул голову, защекотал щеку тёплым дыханием. — Ну, куда я — против царского приказа. — шепотом усмехнулся Алексашка. Закрыл глаза. В груди плескалось что-то непонятное, душащее, сладкое. — Сплю… *** Никита Зотов, кряхтя и почёсываясь, прискакал в Преображенское только к полудню. Все тело у него ломило, голова была тяжелая, на язык просился рассол. Прямо с лошади побежал в поварю, съел сальца, выпил водочки и снова, кажется, ожил, задышал. С кухни заглянул в корабельную палату к Карстену Брандту, немцев там — как с Кукуя не уезжал. Голландец жарко спорил о чем-то с подмастерьем, так кричал, что Зотов не стал лезть. Пробрался к стругающим древесину потешным, дернул одного за плечо: — Эй, братец, царь наш где? — Не знаю, Никита Моисеевич, не видели… Со вчера не видели. — Странно, — пожевал губами князь-папа. — Ладно, ты работай, работай… Вышел во двор. Солнце высоко, ни тучки, по двору шныряют молодцы в зелёных кафтанах, старушонки по углам сидят. — Петра Алексеевича не видал? — остановил Зотов одного из преображенцев. — Не видал, как вчера с тобой ускакал, так и не видал, — развёл руками парень. Добавил: — Тиммерман вот был, приехал, походил чего-то, и опять на Кукуй вернулся… Видать, тоже царя не нашёл… — Вот как, — удивился Зотов. — Ладно, поищем. Иди-иди… Беспокойно почесав тощую бородёнку, князь-папа поспешил во дворец, силясь сохранять хотя бы внешнюю невозмутимость. Перед глазами уже вставали картины: охладевший Петр, хохочущая Софья, стрельцы с окровавленными пиками… Господи прости… До царской опочивальни Зотов уже почти бежал, весь бледный, потный, перепуганный. Отворил дверь — и выдохнул с облегчением. Спит, мальчик, царь-батюшка, спит. А рядом Меньшиков. Этот-то тут с какой радости? Ох, бесстыжий… Никита даже покраснел, так они лежали: близко-близко, Петр на спине, Меньшиков ему носом в щёку упирается. Руки друг на друга сложили, лежат, голуби неразлучные. Зотов вздохнул, запереживал: авось кто до него заглядывал, скажут Наталье Кирилловне, она перепугается, уж не грешат ли, отошлёт от царя Алексашку, а этот-то всем уже полюбился… Никита, еще немного покачав головой, подошел, ухватил Меньшикова за ухо. Тот недовольно взбрыкнул, заворочался. — А-ну вылазь, бесстыжий, что ж ты, — зашипел Зотов. — Неровен час увидит кто! — Отстань… — отмахнулся Меньшиков, стряхивая с себя чужую руку. Петр засопел, приоткрыл глаза, зашевелился. — А ты, Петр Алексеевич, голубчик, за полдень уже, чего ж ты лежишь? Заболел? — Это ты, видать, Никита Моисеевич, заболел, раз царскому сну мешаешь, — сонно усмехаясь, пробормотал Алексашка. И рожу-то от царя не убирает, и руки так и лежат. Ой, стыд! — Цыц! — возмутился князь-папа, снова схватил Алексашку за ухо, уже настойчивей, потянул. — Я тебе… Ишь какой стал! Вставай, разбойник! Влекомый за стремительно краснеющее ухо, Меньшиков принуждён был убрать с царя руки. Сел на кровати, щеку потирает, глядит — рожа недовольная. — Никита Моисеевич, — сказал обиженно. — Чего у тебя, гусь в животе лег неудачно? Раскричался… Князь-папа в сердцах замахнулся, подзатыльник отвесил. И ещё, и ещё. — Бесстыжий ты, Меньшиков, бесстыжий! — Мин херц, — под градом несильных оплеух, Алексашка, смеясь, обернулся к царю. — Что ж не заступишься? Зашибет ведь — не заметит, этакой богатырь! У Петра лицо было веселое, лежал, посмеивался. — Так тебе и надо, шельме, — сказал. — Ладно, Никита, будет с него. Сейчас встанем… Что, не хватились меня? — Хватились, Петруша, хватились, голубчик, — Зотов в последний раз залепил оплеуху, выпрямился. — Тиммерман был — уехал… Да только царю нашему, что ж, и поспать разок нельзя? Матушка твоя только того тебе и хочет, чтоб отдохнул, поспал! — Ага, с денщиком в обнимку, — хохотнул Петр. Алексашка, натягивая сапоги, рассмеялся белыми зубами — князь-папа снова на него замахнулся. — Ох, Петруша, ты осторожнее, батюшка, ты того, ты не греши лишний раз… — Зотов весь раскраснелся от волнения, как большой бородатый ребенок. — Грех и замолить можно, — весело «утешил» Алексашка, ободряюще толкнув царя в ногу. — Греши, мин херц, греши. — Ну все, я тебя сейчас… — надвинулся князь-папа, но Меньшиков, смеясь, увернулся, соскользнул с кровати, раз — и уже у двери стоит, ухмыляется. — Я за кваском пока сбегаю, мин херц, а то Никита Моисеевич уж больно страшен… Сейчас вернусь… — Батюшка, Петрушенька, ты поосторожнее с этим горем, с Меньшиковым, — жалобно запричитал Зотов, когда дверь за Алексашкой закрылась. — Он себе же на голову беду накликает, ну нельзя, нельзя так спать, в обнимку… — Да чего нельзя-то? Ух, Никита, не зли меня… — Петр широко потянулся, зевнул, порывисто сел, ноги на пол опустил. — Нельзя, Петруша, нельзя… матушка твоя беспокоиться станет… — От чего? — От, сам понимаешь… от… — Никита совсем смутился, раскраснелся под бородой. — Ну, скажут ей про вас… — Да чего скажут-то?! — разозлился Петр, вскочил… и вдруг замер, округлив глаза. Откуда-то с потолка на него внезапно рухнули воспоминания, яркие, живые, смущающие: лунный свет, сверчковый крик да Алексашка, лукавый, сладкий… Дыхание у царя перехватило, щеки пошли красными пятнами, губы задергались. — Государь-батюшка, Петр Алексеевич, что такое, что случилось? — всплеснул руками Никита, схватил за ладонь, начал гладить. — Сказал, старый дурак, сам не понял, что сказал. Ты меня не слушай, голубчик… спи как хочешь, конечно, ничего же… не того… — Того… Того… — через силу выдавил Петр. В этот момент дверь скрипнула, в комнату вернулся Алексашка с кувшином, улыбчивый, кудри встрепаны. Остановился взглядом на Никите, сжимающем царскую руку, удивленно поднял глаза — и встретился ими с Петром. Тот раскраснелся пуще прежнего, отворотил лицо. — Мин херц… — осторожно кашлянул Меньшиков. Взволнованно передохнул. «Не сказал же царь Никите Моисеевичу, не выдал ведь?.. Ох, боязливей надо быть, Алексашка, не бережешь ты пригретого места…». — Мин херц, что… — Чего замер? — тряхнул головой Петр, отпихнул князь-папу, посмотрел коротко. — Квас себе, что ли, принес? И портки подай — вон лежат. Ну, торопись, до полудня проспали, а дел на две жизни хватит!..