Мин херц.

Над Кукуем стояла ночь, густая, летняя, теплая. Из травы громко балагурили сверчки, светили крупные, как горох, звезды, от дымного запаха июньского ветра у Петра кружилась голова. Пляски еще продолжались, музыканты выводили задорные трели, но гости Лефорта, в съехавших на бок париках, пошатываясь, опираясь друг о друга, уже начинали расходиться по домам. Анхен Монс, проплясав с Петром весь вечер, в середине очередного танца вдруг тоненько вздохнула, посмотрела утомленно, сказала: «Я устала, герр Петер, я пойду», и сколько он, разгоряченный, не уговаривал ее остаться, ускользнула из рук. Последние молодые пары еще весело отплясывали вокруг, и Петр, тяжело дышащий, высокий, раззадоренный близостью желанного и недоступного тела, стоял один посреди этого карнавала, глядел вслед Анне, сжимал и разжимал кулаки. — Мин херц, — вдруг весело раздалось у левого уха. Алексашка, синеглазый, красивый, в пунцовой рубахе, приплясывая, подошел сзади. — Что, опять убежала Аннушка? Можно подумать, дела у нее лучше есть, чем с царем плясать. Ох эти бабы, о чем только мысли?.. Да ты давай, веселей, твоя будет девка, не сегодня, так потом, мин херц! Чего зря нос вешать? Давай-ка, спляшем! Петр, хмурый, только глядел как Алексашка, раскрасневшись, разулыбавшись, принялся ловко вертеться вокруг него, приседая в такт музыке, стреляя наглыми глазами. — Давай, мин херц, чем я хуже немки? Петр, вздохнув, все же улыбнулся, отпуская обиду. Схватил Алексашку поперек пояса, как девку, пустился с остальными парами в танец: не пропадать же лефортовому увеселению! Светлые кудри летали, синие глаза смеялись, на лбу у Меньшикова выступили капельки пота, белые зубы открывались в задорной улыбке. Хулиган, балагур, Алексашка, сердечный друг. *** Князь-папа, он же Никита Зотов, спать устроился прямо под лавкой, по соседству с костями употребленного им в пищу гуся, и не было никакой надежды уволочь эту сыто храпящую громадину назад в Преображенское. — К черту его, — махнул рукой Алексашка, встрепанный, неутомимый. — Поедем, мин херц… — Надо хоть лошадь ему оставить, пьяной шельме, — качнул головой Петр. Он и сам много выпил, но на земле стоял крепко, только голова кругом шла — и то непонятно, от вина или от танцев. — Оставим, мин херц, оставим, — Алексашка погладил государеву кобылу по шершавой морде, наклонился, прижался щекой к бархатным бровям. Сказал: — Бедная моя, тебе тут ждать, пока Зотов из-под стола не вылезет... а сожрал он сегодня — мамочки! Уж, чую, не встретимся мы больше, раздавит тебя, бедненькую, как блин по траве раскатает... — Кончай бубнить, Алексашка, — зевнул Петр, оглядывая опустевшие улочки Немецкой слободы. — Ехать пора. — Едем, едем, мин херц, — Меньшиков шустро влетел на вторую кобылу, серую, крупную, с постеленной вместо седла кошмой. Подумал немного, почесал затылок и хмыкнул: — Давай-ка ты со мной сядешь, мин херц. Как бы не завалился в кусты. — Не завалюсь, — зло отмахнулся Петр, но Алексашка, спрыгнув с лошади, подцепил его за манжет голландского кафтана и мягко направил к своей кобыле. — Садись, мин херц, а я спереди. Мигом доскачем. — Ох... — только и сказал Петр, махнув рукой. *** Пока скакали через густую летнюю темноту, через сверчковый крик, через запах диких цветов, в голове у Петра беспорядочно крутились воспоминания о сегодняшнем вечере. То прелестная Анна, глубоко дыша высокой грудью, мягкая, теплая, нежная, податливо прыгала под звуки голландской польки, то Алексашка, шальной и веселый, глядя наглыми глазами, плясал, растрепав кудри. Мало, мало плясали... Удали еще на три дня и три ночи хватит, эх, Франц, короткие у тебя гулянья... Жгучая, лихорадочная энергия топила сердце Петра. Пили, ели, плясали, смеялись — все делали, да вот только чресла раззадоренные другого просят. Петр и сам не знал, что с этим делать. Анна далеко, спит в отцовском доме, ее не докричишья, не дозовешься… А Алексашка?.. Петр склонил голову к его плечу. Вдохнул запах веселой ночи, пороху, шумных плясок. Меньшиков только коротко обернулся, блеснул улыбкой и опять уставился вперед, на еле видную дорогу. Петр придвинулся поближе, совсем вжался в Алексашку, стиснул ему плечи, прикрыл глаза. Желание приливало волнами, захлестывало, топило. Спина Меньшикова, горячая, влажная сквозь рубашку, подскакивала на лошади и вновь опускалась, вступала с Петром в болезненно-томительное взаимодействие. Он не знал, хочет угомонить желание или отдаться ему. — Мин херц, — непонятным голосом сказал вдруг Алексашка. В глухой ночи, среди топота копыт, стрекота сверчков и свиста ветра, раздался его тихий смешок. — Никак у тебя, мин херц, воспоминания о Монсихе в голове ожили? — Что?.. Что ты... Останови лошадь, — еще сильнее сжимая его за плечи, вдруг прохрипел Петр. — Останови! — Слушаюсь, — на военный манер, балагуря, отозвался Алексашка и натянул поводья. Кобыла, взбрыкнув, сперва послушно перешла на шаг, а затем и вовсе встала в низкой траве. Отсюда сквозь деревья слышен был шум речки, до Преображенского оставалось минут пять неспешной езды. — Что, мин херц? — лукаво уточнил Меньшиков, обернувшись насколько было возможно. В волосах у него мягко путался бледный лунный свет, застревал в ресницах, белил щеку. Петр уткнулся горячим лбом ему в спину, молчал, тяжело дыша. От природы неглупый, Алексашка все понял, наверное, даже раньше него. Подумал с секунду, закусил улыбку и понимающе повел плечом: — Совсем никак, а? Петр снова промолчал, сдавливая ему плечи почти до хруста, прижимаясь сзади. — Ну что ж тут делать? — притворно вздохнул Алексашка. — Давай, мин херц, подсоблю, что ли, чем сумею. Эх, раньше надо царей женить, сколько томить-то можно... давай с лошади хоть слезем, а, мин херц? Вот так, давай, сюда... Трава у дороги – вся в мелкую росинку, одуряюще пахнет зверобоем. Алексашка спрыгнул, махнув кудрями, поддержал под твёрдый локоть Петра, и на земле оба они замерли, встретившись глазами, лицом к лицу. Петр, высокий, сильный, в голландском платье, раскрасневшийся, растерянный, тяжело дышащий. Алексашка — в русской рубахе, с лукавой задоринкой в синих глазах. — Да ты не робей, мин херц, знаем мы, как бывает, — он повел светлыми бровями. — А я, уж понятно, не Монсиха, убегать не стану. Мне, мин херц, только скажи, — и сделал уверенный шаг ближе, положил шальную руку Петру на сорванно стучащую сердцем грудь; повел вниз, под расстегнутый кафтан, и ниже, ниже, ещё ниже, пока медленно, палец за пальцем, не сжал сквозь штаны налитое кровью достоинство. Петр, как стоял, чуть сутуло, твердо, так и остался стоять, не двигаясь. Только глаза закрыл, не стерпев стреляющих навылет Алексашкиных синих зенок, тяжело вдохнул теплый воздух. Алексашка, в этих делах после Лефорта ловкий, глотая смех («Эка царь-то растерялся!»), сжал, надавил, подступил ближе. Петр с выдохом дернул головой, сжал кулаки что было силы: с непривычки быстрый будет, в первый-то раз с кем-то. Можно было все быстро и закончить, Петру, глядишь, и этого-то много будет, но Алексашке захотелось, с привычной ему жадностью, получить от ситуации чего побольше. Если показать Петру, что он проворен, что хитрости знает, глядишь, чем-нибудь хорошим это для него и обернется. Да и хотелось, чего юлить, хотелось... — Сейчас, мин херц, — выдохнул он, быстро опускаясь перед Петром на колени. Мокрая от росы трава прогнулась, влажно защекотала лодыжки, промочила колени. Петр сквозь зажмуренные глаза увидел это, прохрипел: — Нашел время кланяться... — Погоди, мин херц, — Алексашка рассмеялся и потянул его штаны вниз. — Тебе, глядишь, еще никто так не кланялся, — ухмыльнулся и, быстро стрельнув вверх синими глазами, взял головку во влажное тепло своего рта. Петр, пораженный, выдохнул громче прежнего. Пасущаяся невдалеке лошадь удивленно вскинула морду. Алексашка, видя, какое действие оказывают на Петра его хитрости, взялся за дело еще ловчее: заглотил глубоко, не подавившись, помог делу руками, заиграл языком. Над рощицей понеслись пораженные вздохи Петра, глаза он закрыл, и только когда волны горячего блаженства заиграли по телу, сотрясая его, снова распахнул веки, чтоб увидеть как Алексашка, довольный, словно кот, облизывает губы. — Ну, мин херц, штаны-то надевай, — с минутку помолчав, как ни в чем не бывало бодро поторопил он, легко поднимаясь с колен. — Или так и собираешься в Преображенское ехать? Нет, зрелище, конечно, преотличное, мин херц, но тебе самому оно надо — дворовым бабкам в скабрезных видениях ночами являться? Петр стоял, тяжело дыша, вновь прикрыв глаза, подставив ветру расслабленное лицо, и не шевелился. Только слегка махнул рукой в сторону Алексашки, мол, сам как-нибудь справься, денщик ты или кто. — Понял, — расторопно кивнул Меньшиков и, давя самодовольную усмешку, наклонился, оправил Петровы штаны. — Ну, мы как, едем, мин херц? — выпрямившись, уточнил; глянул на высоко стоящую луну. — А то как бы Наталья Кирилловна не спохватилась, проснется, пошлет кого... — Сашка, — глухо, не открывая глаз, оборвал Петр. Меньшиков внимательно поглядел на его лицо, пытаясь разобрать, что же такое творится в царской голове — обычно это давалось ему легко, на зависть всей дворовой челяди, но сейчас никак не получалось — очень уж непривычно было случившееся. — Ась? — осторожно отозвался, пятерней ероша светлые вихры. — Эх, Сашка, — вдохнув полной грудью, Петр распахнул глаза. Встретился взглядом с Меньшиковым, коротко, нервно дернул уголком губы. — Эх ты... шельма... дрянь... — Я-то? — весело переспросил он, хотя в душе все замерло («Как бы не просчитался ты с этим делом, Алексашка, как бы не опротивел царю»). — Ну что ты, мин херц... — Едем, — решительно кивнул Петр. Быстро, властно притянул Алексашку за пояс, клюнул в покрасневшие губы. Сказал, не отпуская: — Слаще любой девки, эх-эх... едем. Меньшиков на секунду замер, ощущая блаженное тепло от похвалы и мелькнувшей близости. Только один вопрос тревожно трепыхался в сердце, но задать его он так и не решился. «А Аннушки-то, Монсихи, слаще, мин херц?».