Мой ангел-1. Ад с названием Эдем

      Через два дня Новаку позвонила Джоди Миллс:       — Господин Новак, Вы только не волнуйтесь — Дин пропал.       — Как пропал?!       — Возможно, ушел. Вчера все было хорошо, он обживался на новом месте, общался со мной и обитателями, даже вызвался помогать на кухне. Вечером лег спать, как все, а утром пропал. Когда он исчез, никто сказать не может. После отбоя — был, а утром — уже нет.       — На территории искали? Что говорит охрана?       — Искали. На территории его точно нет. А охрана говорит, что из калитки никто ночью не выходил.       — Проспали, наверное.       — Возможно. Но это не меняет дела — Дина нигде нет.       Ну, что за напасть с этим мальчишкой! Хоть бери, да реально снова на цепь его сажай! Ведь обещал же не уходить, не попрощавшись! А Кастиэль поверил, уши развесил! Кто ему сказал, что Дин теперь доверяет людям? А раз не доверяет до конца, значит, любая промашка со стороны персонала или охраны могла привести к тому, что Дин мог всполошиться, как птичка, и упорхнуть, куда глаза глядят. Кас сердился — ну, если ему станет известно, что Дина кто-нибудь обидел, он тому задаст! Сгноит к чертовой матери!       Звонки в полицию, медицинскую службу и рейнджерам тоже ничего не дали — красивого двадцатидвухлетнего омегу с веснушками никто не видел.       Оставалось только ждать…

***

      Весь день у Кастиэля все валилось из рук. Работать, конечно, надо было, но сегодня от него мало было толку.       Наконец, Новак смирился перед неизбежным, свалил все незавершенные за день дела на Олиила, и ушел, сказавшись на то, что у него страшно болит голова. Что было не так уж и далеко от истины — голова просто разрывалась от волнения и неизвестности.       Кастиэль как раз выходил из лаборатории, попутно набирая, в который уже раз за день, номер полиции, когда чуть не споткнулся о сидящего на ступенях человека:       — Твою ж мать, ДИН! ГДЕ ТЫ БЫЛ?       Парень поднялся навстречу Касу:       — Я шел сюда.       — Шел? С ночи?       — Да. Пешком. Я запомнил дорогу, но… немного срезал путь, где было можно.       — Но тебя никто не видел весь день! Ты знаешь, что тебя искали?       — Искали? Зачем? — насторожился парень.       — Потому что… Потому что доктор Миллс волновалась, и остальные тоже. И… я тоже… Дин, почему ты ушел? Тебя кто-нибудь обидел?       — Нет, господин.       — Тебе было там плохо?       — Нет.       — Тогда почему, Дин? Ты можешь сказать мне, не бойся.       Омега пожал плечами:       — Я не боюсь.       — Тогда скажи мне, — горячился Кас, — если кто-то виноват в этом, я его… Я не знаю, что я с ним сделаю! Я… я…       Дин улыбался:       — Меня никто не обидел. Просто я не могу там находиться.       — Ну, почему, Дин?! Мы же стараемся для таких, как ты, мы делаем все, что можем, создаем все условия…       — Условия хорошие, — Дин улыбался все шире, прищурив хитрые глаза.       Кастиэль не мог понять, что его так веселит, и раздражался. А омегу веселило то, как Кас выдумывает причины, которых нет, вместо того, чтобы спросить о чем-то прямо. Такой странный человек, такой деликатный.       — Тогда почему? Должна же быть причина?       — Причина есть, — улыбался Дин, — я не могу там оставаться. И меня никто не обидел — если бы обидели, я смог бы постоять за себя, уж поверьте… Как же Вам объяснить? Сама обстановка — весь день и полночи эти все омеги… Да они — просто патологические нытики! Все время стонут, как им было плохо, как они настрадались, как над ними измывались, как трахали, как унижали. И это все в подробностях — без конца одно и то же! А, когда истории заканчиваются, они начинают смаковать их по новому — по второму кругу. Завыть можно! Нормальному омеге там не место!       Кастиэль покачал головой, будто прозрев:       — А знаешь, ты прав! Ты снова прав! Я скажу доктору Миллс, я подумаю над этим. Мы это решим в ближайшее время…       — Мне бы работу, — перебил его Дин, — настоящую. И какое-нибудь жилье — хоть конуру. А туда я больше не вернусь, простите.       — Конечно, Дин, если не хочешь, не надо туда возвращаться. Я позвоню Джоди, чтобы она не волновалась, но… Но что же делать с тобой сейчас? С жильем пока напряженка. Можно отвезти тебя в общежитие…       — А там другие омеги со своими рассказами?       — Черт, точно!.. Ты голоден?       Мальчик кивнул.       — Что же делать? Вот что, Дин, пойдем!       — Куда?       Кас манил его за собой:       — Побудешь пока у меня. Там скромно, но жить можно. И еда есть в холодильнике. А потом решим, как быть дальше.       — К Вам? — Дин колебался.       — Ко мне. Не бойся, я не кусаюсь. И даже не храплю.       — Я буду жить с Вами? — нахмурился парень.       — Не со мной, а у меня. У меня две комнаты и есть вторая кровать. И я к тебе не притронусь, если ты опасаешься этого. Обещаю! Можешь меня не бояться.       — Я не боюсь, — ответил Дин.

***

      Приехали. Новак распахнул перед притихшим мальчиком дверь своего временного холостяцкого жилья. Дин озирался опасливо: действительно, скромно, но жить можно. Клеток нет, цепей, крюков и скоб в стенах тоже. Две небольшие комнаты, кухня и санузел. Все просто, даже аскетично. Книги и ворох бумаг на столе — старых, потрепанных, пыльных, аккуратно накрытых чистой тканью.       — Давай в душ! Я пока соберу на стол, а то темнеет уже, а мне рано вставать — надо съездить в соседний город. Дела, понимаешь…       Дин вымылся, все еще немного тревожась. Господин Новак — не противный, не злой, не агрессивный. Немного эмоциональный, но это ничего — это от того, что он действительно увлечен тем, чем занимается. Похоже, он реально переживает за народ Эдема. К тому же, Новак довольно симпатичный и пахнет неплохо. Глаза красивые — синие.       Но все же Кастиэль — человек. И Дину как-то не хотелось, чтобы все начиналось снова. Конечно, рабу, даже бывшему, не привыкать, но…       Но волновался Дин зря — Кас к нему не притронулся. Накормил ужином, отвратительно приготовленным, но вполне съедобным, постелил постель в соседней комнате и задал только один вопрос:       — Дин, можно я спрошу? Если не хочешь, можешь не отвечать.       — Спрашивайте.       — Почему ты вернулся? Не сегодня, а тогда?       — Я увидел детей.       — Детей? — удивился Кастиэль.       — Да. Детский сад на прогулке.       — И что?       — И вернулся, — упрямо надул губы мальчик.       — Ясно, — ничего не понял Кас, — тогда спокойной ночи, Дин!       Ничего — расскажет, когда захочет. Главное, какой бы ни была причина, он вернулся. И теперь он — рядом.       Кастиэль Новак засыпал у себя в комнате, счастливо улыбаясь в темноту…

***

      Проснулся рано, еще засветло. На всякий случай, осторожно заглянул в комнату Дина — тот спал на полу, стянув с кровати матрас и подушку. Видимо, не привык спать с комфортом. Не страшно, со временем привыкнет. И еще… Дин был голый. Совершенно! Плед сполз, и у мальчика в темноте полушариями светилась голая попа. Кас усмехнулся, набросил плед мальчишке на спину, и тихо притворил за собой дверь.       Выпил кофе, оделся. Подумал немного и написал записку — крупно, печатными буквами:       «Дин, еда в холодильнике. Если захочешь прогуляться, возьми ключ и деньги. Кас.»       Оставил возле записки немного денег и запасной ключ. И уехал.       Дела отняли почти весь день и почти всю энергию. А, когда Кастиэль вечером вернулся домой, немножечко волнуясь и внутренне боясь найти свое жилище пустым, ему в нос с порога ударил вкусненный запах готовящейся еды.       — Дин? — позвал осторожно.       Мальчик вышел навстречу с улыбкой:       — Господин?       Сердце Каса совершило радостный кульбит:       — Ты готовишь?       — Я решил немного похозяйничать. Вы же не против?       — Нет, что ты! Даже наоборот! Мне привозят местные продукты, но я ничегошеньки в них не понимаю.       — Я заметил, — улыбался мальчик.       — А еще ты убрал? А бумаги на столе?       — Я их не трогал. Не волнуйтесь, господин.       — Спасибо, Дин. До уборки у меня тоже руки не доходят — так много дел… И… Дин, перестань, пожалуйста, называть меня господином — ты больше не раб.       — Хорошо, госпо… Хорошо, Кас, — поправился Дин.       Рассмеялись. Стена, отделявшая их, рухнула, разбившись на мелкие кусочки.

***

      — Я должен найти работу, — заявил Дин через три дня.       — Никто тебя не торопит, — пытался возразить Кас.       Но мальчишка уперся:       — Завтра я пойду искать работу. Иначе мне придется уйти — я не хочу жить на твоем содержании.       — Почему на содержании? Я могу взять тебя на работу к себе.       — Кем?       — Ну… экономкой. То, есть, домохозяином… Ну, ты понял. Буду платить тебе зарплату.       — То есть, опять же, содержать.       — Нет, Дин — это другое!       — А по мне, очень похоже, — нахмурился.       — Хорошо. Тогда выбирай любую работу, какую хочешь. Ты мог бы работать в гостинице — ты умеешь и убирать, и готовить, и стирать.       — Да, умею, и не только это, — вздохнул Дин.       Кастиэль покосился на задумчивую мордашку омеги:       — Ну, нынешние гостиницы отличаются от твоей харчевни, поверь мне. Там нет «тех самых услуг», если ты об этом, — догадался Кастиэль.       Дин покачал головой:       — Возможно. Но, кажется, у меня теперь аллергия на гостиницы. Пресытился… Уж лучше на стройку — кирпичи таскать.       — Хорошо, — кивнул Кастиэль, — строек сейчас тоже много и от крепкого работящего парня они не откажутся. Тогда я позвоню, куда надо. И пойдем спать, а то, кажется, нам завтра уже двоим на работу рано вставать. Спокойной ночи, Дин.       — Спокойной ночи, Кас.

***

      Ночь была неспокойной — Дину снился Аластар…       Ездить к Аластару было страшно. Всякие слухи ходили. Общество, созданное людьми на Эдеме, было насквозь пропитано стяжательством и коррупцией. Но, если людей защищало хоть какое-то подобие законов, рабы были совершенно лишены прав! Если кто-то убивал раба, всех мог интересовать только один вопрос — своего или чужого? Если своего — вопросы прекращались. Ведь у фермера, к примеру, не спросят, зачем он зарезал курицу или кролика. А, если убили чужого раба, речь могла идти только об имущественной претензии — убийца обязан был возместить цену раба и моральный ущерб, связанный с временными неудобствами и расходами на доставку и дообучение того, кто этого раба заменит.       Говорили, что Аластар был виновен в смерти нескольких рабов, а, поскольку он был богат, возместить ущерб хозяевам для него не составляло никакого труда. В харчевне даже шептались, что одного из их течных омег забрал Аластар, и того больше никто не видел.       Дин не знал, правда ли это. Но от особняка Аластара его бросало в дрожь. Этот запах — запах страха, боли и похоти — ему не забыть никогда. Запах насилия и чего-то нездорового, таинственного, пугающего.       А противнее всего было — это ласки. Да, ласки Аластара. Многие клиенты поступали с омегами просто — оплатили, полапали слегка, подмяли, развели ноги или пристроились сзади. Ввели, трахнули, кончили. Может, пару раз, но в том же режиме. Этот любил ласки — шептал милые глупости, долго целовал в губы. Аластар мог зацеловать Дина всего — с ног до головы и обратно. Целовал даже в половые органы (раба!), что вообще было неслыханно! Ласкал руками, гладил нежно — каждую складочку. Плечи, спину, руки, бедра, ягодицы, яички, складки влагалища. Очень любил лежать рядом и смотреть на лицо Дина — такое идеальное — любовался, улыбаясь. И при этом гладил его молодое тело. И тело отзывалось, возбуждаясь в ответ. Дину начинало это нравиться…

***

      — Дин! Дин! — Кас тормошил мальчика за плечо.       — Что? Пора вставать? — Дин непонимающе хлопал ресницами.       — Нет. Ты стонал во сне.       — Я? Простите, гос… прости, Кас.       — Ничего… Дурной сон?       — Можно и так сказать, — вздохнул омега.       — Дин, а почему ты спишь на полу?       — Привычка. Я никогда не спал на кровати. В смысле, сам. А раз, на выезде, упал ночью на пол.       — Это не страшно, — заулыбался Кастиэль: — Ты уже не в клетке и не в лесу — перебирайся на кровать. А, если и упадешь, то раз или два, а потом тело научится во сне чувствовать края… Давай-давай, не бойся! Люди спят на кроватях. Хочешь, я постелю на пол запасное одеяло, чтобы ты не ударился? Привыкай. И… Дин, ты всегда спишь голый?       — Да, — мальчик улыбался хитро, — тебя это напрягает?       — Ну… э-э-э, — протянул Кас.       — Я больше не буду спать на полу, а ты не заставляй меня надевать белье, ладно?       — Ладно, но… — Новак покраснел, и, хотя в темноте этого не должно было быть видно, Дин все равно засмеялся:       — Кас, ты видел меня — сто раз! Ты ковырялся у меня в…       — Все-все, хорошо, — перебил Новак, сдаваясь, — поступай, как знаешь!       — Тогда… спокойной ночи, Кас? — произнес мальчик почему-то с вопросительной интонацией.       Видимо, ему до сих пор непривычно было, что человек его не трогает.       — Спокойной ночи, Дин, — подчеркнуто уверенно ответил Кастиэль.

***

      Кастиэль изучал омегу (как ученый, конечно, а как же еще!), а омега изучал человека. Дин прожил с людьми три года, но это было состояние полного подчинения, абсолютного бесправия и непрекращающегося насилия. Теперь все было иначе — он был свободен.       Дин уходил рано, пока Кастиэль еще спал. Приходил раньше Каса, уставший и счастливый. Особенно светился он после первой зарплаты — первой в его жизни. Сразу гордо заявил, что будет платить половину аренды дома и покупать продукты — Кас все равно в них ничего не понимает. Новак парировал:       — Тогда я куплю тебе одежду — ты в ней все равно ничего не понимаешь. И белье!       Дин смеялся, Кас тоже.       Кастиэль тоже много работал, да еще и почти без выходных — разъезды, работа в госпитале и лаборатории, ночное бдение над архивом. Когда Новак ложился, Дин часто давно уже спал в своей комнате.       Так прошло больше двух месяцев. За это время произошло несколько примечательных событий, на которые стоило бы обратить внимание.       Например, когда однажды Кастиэль работал вечером, как обычно, с бумагами за своим столом, а Дин мыл посуду после ужина. Тут Кас услышал характерный звон разбитого фарфора. Он бы и не обратил на это внимания, если бы спустя несколько минут после того, когда стих звук льющейся воды, Дин все еще не появлялся из кухни.       — Дин? — позвал Новак, очнувшись.       Омега не отвечал. Кас забеспокоился, пошел на кухню, и опешил от встретившего его растерянного, даже испуганного взгляда Дина — его большие глаза были более чем красноречивы!       — Что-то случилось? Ты порезался? — волновался Кастиэль.       Дин замер над разбитой чашкой, разомкнул бледные губы, произнес глуховато:       — Раньше, если бы такое произошло, меня бы избили, а потом на всю ночь отдали охране, — произнес омега горько. Его руки слегка дрожали.       Бедный мальчик! Такое не исчезнет сразу, такое будет уходить долго, мучительно долго, по мере того, как Дин будет больше доверять людям, больше доверять ему. По капелькам из раба будет выдавливаться рабство! Кастиэль не мог не подойти — обнял мальчика за плечи, заглянул в несчастные глаза (зеленовато-прозрачные озера). Улыбнулся, насколько мог, мягко:       — Дин, теперь тебя больше никто не будет бить. У меня полно этих гребаных чашек! И даже если ты перебьешь их все, и они когда-нибудь закончатся, мы просто купим новые.       Мальчик улыбнулся благодарно и нерешительно обнял Каса в ответ — целомудренно так, доверчиво. Как обнял бы друга или брата. Новак в тот момент чуть не захлебнулся от нереального счастья!       Были также неприятные эпизоды.       В один из дней Кастиэлю позвонил прораб стройки, на которой работал Дин. Человек. Он слегка заикался от волнения. Или даже от страха:       — Господин Новак, сэр. Я уволил того негодяя, который все это подстроил…       — Вы уволили Дина? — не понял Новак.       — Нет, сэр, я уволил рабочего, который подговорил остальных. Он больше у нас не появится. Двух других я пока предупредил. Но, если они хоть в чем-то проштрафятся, хотя бы криво посмотрят в сторону Дина…       — Я ничего не понимаю. Что и кто подстроил? О чем Вы говорите? — Кастиэль сердился и сгорал от волнения.       — Сэр, так Вы ничего не знаете…       — Что я должен знать? Что случилось? Что-то с Дином?       — Нет, с ним все в порядке. Я надеюсь… Я отпустил его домой — пусть отлежится. Хотел отправить его к доктору, но он отказался — сказал, что у него дома — самый лучший доктор на Эдеме…       — Сейчас еду. Будьте на связи!       Кастиэль мчался домой. Влетел в спальню. Дин лежал на боку.       — Дин!!! — Новак рванулся к парню.       Омега повернул к нему лицо — губа разбита, на лбу — синяк:       — Все хорошо, Кас. Я в порядке.       — Что случилось?       Дин рассказал.       Перед обедом он пошел принимать душ — как всегда. Немного задержался, когда к нему подвалили три голых мужика — рабочие.       — Ну, что, хватит уже прикидываться, мы все знаем, кем ты работал до этого.       — И кем же? — хмыкнул Дин, стараясь выглядеть храбрым.       — Блядью. Это же блядское клеймо, правда? Нам — дашь?       — Пошел ты, Алекс! Не надоело меня цеплять?       — Надоело. Шутки закончились, — человек пытался обнять омегу, — давай уже, не ломайся!       Дин оттолкнул мужчину руками, порываясь к выходу, но там стояли еще два неслабых мужика — охраняли запертую изнутри дверь.       — Ах, ты так! Не строй из себя целку, ты, дырка разъебаная! — орал Алекс, приближаясь: — Скольких ты привык обслуживать? А? А нас всего-то трое. Ты даже не вспотеешь, раб!       — Я уже не раб! Меня освободили. А ты, как был безмозглой скотиной, так и останешься, — огрызнулся Дин.       — Ах ты, сучка! Держите его, парни!       — Может, не надо, Алекс? — попытались возразить те: — Пошутили, и хватит.       — А кто сказал, что я шучу? — рявкнул Алекс: — Да ладно, мужики, от него не убудет. Это же омега — они все давалки покорные! Мы быстренько перепихнемся, и еще на обед не опоздаем. Да, Дин? Один вставит, другому отсосешь, а потом третьего обслужишь — и все! Ты же умеешь, Винчестер! Не ломайся — хуже будет!       — Пошел на хуй! — огрызался Дин, безуспешно пытаясь пробраться к выходу.       — Ты так, да? Тогда не обижайся, стерва! — Алекс схватил Дина в охапку, вставил пальцы во влагалище, зарычал: — Парни, смотрите, он потек уже весь! Ему одного Новака мало — даже не сомневайтесь! Мы тебя классно выебем — тебе понравится!       Дин ударил Алекса в лицо кулаком — тот рассвирепел. Завязалась драка. Алекс старался повалить Дина на пол, но тот, хоть и был намного легче и стройнее, выскальзывал, словно уж. Алекс никак не мог удачно схватить его гибкое мокрое тело.       — Помогайте, мужики, чего стоим?       Те хмуро подчинялись, повалили омегу на пол, попытались развести ноги. Дин сопротивлялся отчаянно, бил Алекса и двух других, брыкался, одного даже укусил. И сам получил несколько раз, что его не угомонило, а только распалило сильнее.       Когда на шум прибежал прораб и, с помощью других рабочих, выбил дверь в душевую, он испугался вначале — на полу валялись и матерились тела, а голый Дин, слегка окровавленный, полз к выходу, стараясь стряхнуть с ноги повисшего не ней здоровенного амбала, периодически ударяя того пяткой в лицо. Алекс нечленораздельно выл.       Дерущихся разняли. Прораб принес Дину одежду и вызвал такси.       Кастиэль побагровел от гнева. Он ходил по комнате, нервно размахивая руками:       — Я уволю их всех! Я разгоню эту чертову стройку! — восклицал он.       Дин успокаивал:       — Угомонись, Кас. Все хорошо.       — Какое к черту хорошо! Их судить надо!       — Успокойся. Алекса уже уволили. А двое других сами и пальцем меня тронуть не решатся. Когда, конечно, вернутся с больничного.       Кас присел на кровать:       — Больничного?       — Да. Я слегка намял им бока, — улыбнулся омега не без гордости.       — Они тебя не…       — Нет, не волнуйся, меня не изнасиловали.       — Как ты? Голова не кружится? Тебя врач осматривал?       — В этом нет необходимости.       — Много ты знаешь! Разденься, я тебя осмотрю.       — Не надо, Кас.       — Выполняй, я сказал! — сердился.       Дин послушался. Кастиэль тщательно ощупал омегу, задавал вопросы, серьезных повреждений не нашел — так, синяки, ссадины, царапины. Прикоснулся осторожно к разбитой губе:       — Больно?       — Терпимо.       — Надо обработать.       Дин даже рассмеялся:       — Господи, Кас, если бы ты видел, как со мной обращались клиенты — ты бы вообще не заметил таких мелочей! Меня и не так избивали, и раны почти никогда не обрабатывали. На омегах все заживает, как вы — люди, говорите… как на собаках, так?       — Дин! — с укором возражал доктор.       — Что? — улыбался омега разбитой губой: — Видел бы ты, каким меня привозили после Аластара!       — Кто такой Аластар?       — Не важно… А Алекс по сравнению с Аластаром — ангел небесный!       — Ну уж, ангел! И все-таки, Дин, надо обработать раны. И еще… надо сделать отдельные душевые для омег, чтобы не вместе с мужиками мылись. Об этом мы не подумали. Сегодня же дам указание…       — Еще чего! А как же тогда дискриминация? С этого и начнется — попомнишь мои слова! — спорил Дин.       — Тогда… тогда просто отдельные кабинки для всех. Просто заходишь, закрываешься, раздеваешься и моешься. В одиночестве. И туалеты тоже — надо это продумать, согласен?       — Это другое дело. Кабинки — это хорошо.       Кас обрабатывал раны омеги — осторожненько, стараясь не причинять лишней боли. Дин, казалось, вообще не обращал внимания на то, что делал доктор. Потом неожиданно улыбнулся:       — Я не прав, Кас. Насчет Алекса.       — В чем? — не понял Новак.       — Не он, ты — ангел. Ты — МОЙ ангел.       Кас густо покраснел. От умиления…

***

      Так бы все и шло, если бы…       — Кас! — прозвучало ночью.       — Дин? — Новак проснулся и сел в своей постели: — Тебе плохо? Голова кружится?       — Да… Или нет…       — Что? — Кас заглянул в комнату Дина: мальчик сидел в постели, замотавшись в одеяло, и выглядел растерянным. Кас напрягся: — Тебе плохо?       — И да, и нет.       — Да говори толком! — Кастиэль уже стоял возле мальчика, трогал ладонью его лоб.       — Течка, — ответил Дин просто.       — О-о-о, — протянул Новак, — когда?       — Уже сегодня.       Кастиэль успел как-то подзабыть, что Дин — не просто парень, он — омега. Со всеми вытекающими отсюда, и в прямом, и в переносном смысле, последствиями. Новак отчего-то очень смутился, но постарался говорить спокойно:       — Наверное, ты побудешь дома некоторое время. Позвони прорабу, скажи, что заболел. Или хочешь, я сам позвоню?       — Я позвоню ему. А… остальное, Кас? — голос Дина дрожал.       Новак понимал, о чем он. Их ждали несколько очень сложных дней…

***

      — Ну, что, хреново? — спрашивал Кастиэль, обтирая тело Дина влажной губкой.       От каждого малейшего прикосновения Каса у Дина моментально вздымался четкий стояк, который он безуспешно пытался спрятать под одеялом:       — Пока еще терпимо. Только жарко очень.       — Это гормоны.       — Я знаю.       — Будет хуже?       — Намного, — кивал омега.       А течка только-только началась.       — Чем я могу тебе еще помочь?       — Ничем, — отмахивался Дин, — спасибо. Иди, спи…       — Дин?       — Спи! Спокойной ночи, Кас…

***

      Кастиэль не спал. Дин крутился в своей постели и шумно вздыхал. Может, мастурбировал? Было похоже на то, но это — ничего, если ему так легче. Пускай! Кас понимал это и принимал. Как ученый, конечно. И как врач. И, возможно, как друг.       — Кас? — позвал Дин.       Новак через полсекунды был у постели омеги. Теперь того трясло крупной дрожью.       — Сейчас, сейчас, — Новак укутал мальчика одеялом. Принес свое — и укутал Дина и им тоже.       Новак видел проявление течки у других омег — это всегда было трудно. Но чтобы так резко менялось состояние — это было впервые.       — У тебя всегда такая сильная реакция?       — Я не знаю.       — В смысле? — не понял Кастиэль.       — Первые две течки у меня был альфа.       — Но у нас нет альфы.       — Я знаю, Кас! — Дин как будто сердился: — А потом… Я рассказывал тебе, как было потом…       Да, он рассказывал. Как его пялила толпа агрессивных мужланов, и как ему было мало. Видимо, так было во все течки, которые Дин провел в неволе.       — Мы найдем альфу, я обещаю, — Кас пожал Дину руку ободряюще. Холодную влажную руку.       — Когда, Кас? — застонал мальчик. — И на сколько тысяч омег и бет — одного? А мне хреново сейчас!       — Я знаю, малыш, знаю, — Кас обнял его за плечи, укутал в одеяла плотнее.       — Что с таблетками — ничего еще не придумали?       — Мы работаем над этим. Давай, я пока уколю тебе успокоительное, и дам что-нибудь от лихорадки.       — Давай, Кас.       Новак заварил мальчику согревающий чай и сделал укол.       Дин ненадолго уснул. Скорее даже, не уснул, а отрубился. Во сне он стонал, метался по подушке и сбрасывал с себя одеяла…

***

      Спал Дин недолго.       — Кас! — позвал жалобно.       — Я здесь, — Новак присел на его постель, мятую и влажную от пота.       — Кас, знаешь, что они сделали со мной во время второй течки в неволе?       — Дин, может, тебе не стоит сейчас об этом вспоминать?       — Я все равно об этом думаю. Не могу не думать! Кас, они отдали меня Аластару…       — Кто это — Аластар?

***

      Дин рассказывал. Захлебываясь, слегка сбиваясь. Как исповедь. Как бред. Как отчаяние…       Тогда он впервые увидел Аластара, хотя, по испуганному шепоту в ночи других омег, знал о нем и раньше. Говорили, он уезжал на несколько месяцев куда-то далеко, после той истории с исчезнувшим омегой. Замучить омегу до смерти на Эдеме уже давно не было преступлением. Но Аластар, говорили, случайно убил своего любимого омегу, любимую игрушку, и поэтому уехал на далекие острова — переживать стресс.       А тут появился. И сразу купил на неделю Дина, у которого как раз начиналась течка.       Огромный дорогой особняк, отделанный под старину, красивый сад и роскошное убранство дома оттенялись страшным на вид хозяином. Аластар был высокий, тощий до болезненности, с длинным лицом и крючковатым носом. И совершенно пустыми, ничего не выражающими глазами — даже пустые глазницы голого черепа были бы более красноречивы и выразительны!       Аластар глянул на привезенного омегу и улыбнулся одобрительно. Ну, как улыбнулся — оскалился, довольный, и уже сгорающий нетерпением от предвкушения того, что случится дальше.       Приказал подготовить раба. У Ала собирались гости — много гостей. Вечеринка по поводу его возвращения, кажется.       Дина отвели в спальню, помыли, даже изнутри — старательно спринцевали. Подстригли, побрили пушок на верхней губе и щеках. Сделали маникюр и педикюр. Надушили и причесали даже волосы на лобке — Аластар был эстет.       Сначала Дин, вместе с несколькими домашними рабами, прислуживал гостям — разносил напитки, сладости и мороженое, поджигал сигары, убирал со столов. Ему было трудно — он уже здорово потек, голова слегка кружилась, и было жарковато. А гости, словно специально (даже не смейте сомневаться, что специально!) лапали его, будто подзадоривая. Одели Дина не в легкие брюки, как остальных омег, а в подобие короткого греческого хитона или набедренной повязки. Смазка уже текла у него по бедрам — гости размазывали ее руками, когда Дин проходил мимо и смеялись. Подмываться не разрешали. Некоторые даже усаживали омегу к себе на колени, залазили руками под ткань, вводили пальцы глубоко в горячее зовущее влагалище — Дин выгибался, закрывал глаза, слегка постанывал. Гости тоже текли — пускали похотливые слюни. А, когда наступила ночь, и благородные дамы удалились в дальнее крыло здания — спать, началось…       Это была не оргия — это было безумие! Ни один человеческий юноша или девушка не выдержали бы того, что делали с Дином. Его желание за вечер было подогрето и обострено настолько, что, если бы его не начали трахать, он сам бы на кого-нибудь набросился. Или на что-нибудь — ему уже было все равно — затолкать в себя бутылку, чей-то член или рукоятку метлы.       Дин не подсчитывал, сколько нетерпеливых мужиков обслужил в ту ночь. Их было много. Члены, члены, члены. И сперма, и руки, и губы. И собственная смазка, и собственная сперма. Все вперемешку. Пока ни выбились из сил — все. Пока ни выбился из сил Дин — после всех. Не от удовлетворения — от дикой, запредельной усталости.       Его там и оставили спать, затраханного — на диване, липком от смазки, спермы и пролитого вина. Только приковали к ножке цепью…

***

      — Дин, остановись, пожалуйста, — попросил Кас.       Новака трясло. От гнева и… от возбуждения. Он не мог подобрать достаточно емких слов:       — Дин, я не знаю, зачем ты это все рассказываешь, зачем ты мучаешь себя.       — Ты же говорил, Кас, что тебе интересно, каково это быть без альфы во время течки, ты говорил…       — Но тебе трудно вспоминать, я же вижу, — перебил мальчика Кастиэль, — тебе это неприятно.       — Я все равно думаю об этом, Кас. Знаешь, что самое противное?       — Что, Дин?       — Что мне это нравилось. Это как если во время засухи тебе смочат губы водой, а напиться не дадут — от этого жажда только возрастет — во сто крат! И, когда ты, наконец, дорвешься до источника, ты будешь пить и пить, и не будешь чувствовать насыщения. Тебе будет абсолютно все равно — пить из хрустального ручья, затхлого колодца или лужи, в которой вывалялись свиньи. Лишь бы пить…       — Это не одно и то же, — возражал ученый.       — Да, Кас, это гораздо сильнее. От этого сносит крышу и плавится мозг, а тело хочет больше и больше…       — Я знаю, — Новак попытался обнять мальчика, чтобы подбодрить: — Ты не виноват — вас так сделали. Но… Дин, я все же не пойму, зачем ты это ворошишь?       — Затем, Кас, что я хочу, чтобы ты знал — секс с человеком не такой, как с альфой — его всегда мало. Но лучше уже так, чем никак. И, пускай меня насиловали, но я хоть как-то восполнял эту жажду. А теперь… Я — омега, и я три месяца был без секса, Кас. На этот раз все хуже — гораздо хуже!       Дину было плохо — Новак это видел.       — Может, еще укол?       Дин засмеялся невесело:       — Ты правда думаешь, что примочки и укольчики мне помогут, доктор?       — Нет, но…       Дин перебил:       — Но это лучше, чем ничего? Омегам нужен альфа. Мне нужен альфа. И хороший твердый узел внутри.       — Я знаю, Дин, но у нас нет альфы. И узла нет.       Дин высвободился из рук Каса и отвернулся к стене:       — Иди спать.       — Спокойной ночи, Дин.       Мальчик не ответил…

***

      Дин стонал. То ли во сне, то ли наяву, Новак не знал. Стонал протяжно — не от боли, а от болезненного возбуждения. Мозг Кастиэля мог бы сомневаться, но его собственный организм знал правильный ответ — на стоны омеги у Каса мучительно твердо вставало. Не вовремя, нехорошо, неправильно! Организм жил своей жизнью, не взирая на протесты мозга. Гормоны ли были тому виной, воображение или древние, общие для человечества всех рас, народов и видов, гены, как знать? Но Касу было тоже тяжело — от стыда, желания и переживаний за Дина.       А омеге было в несколько раз тяжелее — тот всплеск гормонов, который получал омега во время течки, для обычного человека был бы губителен! Может даже, смертелен. А омеге было просто ОЧЕНЬ плохо. Но если Кастиэль мог терпеть — как-то отвлекаться, пытаться переключать внимание, то Дин…       — Кас! — позвал он среди ночи жалобно.       — Да, Дин! — Кастиэль уже стоял на пороге его комнаты.       — Я не могу больше. Не могу… Помоги мне, Кас…       — Я не знаю, чем, Дин…       — Просто… просто трахни меня, Кас…       — Ч Т О?!!!       Новак не верил своим ушам! У них иногда возникали моменты непонимания — язык жителей Эдема — почти как межгалактический. Это тот же видоизмененный английский, но, если за четыреста лет в межгалактическом языке английский упростился, то язык коренных Эдемцев — английский, богатый красочными метафорами и устаревшими выражениями, более насыщенный и с более широким словарным запасом. Примерно как деловой язык в сравнении с поэтическим литературным. Но непонимание возникало редко. И не настолько разительное.       — Что?! — переспросил Кас, подходя ближе.       — Кас, я же знаю, что ты хочешь, — Дин взял человека за руки и уже целовал их жарко, — я это чувствую, ты давно меня хочешь. Я знаю, омегу не обмануть. Трахни меня, Кас, пожалуйста…       — Я не могу, Дин, — слабо сопротивлялся Кастиэль, ощущая жар в трусах.       — Можешь, — мальчик тихонько положил ладонь Новаку на твердый ствол, — ты можешь, Кас! Ты хочешь. И ты пахнешь самцом…       — Дин, не надо…       Но Кастиэль уже отвечал на поцелуи обезумевшего от вожделения омеги, припал губами к его горячим губам — настойчивым, нежным, жаждущим.       — Кас, я хочу этого, слышишь! Я хочу тебя, — шептал Дин Новаку в жаркий рот, стягивая с возбужденного мужчины ненужную преграду в виде трусов.       — Что ты делаешь, Дин?       — Даю тебе свободу, Кас.       Мальчик целовал Кастиэля в губы, в шею, в грудь. Спускался ниже — к волосатому животу. Этим губам нельзя было сопротивляться, невозможно, нереально.       — Дин, не надо, Дин, я не хочу так, — теперь уже голос Новака стал жалобным, просящим, — ты не контролируешь себя, это просто физиология…       — Ненавижу физиологию! — шептал омега, и Каса пробирала дрожь от его голоса: — Не желаю больше о ней слышать!       — Дин, я не…       — Просто, — Дин нетерпеливо потянул мужчину в свою постель, пахнущую корицей, немного медом и… сексом, — просто заткнись, Кас…       Это был не секс — это была музыка. Они уже оба не понимали, где заканчивалось одно тело и начиналось другое. Где заканчивалась боль и начиналось наслаждение. Звуки, запахи, губы, руки — все переплелось.       Пошло целовались, терлись друг о друга, прижимались, гладили руками, трогали, мяли. Кастиэль как-то незаметно для себя вошел в Дина — внутри оказалось круче, чем в девушке — влажнее, горячее, ненасытнее. И сильные руки вокруг торса, и мускулистые ноги прижимают тебя плотнее, заталкивают тебя глубже. А эти губы — полуоткрытые, пухлые, сочные. Настойчивые, нежные, умелые. Новак припал к этим губам, в которые влюбился в первое мгновение, как только их разглядел, и не мог оторваться. Не мог и не хотел останавливаться. Трахал омегу, буравил его членом, вбивался, пялил, протыкал. А Дин только постанывал и насаживался глубже, подмахивал бедрами навстречу, легко ловя ритм и жестко надрачивая свой собственный напряженный пенис рукой.       Кастиэль со стоном, почти с криком, выплеснулся внутрь омеги, а тот только прижал его к себе плотнее — если мог бы, всего вобрал бы, целиком, без остатка. Кажется, Дин кончил и сам. По крайней мере, между двумя телами внезапно стало влажно и немного липко. Кончил слабее, чем человек, но все же… Все же…       — Я люблю тебя, Дин, — тихо прошептал Кастиэль, без звука, одними губами, как выдохнул.       И по тому, как мальчик невесело улыбнулся в ответ, догадался, что зря ляпнул это.

***

      — Я же люблю тебя, Дин, — говорил Аластар, предельно осторожно вытирая кровь с бледного лица раба.       Смачивал салфетку в виски и прикладывал к разбитым губам. Дин не стонал — только задерживал дыхание и прикрывал длинными ресницами свои, полные отчаяния и мольбы, зеленые глазищи.       — Как ОН мог тебя обидеть? — Ал обнимал омегу бережно, словно фарфоровую статуэтку: — Падла такая, тварь бессердечная! Ненавижу его! Избить моего красивого мальчика…       Самое страшное, что Аластар говорил так, в третьем лице, о себе самом. О той своей сущности, которая тоже жила в нем и проявлялась во время сильнейшего возбуждения. Затмевала обычного Аластара — эстета, интеллектуала и весьма образованного человека. И тогда он становился — не он. Невменяемый, страшный, бездушный, демон — не человек.       Вот почему Ал никогда не прикасался к Дину при гостях, не участвовал в общей безумной оргии — просто он сам был безумнее, чем все остальные, вместе взятые. Всегда смотрел со стороны, как сношают Дина. Молчал, что бы с мальчиком ни делали. Не вмешивался. Казалось, скорее, наоборот — чем больше Дина унижали, чем больнее делали, тем Ал становился безучастнее к происходящему. Чем большее количество мужиков входило в омегу, тем быстрее Ал терял к происходящему интерес. А когда, среди общего накала, Дин кончал со стенаниями, выплескиваясь кому-то на живот или столик, на который его поставили раком, Аластар тихонько удалялся, и больше не приходил, пока оргия все еще продолжалась. Пока в мальчика кончали снова и снова — в оба отверстия, руками размазывали вытекающее семя по щекам и по животу омеги, засовывали перепачканные пальцы Дину в рот, чтобы он сосал их, и стонали от удовольствия. Другие кончали, брызгая в красивое лицо, тыкали опадающие органы в распухшие от бесконечного минета губы, заставляли слизывать сперму. И продолжали заталкивать в покрасневшее, растраханное, сочащееся смазкой, влагалище все новые и новые члены.       И, только после всего этого, наедине, Ал выпускал своего внутреннего демона.       — На колени, сука! — шипел Аластар злобно.       Дин знал, что будет дальше, опускался на мягкий ковер в закрытой на засов, богато обставленной спальне Ала, и не мог унять дрожь во всем теле. Бесправный, беспомощный, в полной власти богатого садиста. Голый, на коленях, в ошейнике с цепью, с руками, связаными за спиной. Свеженький, отмытый слугами от чужого пота и спермы, он все же чувствовал себя более грязным, чем если бы вывалялся в навозе.       Аластар обходил вокруг униженного парня, цепь держал в руке, наматывал на запястье так, чтобы ошейник царапал, впивался в нежную кожу. Чтобы не упасть, когда господин особенно сильно натягивал цепь, омега вынужден был разводить шире ноги. Часто Ал в другой руке держал плеть, рукояткой которой постукивал по яичкам раба и по его подпухшей, раскрасневшейся дырке. Не смотря на страх, Дин по-прежнему тек, смазка пачкала бедра и капала на дорогой ковер. Господина это злило и заводило одновременно — он скрежетал кривыми зубами:       — Ну что, хорошо тебе было, шлюха? Я видел, как ты кончала. Понравилось? Всем им дала, тварь? — бил Дина ладонью по лицу, наотмашь, у мальчика только голова дергалась в сторону: — Что молчишь? Они все тебе вставили — все до единого? Отвечай!!!       Можно было не отвечать. Или отвечать — финал все равно был одинаковый. Но, чем больше выказываешь страха, тем сильнее заводился Аластар. Или тот, кто был в нем.       — Все вставили, господин, — отвечал Дин тихо, но четко.       — Ты отсосала у них всех?       — У всех, господин.       — Тебе нравится сосать члены? Говори, скотина!       — Мне нравится сосать члены, господин, — повышал голос Дин — голос звенел в замкнутом пространстве комнаты.       — Ты обожаешь, когда в тебя кончают?       — Я обожаю, когда в меня кончают, господин.       — А когда тебя ебут по двое сразу? На глазах у всех, а? — орал Ал.       — Я мечтаю, чтобы меня ебали по двое на глазах у…       — Блядь! Ты — ебаная блядь!!! — орал Аластар, а его глаза бешено вращались: — Курва! Ненавижу тебя! Чтоб ты сдохла, дешевка подзаборная! Солдатская подстилка! — орал, а его ладонь била Дина по лицу — наотмашь, со всей дури.       Первая кровь с разбитого лица заводила его еще сильнее:       — Я научу тебя, как раздвигать ноги!       Рывком поднимал Дина на ноги, стаскивал тонкие тряпки, толкал на постель. Распутывал ремни на руках, растягивал парня животом вниз в виде буквы «Х», руки и ноги притягивал через углы кровати — к ножкам. Плотно — не шевельнуться.       Брал плеть — тонкую, эластичную, гибкую. Хлестал мальчика по голой спине и по заду — по чем попало хлестал, приговаривая:       — Я научу тебя, сука, ты у меня запомнишь…       Дин кусал подушку, дышал часто, сжимал горящие огнем ягодицы.       А, когда Аластар уставал бить, наваливался на мальчика, ложился сверху, вставлял во влагалище твердый толстый член. Трахал, матеря и потея. Елозил, долбился в горячую дырку — долго, остервенело. Вонзался, насиловал, наказывал. Мял ягодицы больно, до синяков, царапал покрытую воспаленными полосами спину. А подходя к финалу, наматывал на руку цепь и рывком тянул ее на себя — ошейник врезался в горло, душил. Дин хватал раскрытым ртом воздух, хрипел, дергался, крутил синеющей шеей. Молился, чтобы демон кончил скорее, чтобы не задушил его сегодня, чтобы не дать Сэму остаться одному, без поддержки, совсем без семьи.       Аластар кончал, рыча и воя, захлебываясь — кончал глубоко внутри полуживого омеги. Отпускал цепь, и, пока Дин пытался отдышаться, лежал рядом, закатив сумасшедшие глаза. Демон прятался на время, улетал со звериным воем, изливался семенем, каплями срывался с багровой головки члена. Иногда Ал так и засыпал, забыв освободить не получившего разрядки, исхлестанного, жестко выебанного раба. Иногда развязывал путы, притягивал к себе за цепь Дина, словно пса, бурчал:       — Ну, ты поняла, что поступала плохо, сучка?       — Да, господин, я поступал плохо, — шептал Дин устало.       — Моли о прощении.       — Простите меня, господин.       — Отработай, давай, а то передумаю. Оближи, блядь, все — и хорошенько. И когда я проснусь, чтобы ты еще лизала, ясно?       — Ясно, господин.       Дин лизал. Дальше падать было уже некуда…       А утром… Аластар улыбался мягко, словно извиняясь, смывал с тела молодого омеги сперму и кровь. Он был тихим, деликатным и ласковым. Вытирал запекшуюся кровь Дину с губ и целовал их нежно. Смазывал воспаленную спину ароматным маслом и ее целовал тоже. Мог даже снять ошейник, обработать синяки под ним и целовать тонкую кожу на шее мальчика. Ласкал его заботливыми руками, целовал всего — грудь, живот, даже половые органы — все, и мужские, и женские. Шептал ласковые банальности. Любовался.       — Ты такой красивый, Дин. Я так люблю тебя, — шептал со светлой улыбкой.       Потом занимался с ним любовью. Не совокуплялся, а именно занимался любовью. С долгой прелюдией, очень нежно — так, как любил Дин. Точнее, любил бы, если бы не дикая оргия накануне и ночной ужас, который предстояло пройти еще и следующей ночью. И следующей тоже. И во все ночи, на которые Аластар заказывал Дина.       Вот от этих ласк Дина тошнило! Лучше бы тупо вставил, как все — тогда не надо хотя бы притворяться. И не умирать от страха. И не выслушивать это лживое «люблю». Пустые, ничего на значащие слова — люди так на них щедры!       Потому что вечером все повторится — похотливые гости, члены, сперма, ненавистная цепь. Унижение, страх, боль. И тот, другой Аластар — грубый, жестокий, ревнивый. Побои. Изнасилование. И пустые, ничего не значащие слова. Снова и снова…

***

      Кастиэль зря это ляпнул! И Дин тоже почувствовал его реакцию. Омега — не другой мужик, брутальный и черствый. И не женщина, зацикленная на собственных переживаниях и комплексах. Омега чувствует партнера, ощущает его реакции — носом, кожей, сердцем.       — Я лучше пойду, — стушевался Кас, поднимаясь.       — Не уходи, — Дин поймал Новака за руку — сильно, не вырвешься, — пожалуйста. Ты же не мой клиент, чтобы после секса встать и уйти, хлопнув дверью.       Нет, он — не клиент. И Дин больше не раб.       — Я… — Кас не мог подобрать слов: — Я просто не знаю, как себя теперь вести. Не знаю, что об этом думать…       — Тогда не думай, — мудро ответил мальчик.       — Как ты, Дин? — поинтересовался, ложась рядом.       Услышал в ответ честное:       — Лучше, чем ничего…       Обидеться бы, да Кас не смог. «Лучшечемничего» его еще никто не называл. Но это же Дин — с ним все не так, как с другими!       Мальчик обнял мужчину, положил ему голову на грудь, заглянул в смущенное лицо, в синие-синие глаза:       — Сгодится, — добавил. Улыбнулся — хорошо так, по-доброму.       И очередная стена упала между ними — высокая, первобытная. Упала и разлетелась.       Ну, и хрен с ней! Пускай падает! Новак обнимал в постели ПАРНЯ. Не совсем парня, конечно, но все же молодого, чертовски привлекательного парня. В измятой постели с пятнами его и своей спермы.       Дин вздохнул, добавил:       — Ты очень хорош, Кас. Как для человека, конечно.       Кастиэль не выдержал:       — Лучше заткнись, Дин Винчестер, — прошептал.       Дин тихо засмеялся, да и мужчина улыбнулся — он не сердился. Ему было хорошо.       Лежали, обнявшись, пока омега засыпал тревожно. Вздрагивал и вздыхал. Но все же засыпал. Это было лучше, чем ничего…

***

      Кастиэль немного переживал. Он никогда еще не спал с парнем, к тому же, пусть и бывшим, но все же пациентом. Да Дин еще, как назло, ровно в два раза моложе Новака, и во сто раз привлекательнее (Касу так казалось). Совесть и воспитание еще боролись с его плотью и сердцем, но неуклонно проигрывали. Скулили где-то тихонько в глубине сознания, цеплялись раздражающе острыми коготками за струнки. Ныли противно.       Дин только посмеивался — он чувствовал, знал, догадывался об этой внутренней борьбе. И в этом тоже была своя прелесть — омеге ничего не нужно объяснять, ничего выдумывать. Для него и так все очевидно — человек влюбился в того, кого, по своим моральным принципам, любить не должен. Человек борется, человеку трудно. Дин не обижался — его это забавляло. Люди такие странные — надумают себе проблему, чтобы потом ее решать. В этой ситуации надо просто не думать, прислушаться к себе и поступать так, как подсказывает сердце. Не заморачиваться, короче. Кастиэль сомневался, а вот Дин от этой ситуации только выиграл — Дину становилось лучше.       Кастиэлю, несмотря на внутренние сомнения, тоже стало легче — ему не надо было больше скрывать чувства, не надо было изображать сдержанность и соблюдать этику отношений. Секс, так секс! Трах, так трах! Классный трах, как и обещал Дин — до изнеможения, до одури, с накрывающими с головой оргазмами. А как приятно ласкать молодое упругое тело — ласкать его всего! Целовать, обнимать, дышать им. Жить им.       И получать ласку в ответ — неудержимую, не отягощенную цензурой или ложной скромностью. Хотя, это и было странно. И — запредельно восхитительно!       Утром Кастиэль принял решение — он позвонил Олиилу и сказал, что заболел. Дней на пять, не меньше. И чтобы его на это время не беспокоили…

***

      Дин посмеивался критично:       — У тебя еще остаются силы на работу?       — Погоди, — отмахивался Новак, листая свои архивные бумаги, — ты только послушай! В одном из источников сказано, что у отца Аарона Готлиба тоже была эта мутация, и она передалась по мужской линии сыну. У него был узел в половом члене, который проявлялся во время оргазма. Именно поэтому, а не по причине слабого здоровья, как стали писать в более поздних источниках, Готлиба не хотели допускать к размножению. Обычным девушкам было больно заниматься сексом с Аароном. Но, видимо, не его матери с его отцом, раз он появился на свет. Его мать тоже, видимо, физиологически не была среднестатистической женщиной, но об этом я могу только догадываться. Она тоже передала сыну свои, особенные, гены. Их Аарон Готлиб выделил из своего генома и использовал для создания альф и омег. Он не брал гены собак или волков, как пишут некоторые авторы, ты слышишь, Дин? В вас нет генов животных, вы люди — на сто процентов!       Отец Аарона, тоже, кстати, был ученым. Он и начал исследование своей мутации и мутации своей жены, чтобы попытаться избавиться от нее. Эти исследования и продолжил его сын, уже работая с собственным, смешанным, геномом. Но, попав на Эдем, Аарон не избавил людей от своих мутаций, а закрепил их, создав альф, бет и омег. Это была его насмешка, его прощальный подарок человечеству. Он был гением и обладал весьма своеобразным чувством юмора! Жаль только, что не сохранилось никаких записей, КАК именно он это делал.       — А может, хорошо, что нет записей, — заметил Дин, — это же похлеще ящика Пандоры! Попади это изобретение в руки стяжателей или извращенцев, не известно еще, что бы они сотворили с человечеством, каких химер бы ни налепили?       — Может, ты и прав, — кивнул Кастиэль задумчиво, — наверняка, прав! В любом случае, Аарон уничтожил все записи о своих исследованиях, и его гениальное открытие ушло вместе с ним в могилу. О том, как он умер и где похоронен, тоже нет ни слова. Пишут только, что в преклонном возрасте он окружил себя гаремом из молодых и самых привлекательных омег, которые, не будучи людьми в традиционном понимании, не жаловались на неудобства секса с Аароном — они получали от него удовольствие…       — Идеальный человек, да, Кас? — иронично скривился Дин. — И человек, и интеллектуал, как ты, и гений, да еще и с узлом…       — Дин, — Новак поднял на мальчика серьезные глаза, — и ты — человек. У вашего народа нет генов животных, и никогда не было. Вы другие, но вы — люди. Запомни это! А с узлом тоже можно что-то придумать — только дай нам время. Может, накладки какие-нибудь на половой орган мужчин или омег, не важно. Можно подключить не только медиков — техников и электронщиков, если будет необходимость. Можно привлечь исследовательские центры на Ветрувии…       — Ого! — мальчик улыбался: — Эка тебя занесло!       — Я серьезно, Дин, — обижался Кастиэль: — Мне и так неловко об этом говорить, но я не могу смотреть, как ты мучаешься! Я хотел бы помочь тебе… всем вам, и обязательно помогу. Надо просто немного потерпеть…       — Такое трудно терпеть, — вздохнул омега.       — Я знаю. Мне жаль, что я не могу найти решение проблемы так быстро, как хотелось бы. Тут хотя бы изучить это, понимаешь? Чтобы знать, в каком направлении двигаться. А для этого мне нужен хотя бы один половозрелый здоровый альфа, способный к зачатию.       — И к сцепке, — продолжил Дин задумчиво.       — Да, конечно! — с воодушевлением подхватил Новак: — Хотя бы один! Тогда я бросил бы на его обследование все доступные мне ресурсы. И мы бы обязательно что-нибудь придумали!       — Если бы только это…       — А что еще? — Кас повернулся к мальчику заинтересованно.       — Тут не только физиология и механика, еще и химия. Анна говорила, что со спермой альфы в тело омеги поступают гормоны, облегчающие прохождение течки. Без них у тебя мало что получится. А еще феромоны, которые выделяют альфы…       — Вот, — Кастиэль вздохнул, — я же говорю, что это надо изучать. И срочно! А подходящего объекта все нет… Ну, не знаю, может начать с простого, хотя бы с механики? — Новак захлопнул одну папку и раскрыл другую: — Я же вижу, Дин, что тебе мало меня, сколько бы я не старался!       — Мало, — согласился парень, — прости.       — Ты не виноват, скажи спасибо Аарону Готлибу. Ну, да ладно!.. Смотри, тут вот пишут, что… Дин, прочти лучше сам!       Кастиэль все еще краснел и смущался, хотя и лежал в это самое время голый — в постели с омегой. Может, он — ученый и врач, и как ученый и врач должен быть лишен комплексов, но как мужчина, как человек… Это было трудно. Лежать рядом с прекрасным омегой, просто источающим сексуальность, и не тушеваться, Кас не мог. С охренительно красивым и неотразимо привлекательным омегой!       Новак взглянул на Дина. Тот читал и все сильнее мрачнел:       — Кулак? — Дин даже чуть-чуть испугался: — Пожалуйста, нет, — попросил он, нахмурив темные брови.       — Почему? Тут пишут…       — Пусть бы сами и попробовали! — недобро рыкнул Дин: — Кас, узел гладкий и эластичный, и находится напротив простаты — именно там, где приятнее всего. А кулак — твердый и ребристый, и вводят его куда попало и как попало. Затолкать пытаются, как можно дальше, да еще и подвигать норовят. Это очень больно! Мне вставляли во влагалище кулак… Я…       — Все-все, прости, — Новак отложил бумаги в сторону и нежно обнял мальчика: — Я же не изверг какой-то. Мы придумаем что-нибудь, а пока не получается — материала недостаточно. Хоть бы увидеть разок…       — Ты хотел бы это увидеть? — насторожился Дин.       — Узел?       — И узел, и сцепку. Альфы с омегой. Тебе интересно?       — Конечно! — выпалил Новак в азарте, но тут же покраснел до кончиков ушей, взглянув на Дина и его отрешенный взгляд, стушевался окончательно: — Как ученому, конечно…       — Я понимаю — как ученому, — улыбнулся Дин грустно: — Когда-нибудь ты увидишь это. Я покажу тебе.       — Оу! — Кастиэль частенько не находился, что отвечать, когда Дин был настолько прямолинеен, — ну-у, э-э-э… только если ты будешь не против.       — Я тебе это обещаю! — посерьезнел вдруг Дин: — У меня нет узла, и у тебя тоже. Я не могу продемонстрировать сцепку. Но кое-что я все же могу. Кое-что, что не под силу женщинам твоего вида.       Дин сбросил с кровати бумаги, очищая место — папки разлетелись по полу. Целовал мужчину, скользя губами по его волосатой груди, по животу, вздрагивающему и дергающемуся от прикосновений. Нежно припадал теплыми губами к коже — плотно, жарко. Спустился ниже — целовал твердый член, провел языком вдоль, вверх, будто подгонял кровь, наполняющую его. Взял в рот, втянул, ласкал внутри языком, стимулируя полную эрекцию — до натяжения крайней плоти, до пульсации в венах, до разрядов тока в покрасневшей головке. Новак вцепился в простынь пальцами, чуть не разрывая мятую ткань, дышал сбивчиво, подавался навстречу. А потом Дин лег рядом, перевернулся на спину, развел ноги, потянул человека на себя сильными руками:       — Вводи! — скомандовал негромко: — Полностью, на всю длину, как только сможешь глубоко. И не двигайся.       Новаку было странно, но он подчинился. Если Дин так хочет, пускай! Лишь бы ему было хорошо… Хорошо настолько, насколько это возможно НЕ с альфой.       Сначала он просто ввел пенис в омегу — влажно, горячо, как обычно здорово. Классно, но… Но… Тут он почувствовал это. Это было что-то… что-то необычное, поначалу даже пугающее. Член мужчины сжали там, внутри, будто в ладонь взяли. Мягко, но плотно — со всех сторон. Стало немного страшно, но дискомфорта, а тем более, болевых ощущений, Кас не испытывал. Дин не спешил, давал время, чтобы человек привык и расслабился. А потом…       Кас ощутил движения мышц там, внутри. Волнообразные. Стенки влагалища омеги будто ласкали член внутри себя, гладили его, приятно сжимали. Будто опытная рука работала. Ласкала, сжимала, разжимала, и снова… Новак даже рот раскрыл от изумления, а Дин улыбался, глядя в его расширенные синие глаза.       — Там. ты… Но — как?! — мямлил Новак.       — Я — омега, — ответил парень кратко.       — Боже мой!       — Зови меня просто — Дин.       — Вы… вы все это умеете?       — Все, кого я знаю. Часть движений рефлекторна, но мы можем мышцами влагалища и управлять. От этого наслаждение усиливается и у меня тоже. И это еще не полный контакт — у тебя нет узла.       — Твою мать! — прошептал в восторге ученый и интеллектуал.       Мальчик рассмеялся:       — Зачту это, как комплимент! Теперь ты знаешь, почему после секса с омегой некоторые из ваших мужчин больше не смотрят в сторону ваших же женщин. Так что и ты передай привет Аарону Готлибу! А теперь, Кас… А теперь ты кончишь. И поверь мне — это будет здорово!

***

      Дин спал плохо. Ему снился Аластар…       Последняя течка Дина проходила тяжело. Не физически, не гормонально — к этому Дин начал привыкать. Вынужден был привыкнуть! Но вот морально…       Сэм почувствовал. Это было плохо. Не высказать, НАСКОЛЬКО отвратительно! И очень опасно.       — У тебя скоро течка, Дин? — шептал Сэм ночью из соседней клетки.       — Откуда ты… — Дин похолодел и осекся: — Да, скоро, Сэмми.       — Когда?       — Уже сегодня.       — И тебя опять…       — Да. Меня уже заказали.       — Аластар?       — Да.       — Проклятье! — выругался младший.       Сэму исполнилось восемнадцать, но он по росту уже догнал старшего брата, и в плечах стал настолько же широк. Сэм — уже не тот худенький мальчик, каким был три года назад. И голос изменился — стал ниже, усы росли и даже на подбородке что-то темнело…       — Сэм! — позвал Дин взволнованно: — Я заметил днем… у тебя волоски на груди растут?       — Да, — гордо ответил братишка, — уже начали, Дин.       Черт! Он еще и радуется! А у Дина волосы на голове шевелятся от ужаса — у них оставалось все меньше времени. До боли мало! Сэм слишком стремительно взрослел!..       — А — ТАМ? Тебе все еще больно? — Дину хотелось плакать, но он старался говорить спокойно.       — Ну, ты сам знаешь, Дин. У меня до сих пор нет смазки. Когда она, проклятая, появится? Это плохо, брат. Может, со мной что-то не так?       — С тобой все хорошо, — соврал Дин.       Выломать бы эти прутья к чертовой матери и валить отсюда! Но — как? Это было невозможно! Дину хотелось выть! Но он улыбался в темноте, чтобы подбодрить брата. Бедный Сэмми!..       Сэма заказывали нечасто — любителей на неполовозрелого омегу, у которого еще не было течки и отсутствовала смазка, находилось немного. В зал Кроули по-прежнему Сэма не выпускал. Из обеденного зала омег и бет, прямо от столиков, забирали наверх, чтобы трахнуть, или заказывали на выезд. А, в случае с Сэмом, работай он в закусочной или убирай номера за гостями, постоянно происходили бы неприятные ситуации с ненужными объяснениями об особенностях мальчика. Получалась бы неловкость, а неловкость Кроули не любил.       Видимо, поэтому Сэм в основном торчал на кухне, где за три года научился неплохо готовить. Или без дела прохлаждался в клетке в подвале, когда забирали Дина, что происходило часто. Цена на Дина за это время только выросла, но, несмотря на это, его часто покупали — можем догадаться, почему.       Но на каждый товар есть свой купец — на Сэма тоже находились. Их было немного, любителей изюминки, так сказать. Некоторым нравилось пялить омегу в сухую — омегу, которому больно. Больно каждый раз. Любителей изнасилования с кровью.       Несколько раз Сэма после такого траха приносили полуживого, окровавленного, и Дин тайком вытирал слезы, страдая за маленького брата. Сэм не рассказывал, но Дин и так знал, что ему больно заниматься сексом. Убил бы этих ублюдков, если бы мог! Сам бы раздирал им зады раскаленными прутьями, чтобы они прочувствовали! Твари!       — Сэмми! — позвал снова: — Удаляй их!       — Кого? — не понял Сэм.       — Волоски на груди. Сбривай, а лучше выдергивай. Можно намотать на щепку и…       — Зачем, Дин? — изумлялся брат.       — Просто делай, ладно? — Дин был в отчаянии: — Не нужно, чтобы их видели. Особенно Кроули… нет, чтобы НИКТО не видел!       — Хорошо, — пожал плечами Сэм, — но я не понимаю…       Дверь хлопнула громко.       — Хватит трепаться! — гаркнул охранник, появляясь в дверях: — Ты! — он ткнул дубинкой в Сэма: — В душ, живо! И вымойся хорошенько — тебе теперь неделю из клетки не выходить, пока будут ебать твоего брата. Провоняешь тут все. Слышь, Хью, — он повернулся к коридор, к другому охраннику, — мне кажется, или этот лосяра начал вонять по-другому?       Оттуда ответили:       — Мне тоже так показалось, Фрэнк. Он воняет, как самец!       Сердце Дина колотилось аж в горле — у них совсем не оставалось времени! Совсем…

***

      Вымытого Сэма заперли в его клетке, выпустили Дина. Охранник толкнул омегу к санузлу:       — Хорошенько вымой свою пизденку! Надеюсь, сегодня тебе ее наконец-то порвут!..       Олигофрен недоделанный!       Дин мылся, пытаясь что-то придумать, и ничего не придумывал. Как отвратить неизбежное? Особенно, если ты никто и зовут тебя никак? Помощи тоже ждать неоткуда! Страх сковывал руки, губы дрожали.       — Что, страшно? — не унимался Фрэнк.       Безумно страшно! Но не от того, о чем думал дебил-охранник — еще страшнее. Во сто крат!       Вода не успокаивала. В душевой Дина не приковывали, как большинство омег — это было не нужно — Сэм по традиции оставался заложником. Дин не убежит — никогда. Побега не будет, и сопротивления тоже. Дин стерпит все — безропотно, кротко, без лишнего звука. Сделает все, что прикажут. Все, что угодно…       Охранник глазел, помахивая дубинкой: красивый омега, тело молодое, подтянутое, мышцы перекатываются под нежной кожей. Мускулистый, зараза, даже позавидовать можно! Все тяжелые работы всегда выполнял Дин: разгрузить машину с продуктами — Дин, выкорчевать пень в саду — Дин, нарубить дров или натаскать воды, когда насос не работает — снова Дин. Может, поэтому так раскачался? Хотя, его брат не работает настолько тяжело, а уже выглядит помускулистее этого — может, наследственность у них в семье такая? А, впрочем, какая ему разница? Хорош! И жопа такая крепенькая — ни капли жира! Не то, что у жены Фрэнка — разнесло после родов, как корову! И дырка растянулась! И все время не хочет — то ей ребенка кормить пора, то голова болит. А этот…       Фрэнк отложил дубинку, приблизился к омеге, швырнул полотенце:       — Хватит раскупываться тут — вытирайся!       Смотрел, как раб вытирает гибкое тело. В глаза не смотрит, думает о чем-то, лоб морщит. Губки надул — розовые такие, пухленькие. Сколько раз Фрэнк вставлял в эти губки, а снова хочется. Невозможно насытиться этим пацаном! Заговоренный он, что ли, какой-то? И не наглядеться — картиночка! Мордашка хорошенькая — так и тянет выебать!       Подошел вплотную, скользнул омеге по влажному входу — тот уже наполнился смазкой, начиналась течка.       — Хорошо помыл? Ты знаешь — я должен проверить. Раздвинь ноги!       Дин молчал, не дергался, подчинялся безропотно. Как и всегда. Только глаза прикрыл пушистыми ресницами. Хорош, бесенок! Фрэнк запустил пальцы внутрь — жарко, смазка между пальцев так и сочится!       Охренеть, как горяч! И готов постоянно — не то, что эти бабы! То то у них, то се — беда прям с ними! А этот — блядь та еще, хоть и с яйцами! Первый сорт! Ему бы домой такого — никакая баба была бы не нужна! И не залетел бы, как та дура безмозглая. Еби его, сколько хочешь! Еще и в аренду можно было бы продавать — деньжат бы срубил. Рабство — штука классная!       Расстегнул брюки, вывалил:       — Давай, поработай! Мошонку вылизать не забудь!       Дин присел на корточки, взял в рот, помогал рукой. Соска, что надо! Фрэнк постанывал от удовольствия.       Спустился второй:       — Чего так долго, Фрэнк?.. А-а-а, трахаешься?       — Да я тут подумал, Хью — его неделю не будет, а потом привезут заебаного до полусмерти, растянутого, избитого всего опять. Кроули скажет — не трогать. Жди еще несколько дней, пока оклемается! Я хоть сейчас его выебу по-быстрому, пока он свеженький. И из пизды уже течет.       — Уже? — заинтересовался Хью: — Началась, значит?       — Сам глянь!       Хью приподнял Дина за зад, впихнул пальцы:       — Точно — течет, как паршивая сучка! Тогда давай я ему тоже вставлю — после тебя!       — Зачем ждать? У него еще одна дырка есть… А ты соси, раб, не отвлекайся!       Хью пристроился сзади, вставил:       — Хорош, твою мать! Так и не вынимал бы никогда!       Потели с обеих сторон, кряхтели, постанывали. Дина никто не спрашивал. Он — раб, удовлетворять господ — его святая обязанность. Его смысл жизни. Хотя, какая это жизнь — позорное существование. Омега — даже не человек, скотина на заклание, халявная рабочая сила — дырки для членов в комплекте прилагаются.       — Фрэнк! — позвал Хью, не прекращая фрикций.       — Чего тебе? — пыхтел Фрэнк.       — Давай я его в рот, а то я скоро кончу.       — Кончай туда — от него что, убудет?       — Нет, Фрэнк! В прошлый раз Кроули увидел перед выездом, что из его дыры кончало вытекает — орал, как резаный! Лучше в рот — пусть проглотит.       — И то верно, Хью. Потом меня пустишь.       — Конечно, друг.       Поменялись. Фрэнк встал сзади, напялил Дина на свой хер, взял в охапку хозяйство омеги, словно рычаг, сдавил, дергал, натягивал тело омеги на себя, пердолил немилосердно, вонзал резко, больно. Хью схватил Дина за затылок, насаживался, жестко трахал его рот, долбился толстым членом в горло. Еще и еще, и еще! Резче, глубже, грубее!       Зарычал, насадился по полной, брызгал в глубине противными вязкими плевками, застонал удовлетворенно:       — Глотай, все глотай, до капельки. Вкусно? Молодец! Оближи хорошенько, вот так. Хорошая зверушка!       Фрэнка уже трясло:       — Хью, пусти — я сейчас кончу!       Резко выдернул с чмокающим звуком из влагалища член, развернул мальчика к себе, вставил в рот:       — Соси, давай, тяни в себя! Давай, как дядя Фрэнк любит. О-о-о, а-а-а, блядь! — кончал, обильно изливаясь омеге в горло.       Дин глотал и вылизывал дурно пахнущую сперму.       — Хорошо, — протянул довольный Фрэнк, — вот видишь, и манда чистая, и дядя Фрэнк с дядей Хью довольны! Утрись и иди одеваться! Ну, что, Хью, машина за ним уже пришла?       — Я и шел сказать, что пришла.       — Тьфу ты, твою мать! Чего сразу не сказал? Кроули узнает — будет пиздеть, что опять заставляем клиента ждать!       — Не узнает, — Хью застегивал штаны, — где-нибудь остановим — он и водителю отсосет, как в прошлый раз, и тот промолчит — не накапает.       — Молодец, Хью, — улыбался Фрэнк, — классно придумал. Так и сделай.       Они не заметили, как Дин скрипнул зубами от гнева. Или им было наплевать…

***

      А потом — снова вечеринка со множеством гостей. Дину давно казалось, что Ал специально подгадывает свои большие приемы под течку Дина — персонально. Поводы разные, но суть одна — течный Дин и толпа оголтелых мужиков.       На этот раз, его отвезли на дорогую белоснежную яхту. Аластар праздновал заключение выгодной сделки, кажется. Впрочем, Дину было все равно — он только мельком взглянул зеленым прищуром на искрящуюся на солнце зеленоватую реку и спустился в трюм. Скорее всего, оттуда он не выйдет всю предстоящую неделю — его не выпустят. Разве что, Ал или кто-то из его гостей, захочет выебать омегу под звездами. Среди людей тоже попадались романтики…       Гостям прислуживали еще двое омег — рабы Ала, и их тоже время от времени имели, но Дин все равно был главным блюдом на этом шведском столе. Как и всегда. Навязчивые ласки, бесцеремонные руки. Члены — очень много членов. Сладковатая смазка, солоноватая сперма и горьковатый мужской пот во рту. И ненасытная жажда — сексуальная, дикая, неконтролируемая, до потери сознания, до безумия. Чем больше в него кончали, тем больше ему хотелось. Все уже привыкли, все знали сценарий — мальчик, который послушно принимал в первый день, все последующие дни сам провоцировал. Подставлялся, сам насаживался на члены, пытаясь получить хоть жалкое удовлетворение, и не получая его. В этом случае количество не может заменить качество — люди не альфы и никогда ими не будут. А он — омега. Ненасытный, молодой, сильный, голодный омега.       Но лучше количество без надлежащего качества, чем вовсе ничего. И Дин становился подстилкой — давал всем и просил еще. Ему уже не было стыдно — стыдно будет после. Но сейчас…       Дин принимал сзади очередной волосатый член, двигая бедрами, как хорошо воспитанная потаскуха и сосал впереди чей-то другой член, резко пахнущий кислым потом, но Дину было все равно. Он хотел еще. Ему было мало. Пик течки — четвертый-пятый день, когда мозг практически отключается. Когда уже никак не реагируешь ни на обидные слова, ни на плевки, ни на побои Аластара ночью, ни на насилие охраны и прислуги рано утром, пока гости хозяина еще не проснулись после вчерашнего. Не реагируешь ни на что, кроме чувства ненаполненности в паху.       — Вот, сука! Когда же он наебется? — поражался кто-то, но Дину было наплевать.       — Никогда! — ответил Аластар: — Хотите посмотреть, как это животное умеет кончать?       — Разрешить ему подрочить? — переспросили: — Не интересно — мы это уже видели… Это надо еще заработать, да, раб? Соси — не отвлекайся! А, если начнешь себя трогать, снова свяжем руки!       Они часто так делали — чтобы мальчик не мог помочь себе получить разрядку, чтобы возбуждение стало запредельным, а желание накапливалось. Чтобы он не знал усталости, чтобы удовлетворил всех. Много-много раз, пока они сами не устанут, пока не позволят! Если, конечно, позволят…       Но не в этот раз.       — Кончайте уже! — бросил Ал своим приятелям нетерпеливо: — И дайте его мне на минуту — он уже достаточно разогрелся для этого…       — Для чего? — любопытствовали гости.       — Сейчас увидите…       Задний кончил в мальчика, сотрясаясь. Передний тоже выплеснулся противной теплой спермой — глубоко в горле. Мерзкая липкая слизь. Но Дину было наплевать.       — Оближи все, — стонал передний, его орган все еще пульсировал и изливался по каплям, — высоси остатки. Вот так…       — Пусть вымоется? — спросили.       — Не надо. А то подрочит еще в душе, а он мне нужен горяченьким! — Аластар потирал руки: — Дин! Ко мне!       Мальчик подчинился — по ногам текла смазка и сперма.       — Встань раком на стол. Булки раздвинь! — командовал господин. Мальчик выполнял. — Принимай!       Он принял. Аластар засунул Дину во влагалище сначала ладонь. Хорошо смазывал ее, двигая туда-сюда. Мальчик выгнулся и застонал, приоткрывая красивые губы.       — Вот, блядское отродие! — выпалил кто-то.       — Тихо! — рыкнул Ал.       Вытянул блестящую руку, собрал пальцы в кулак и медленно ввел, слегка прокручивая. Перевозбужденный омега принял и это — кулак чуть больше узла, но Дину было уже все равно — мозг не думал. Тело подчинило его, тело диктовало: «Давай! Больше! Глубже!» И Дин принял, впустил, стенки влагалища рефлекторно сжимали мышцами то, что проникло в него — замок начал смыкаться.       Дину было больно. Безумно! Раньше Аластар уже проделывал такое, но всегда наедине, когда на него накатывало одержимость. Когда приходил тот, другой — жестокий ревнивец, хладнокровный садист, которому нравилось избивать и насиловать. Который наслаждался, пока Дин корчился от боли, нанизанный на угловатый костлявый кулак. Ал никогда раньше не делал этого прилюдно. Что-то выпустило его демона раньше, что-то накатило на безумца раньше срока. Он улыбался, скалился довольно, придерживая омегу за таз, не давая мальчику соскользнуть с орудия пытки, пока еще было возможно.       Сцепка с альфой — приятна. Это пик единения и наслаждения. Это несколько оргазмов, волнообразно накрывающих обоих партнеров. Это наполнение и насыщение. Это то, для чего создан организм омеги.       Но сцепка с кулаком — это наслаждение, смешанное с болью! Это восторг и страдание — все одновременно. Это садомазохизм, который ты не выбирал, который тебе бесцеремонно навязали.       Дин стонал и покрикивал, его мозг заклинило, а тело не могло понять, чего в такой сцепке больше — животного наслаждения или нечеловеческой боли. Сладчайшая пытка! Пытка за гранью реальности! И нет сил ни соскочить, ни вытянуть ЭТО из себя — тело не даст, не позволит. Мальчик кончал и кричал от боли. Его тело колотило от перевозбуждения. Он выплескивался на стол под собой снова и снова. Выл в сложенные перед собой собственные руки, кусая их до крови.       Гости оцепенели от такого зрелища — многие из них даже не знали, что такое возможно.       — Ал, харе издеваться! — буркнул кто-то из них: — Он сейчас скопытнется!       — Жалко? — повернулся к гостю Аластар с кривой ухмылкой и провернул в теле омеги кулак, отчего мальчик снова отчаянно закричал.       — Да не особо, — ответили: — Только я хочу продолжить завтра трахать этого омегу, а ты его доканываешь.       — Я таких десяток могу купить! — сердился хозяин.       — Нахрена мне твой десяток? — пожал плечами гость: — Я хочу этого. Слишком хорош, сволочь, жалко будет его за борт выбрасывать. Лучшая давалка на планете!       — Уж не влюбился ли ты в эту шлюху? — язвил Аластар.       — Нет. Но иметь такую дома не отказался бы.       — Ладно, уговорил, — Ал вытягивал руку из влагалища скулящего омеги.       Осторожно. Узел альфы без травмы вытянуть почти невозможно, пока он не спадет сам, или пока тело омеги не ослабит хватку. Кулак — можно, если знаешь, как. Аластар распрямлял тихонечко пальцы, проскальзывая по слизистой, по которой волнами шли оргазмические спазмы. Это тоже было больно, Дин выгнулся и сдавленно попискивал, руками судорожно вцепившись в край стола. Ал собрал пальцы один за другим «лодочкой» и медленно вывел ладонь, давая омеге избавление. Мальчик в изнеможении распластался животом по столу, в лужице собственной спермы. Его трясло, и, кажется, он рыдал.       — На сегодня — все, — Аластар вытирал руку полотенцем, — а завтра жду всех снова — эта сучка снова будет готова и горяча.       — Как всегда, Ал, — улыбались гости.       А в каюте, на шелковых простынях, Дина снова бил и насиловал тот, другой. Тот, что жил в теле Аластара, и приходил только изредка. Тот, что раньше никогда не появлялся на публике.       — Сука! Шалава! — приговаривал он, стегая кнутом обессилевшего мальчишку: — Сколько ее не учи — она туда же! Снова раздвигала ноги перед каждым, тварь! Снова перетрахалась с ними со всеми! Дрянь ебливая! Ненавижу!       Подминал под себя — злой, потный, страшный. Насиловал жестко, грязно, беззастенчиво драл обездвиженного омегу. После кулака всегда больно — разрядка все равно получается не полной, и мышцы долго еще остаются слегка спазмированными. Кулак — не узел, и не замена ему. Кулак — всего лишь орудие для пытки.       Дин сцеплял зубы, пока в него вбивались членом, словно тараном. Будто стенобитной машиной. И, если бы не обильная смазка, его бы однозначно порвали, как и мечтал Фрэнк.       Аластар продолжал его трахать, рыча и капая слюной:       — Сука! Сколько не еби, все равно мокрая! Всем дала, а все равно течет! Не то, что ее братец. Тот — всегда сухой, сколько ни трахай!.. Что, не знал?! — внезапно заорал Ал, видя повернутое к нему лицо мальчишки и глаза, полные невысказанного ужаса: — Он не говорил тебе, твой ненаглядный Сэмми? Я трахаю его, когда мне нужна целка — узкая, сухая, которой больно! С кровью и стонами. Всегда, как в первый раз. Когда хочу трахнуть кого-то в тугую жопу…

***

      — Нет, он знает! Нет!!! — кричал Дин и метался по подушке.       — Дин, проснись! — Кастиэль тряс его за плечо.       — Кас?       — Что, снова дурной сон?       -Да… наверное. Я не помню… — мямлил мальчик жалко.       — Как знаешь. Тебя трясет. Может, чаю?       — Не надо чаю, я… — Дин закрыл лицо ладонями.       — Что, Дин? — Новак отнимал руки мальчика от лица — мягко, ласково.       — Кас… — простонал тот.       — Что, скажи? Расскажи мне, мой хороший. Я сделаю все для тебя! Все, что в моих силах.       — Я боюсь, Кас… — по щекам мальчика текли слезы — крупные, как жемчужины.       Кас впервые увидел, как Дин плачет. Опешил, растерялся, гладил омегу по опущенным плечам, лопотал тихо:       — Не бойся. Ну, что ты, милый, ты со мной, ты в безопасности. Я никогда тебя не обижу. Клянусь тебе, Дин. Ведь я тебя так… я тебя…       «Люблю» — не сказал. Но мальчик и так понял. Шмыгнул веснушчатым носом. Кас вытирал его слезы, целовал соленые щеки и большие зеленые глаза с дрожащими густыми ресницами.       — Все, успокойся, — шептал Кастиэль, — ничего не бойся.       — Я боюсь тебе сказать… — шептал Дин бескровными губами, — я никому этого не говорил. Нельзя было. Легче умереть, чем признаться…       Такая эмоциональная вспышка, горькие слезы — все это было для Дина не характерно. Впрочем, может, у омег всегда так в конце течки? Может, такая смена настроения — это нормально?       Кастиэль решил, что мальчик хочет рассказать одну из тех тайн, которые терзали его память и душу. Что-нибудь из того, что проделывали с ним подонки, которые мнили себя людьми. Новаку больно было выслушивать разные ужасы, которые люди делали с людьми. Делали с Дином. С ЕГО Дином! Но он понимал, что мальчику, прошедшему через ад, когда он выговаривался, становилось легче. Это была его исповедь. Он так долго таил все в себе, так долго не видел ни от кого сочувствия и настоящей, душевной, ласки.       — Сэм… — прошептал Дин настолько тихо, что Новак скорее по движению губ догадался, о ком ему говорят.       Конечно, Сэм. Все тайные мысли Дина — о Сэме. Только братишка поддерживал Дина все эти годы. Только с ним он иногда мог поделиться — не всеми подробностями, чтобы не расстраивать, не пугать лишний раз, но хоть чем-то. Кастиэлю Дин мог рассказать все — как ученый и гуманист, да и просто как друг, он выслушает, поймет и ничем не попрекнет, он…       О, кстати, Дин давно не упоминал своего брата, даже имени его не называл, а тут вдруг заговорил. С чего бы?       — Что — Сэм? — осторожно переспросил Кас.       — Сэм — альфа.       — Ч Т О?!!! — Новак даже подпрыгнул на кровати!       Дин снова закрыл лицо ладонями и плакал, вздрагивая все телом.       — Дин? — Кастиэль не верил своим ушам: — Тебе плохо? Ты бредишь, Дин!       — Сэм — альфа! — повторил мальчик упрямо.       — Этого не может быть! — прошептал Кастиэль, бледный, как стена.

***

      Это была правда.       Дин знал это давно, еще до того, когда их поймали. Бобби сказал ему. И Анна знала. И запах его выдавал — неполовозрелые альфы пахнут слабо, но течного омегу, да еще когда спишь у костра, обнимая братишку, обмануть невозможно. Глаза можно, но не нос — течный омега слышал, утыкаясь братишке в волосы за ухом. Слабый аромат, но он был — запах феромонов молоденького альфы.       А потом их поймали. Дину было страшно. И только чудом охотники не заметили — Сэмми был худенький, маленький, с отросшими до плеч мягкими волнистыми волосенками, испуганный, зареванный — ну прям, как девчонка! На него даже внимания не обратили — все занялись Дином, который от отчаяния дрался, ругался, дерзил. Его били, потом поставили на колени, угадали беременность и выскребли (мы уже знаем, как это было), потом трахали. Сэма все это время даже не подумали трогать — он нужен был лишь, как рычаг для управления старшим братом. Скорее, Дин вел себя, как альфа, пока Сэмми плакал в клетке, как самочка (или как омежка, что по силе эмоций и ранимости не имеет особой разницы), униженно умоляя не делать больно брату. Дина проверить было легко — пальцы в дырку, и все. Если бы так же проверили Сэма… Его был убили. Или кастрировали тут же, прямо после того, как сделали аборт Дину. И продали бы куда-нибудь в каменоломни или на химический завод. Он бы умер там. Или сошел с ума.       Но они не проверили. Пропустили, проворонили.       Кроули знал. Не мог не знать — именно он лишил Сэма девственности, а не охрана, как думал Дин вначале, он искал для Сэма клиентов. Многие клиенты никогда не видели альф, и, тем более, не пробовали их. Но Кроули не мог не знать — он держал заведение десять лет, все это время на него горбатились рабы, но такой лже-омега попался ему впервые.       На самом деле, даже у неполовозрелого омеги есть смазка — мало, но есть. Но не у альф. И вход выглядит иначе, по крайней мере, вблизи — анус, который прячется у омег настолько близко к влагалищу, что при возбуждении совсем закрывается под выворачивающимися краями пухлых половых губ, у альф — тугой, обрамленный перианальными складками, как у нас с вами — у людей. Если многие люди думали, что у омег все находится в одном отверстии, то Кроули должен был знать различие. Не мог не знать, трахая альфу анально. Преодолевая сопротивление сфинктера, врываясь в сухую прямую кишку. Трахая до крови, видя насколько мальчику больно. И замечая позже, как он растет и меняется. Голос. Запах. Мускулатура. Волосы на подбородке и груди — и это в восемнадцать, тогда как у омеги Дина в девятнадцать волосы на лице едва заметны — брить почти нечего. А на груди до сих пор ничего нет. А, если и будет, то гораздо позже, после сорока, когда гормональный фон у омег меняется в сторону большей мужественности.       Фергус молчал, найдя выгоду и в такой ситуации тоже, продавал необычного молодого «омегу» без смазки — любителям чего-то особенного. Любителям изнасилования с кровью. Извращенцам, вроде Аластара.       Как же люто Дин ненавидел Кроули! Как ненавидел всех, кто имел его любимого брата! Они трахали его специально жестко, входили резко, чтобы Сэма трясло от отвращения и боли, чтобы насладиться узеньким, рефлекторно сжимающимся, мальчишеским анусом. Твари!       Дин не мог помочь брату. И так было чудо, что Сэм до сих пор жив, и что его хозяйство все еще при нем. Было страшно — страшно, что кто-нибудь из клиентов догадается, что настучит, куда надо. Но клиенты, если и догадывались, молчали, чтобы не лишать себя удовольствия.       Особенно страшно было, когда Сэм начал стремительно взрослеть. Дин не спал ночами, а если спал, то плохо, с кошмарами. Ему снилось, что их с братом разлучают. Или что Сэма жестоко убивают на его глазах. Дин рыдал и кричал во сне.       Братишка спрашивал, что случилось, но Дин не говорил правду — не хотел пугать. Это бы все равно не помогло — стало бы только хуже! Остальные рабы тоже знали — знали уже некоторое время. А в последнее время подозрительно принюхивались. Особенно, когда у них начинались течки, и только гневные взгляды Дина — взгляды, от которых кого угодно бросало в дрожь, останавливали их от приставаний к взрослеющему альфе.       Дин бы нашел возможность убить каждую бету или омегу, которые оседлали бы Сэма. Дину было бы все равно, если бы потом убили и его — вероятность беременности после сцепки с альфой — почти стопроцентная. Беременность одного из рабов означала бы раскрытие тайны младшего Винчестера. Поэтому даже хорошо, что течных омег продавали и увозили на время. И сношали где-то далеко от Сэма, где-нибудь в богатом доме, или на корабле толпой матросни, или на острове группой туристов.       И даже самого Дина — пусть лучше затрахают его до смерти, пусть лучше бьют и засовывают в него кулаки! Пусть истязают, как хотят, но не заставляют оставаться так близко от альфы во время течки. И даже тем более, если этот альфа — его собственный брат.

***

      — Почему ты не сказал? — простонал Новак.       — Я… поначалу я не доверял тебе — не доверял людям. А потом…       — А потом, Дин?       — Потом… Я боялся, что, узнав правду, ты бросишься его искать. А Сэм больше не дастся в плен! Слишком сильно мы нахлебались этого дерьма за три года! Понимаешь, Кас, я боялся, что с Сэмми случится то, что… что с той семьей. Прости, что напоминаю тебе…       Новак ходил по комнате из угла в угол, заламывая руки. Ходил голый, не стесняясь наготы, забыв о ней. Ходил, болтая расслабленным пенисом.       Альфа! Молодой, половозрелый или почти половозрелый, альфа — все время был у него под носом! Это неслыханно! И очень много шансов, что он все еще жив.       — Как, Дин? Как он смог выжить?

***

      Дин начал рассказ, судорожно всхлипывая…       Что-то происходило в те дни, что-то важное, но что — об этом можно было только смутно догадываться — перед рабами не отчитывались.       Люди паниковали. Сначала через «Харчевню» хлынул поток беженцев — беспорядочный, разношерстный, издерганный. Они не задерживались — многие ехали мимо, другие останавливались на полчаса, чтобы пообедать и купить продуктов в дорогу. Даже на быстрый перепихон времени и желания у беглецов не было — это было необычно. И страшно.       Потом поток резко сошел на нет — иссяк полностью. И исчез Фергус Кроули. Остальной персонал тоже не знал, где хозяин — они растерялись, не знали, что делать. Загнали всех рабов в клетки и заперли.       Потом все же решили продолжать работу — видимо, кто-то из персонала принял на себя роль старшего и начал отдавать приказы. Охрана открыла клетки и выгнала пленников на работу — всех, кроме троих омег, среди которых был Дин. Охранники грубили — видно было, что они отчаянно боятся, нервничают.       Пока рабы прибирали в номерах, трудились на кухне и подметали во дворе, Дин сидел в подвале и прислушивался. Потом он услышал выстрелы — далекие, вначале одиночные, потом очереди, взрывы гранат. Над ними пролетели челноки. В городе шел бой.       Дин и двое других омег вскочили, прислушивались тревожно. Ужас холодил вены. Это могли быть только те, новые, пришельцы, которыми их пугали хозяева — больше некому было быть. Когда воевали банды за передел влияния, таких серьезных боев не было — так, мелкие перестрелки, незначительные разборки, которые тут же подавлялись полицией. Сейчас бой приближался — звуки нарастали, становились ближе, отчетливее.       Теперь сбежала и охрана, и повара — они бежали, бросив рабов на произвол судьбы.       Сэм влетел в подвал — глаза горят, щеки пылают:       — Дин, они ушли, братишка, их нет! — Сэм со всей силы дергал решетку, рвал дверь на себя, грохотал железом. За его спиной перепуганной стайкой сбились остальные омеги и беты, глазели потерянно.       Дин схватил брата за сильные руки:       — Сэмми, перестань!       — Дин, — спорил младший, — надо уходить, Дин! У меня выйдет!       — Не выйдет, Сэм, — Дин хватал брата за руки, останавливая, — эта дверь не откроется — ты знаешь сам.       — Давай вдвоем, — голос Сэма звенел от напряжения: — Мы сломаем ее вдвоем! Помогите мне! Ну же!       Остальные подошли — налегли, дергали, тянули. Сварные прутья не поддавались ни на миллиметр! Звук боя быстро приближался.       — Хватит, Сэм! — голос Дина тоже звенел от горя и безысходности: — Ты знаешь, что это невозможно. И замок не открыть, а сказать код — некому. Уходи, Сэм. Сэмми, уходи быстрее!       — Я не уйду без тебя! — спорил Сэм.       — Ты обещал, брат. Уходи! Такого шанса больше не будет!       — Нет, Дин!       — Твою мать, Сэм! — срывался брат: — Ты обещал мне! Ты клялся!       — Да, но…       — Беги, Сэм, не повторяй тех же ошибок! Не позволяй им поймать себя снова! Бери остальных и веди их в лес.       — Нет! Пусть все идут, а я останусь!       — Господи, Сэм! — Дин почти плакал: — Ты не можешь остаться!       — Почему, Дин? — горячился брат.       — Потому, что ты — альфа, Сэм! — выкрикнул Дин.       — Ч Т О?!!! — Сэм побледнел так, что на секунду брату показалось, что младший потеряет сознание.       — Ты альфа, Сэмми, — повторил Дин уверенно: — Ты не можешь остаться — тебя просто убьют! И так чудо, что ты жив до сих пор.       — Я не могу быть альфой, — лепетал Сэм, — я омега, как и ты.       — Нет, Сэм, — Дин сполз по холодной решетке, присел на пол клетки.       Сэм опустился на корточки с другой стороны прутьев:       — Дин?       — Ты — альфа, Сэм, — повторил брат бесцветно: — Ты взрослеешь, тебе только восемнадцать, а у тебя борода растет и волосы на груди. У тебя нет влагалища, поэтому у тебя никогда не будет смазки и всегда будет больно, когда тебя… Сэмми, — Дин вскинул на брата несчастные глаза, — ты пахнешь как альфа. И не только я это чувствую.       — Этого не может быть, — все еще жалко лепетал младший, впрочем, уже сам начинал прозревать, и волосы зашевелились у него на голове от ужаса, а по спине поползли противные мурашки.       Сэм, конечно, замечал, что он не такой, как другие омеги. Но ведь все люди разные — мужчины не похожи на других мужчин, женщины — на других женщин. Омеги и беты тоже все разные. Сэм списывал многое на молодость, а кое-что просто не знал, как объяснить. Думал, что с ним что-то не так, что он просто неправильный омега, может даже, больной. Или мутант. На все вопросы брат отвечал, что все хорошо или отшучивался. А другие, косясь на Дина, тоже уходили от ответов. В зады остальным, чтобы увидеть разницу, Сэм не заглядывал, а добыть информацию больше было негде. Бобби и Анна, в свое время, просто не успели рассказать четырнадцатилетнему мальчику, кто он и чего ждать в будущем. Его воспитывали, как и остальных мальчишек — не важно, альфы они или омеги. Как и Дина, и Виктора, пока у них не началось, ну, сами знаете что. Да и люди Сэма не тронули — будь он альфой, разве позволили бы они ему жить так, как он жил? По крайней мере, так долго. Правда, люди его почти не трогали во всех смыслах — любители заниматься с ним сексом были редки и, в основном, одни и те же. Хотя… может, так как раз и было, потому что… Мозг Сэма плавился, он совсем растерялся. Голова кружилась.       Дин дожимал, обращаясь к остальным:       — Ребята, не молчите. Вы ведь тоже знаете правду. Скажите ему, пожалуйста!       Кто-то из омег кивнул:       — Да, Сэм, он прав.       — Ты — альфа, без сомнения, — подтвердил другой.       — И пахнешь, как альфа — мы все это чувствуем, — кивнул третий.       Господи, вот это да! Сэм понял, что сейчас отключится.       — Но… Дин, когда…       — Я давно это знал, еще до того, как нас поймали. Бобби сказал мне.       — Но, Дин… почему он не сказал мне?       — Не знаю, братишка. Это сейчас не важно. Я рад, что не сказал. Только поэтому ты до сих пор жив — ты не мог выдать себя, потому что сам не знал правду.       — А они, — Сэм кивнул на табунчик притихших соплеменников за своей спиной, — как узнали они?       — Это видно, — сказал кто-то, — и запах. Люди не слышат твой запах, а мы… Ты — альфа, Сэм, и у тебя скоро — первый гон.       — Уходи, Сэм! — повторил Дин жалобно: — Я выкручусь. А если ты останешься, тебя люди просто убьют.       — Но, Дин…       — Ничего не хочу слышать! — старший упрямо качал головой: — Ты поклялся мне, Сэм! К тому же, ты здесь — единственный альфа, вожак, и ты обязан спасти остальных — больше некому. Они не выживут без тебя. Если останешься, погубишь их всех.       Бой слышался все ближе. Казалось, стены уже дрожат от взрывов. Даже крики солдат стали слышны. Страх висел, звеня, в воздухе полутемного подвала. Омеги оглядывались испуганно, беты жались друг к дружке.       — Время уходит, — Дин поднялся, — прощай, Сэмми. Удачи тебе!       — Дин? — по щекам молодого альфы потекли слезы.       — Иди, братишка. Уводи остальных. Найди Бобби и Анну.       — А ты, Дин? Как же ты?!       — Я убегу. И этих двоих вытяну, — Дин кивнул на две другие запертые клетки с обреченно затихшими в них омегами, друзьями по несчастью: — Когда ты будешь в безопасности, они не смогут удерживать меня долго. Я убегу и найду тебя. Я обещаю!       — Дин?       — Уходи же, Сэм, твою мать!       Сэм бросился на решетку, обнялись через прутья, мяли друг друга неловко, царапаясь о холодное железо.       Грохнул взрыв, посыпалась штукатурка.       — Быстрее, Сэмми! — Дин оттолкнул младшего: — Они почти уже здесь! Забирайте его! Бегите в лес! В лес!!!       Сэм, рыдая, пятился к двери. Остальные, хватая его за руки, тянули к выходу. Он — альфа, он обязан позаботиться о них. Вытащить, кого сможет. Дина и еще двоих — не может, они надежно заперты в своих нерушимых клетках. И от этого у Сэма разрывалось сердце. Но он обещал. Обещал брату. А слово альфы — закон! Он не может помочь Дину, даже если умрет сам. А если останется и если их даже не убьют, они снова станут заложниками друг для друга. Они будут друг для друга слабыми звеньями — теми рычагами, с помощью которых люди смогут делать с ними все, что им заблагорассудится. Делать с Дином все, что захотят. Снова. Они снова будут издеваться над Дином, а он даже пикнуть не сможет в ответ, боясь за брата!       Как и Сэм — сколько раз ему хотелось придушить этого негодяя Аластара, который так издевался над его братом, вырвать его вонючие кишки и обкрутить ими его костлявую шею! Но Сэм не мог — боялся за Дина. Что бы тогда они сделали с Дином? Какие пытки бы выдумали, сколько бы дней измывались над ним? Подумать страшно! И Сэм вынужден был и сам терпеть ненавистные ласки этой твари — Аластара. И терпеть сношение с ним и другими, хотя было безумно больно — больно каждый раз.       Теперь ясно, почему было так больно… Он — альфа. Как он раньше не догадался? Хотя, что он знал об этом? Бобби не рассказал толком, Дин молчал, боясь за брата. И остальные тоже — оставили его в неведении.       — Сэм! Сэм! — дергали его между тем. Хорошенькая бета, Женевьев. От ужаса она тряслась, как лист на ветру.       Дин бился в своей клетке:       — Джен, уводи его! Уводите его! Прощай, Сэм!       — Дин!!!       Сэмми толкали к выходу — свои. Сэм рыдал. Он — альфа. Он обязан спасти своих. Свою семью.       Побежал в лес — остальные бежали за ним. Еще шестеро — две беты и четверо омег. Сэм оглянулся от опушки — солдаты армии Конфедерации окружали «Харчевню» с оружием наперевес.       Сэм вытер слезы и шагнул в заросли — темный лес поглотил их всех…

***

      — Мне было так страшно, Кас, — Дин вытирал кулаком влажные глаза, — я боялся, что люди догадаются. Боялся все три года — каждый день, каждую ночь, боялся все время.       — А ваши — точно знали? — спрашивал Кастиэль, все еще приглушенный услышанным, все еще сомневающийся.       — Знали. Догадались постепенно. Люди — нет, а от наших такое не скрыть. Молчали, принюхивались…       — И не выдали?       — Нет, Кас, не выдали. Но все равно было страшно. Очень.       — Вы — удивительный народ, — Новак восхищенно качал головой.       — Я знаю, Кас.       — Как думаешь, Дин, где он может быть? Куда Сэм мог пойти?       — Он будет искать Бобби и остальных.       — А если не найдет?       — Должен найти! А, если и нет, он выживет в лесу — он вырос там. И он не один — он увел с собой остальных — большинство из них. Теперь у него есть новая семья. И я думаю, что за эти три месяца до него уже добрались жаждущие узла омеги — они давно к нему принюхивались, давно его хотели…       — Что? Ах, да, — Кастиэль плохо слушал, что говорил Дин, — я тоже думаю, что Сэм жив. В лесах много бандитов — людей, скрывающихся от возмездия за свои преступления. Но мы ловим их. Они могли бы убить одиночку, но семейную группу, да еще так, чтобы не заметили рейнджеры — это маловероятно. Банды мы переловим, а группы вашего народа мы больше не трогаем. После того случая… Ну, ты понял. Мы больше не совершим таких ошибок, Дин, ты слышишь? Я обещаю тебе! Если Сэм до сих пор жив, то мы не дадим ему повода покончить с собой и убить остальных. Так что ни тебе, ни ему не надо нас бояться.       — А что вы будете делать, если найдете его? — все еще волновался мальчик.       — Вот тут — загвоздка! — Кастиэль остановился посреди своего метания и развел руками: — Я не знаю. Пока не знаю. Мы теперь боимся захватывать ваших. Но как сделать, чтобы они поверили нам? Как убедить, что мы хотим добра? Они боятся — не идут на контакт. Не доверяют. И я понимаю их, Дин. К тому же, леса теперь полны беглыми преступниками — злыми, загнанными, обреченными. И у них такое же оружие, как у нас. Как ваши теперь отличат хороших от плохих? Я не знаю точно, что делать, Дин. Но я обязательно буду это делать! Насколько меня хватит.       — Кас, — Дин колебался, — а что, если бы один омега, которому они доверяют, омега, который сам был рабом, а теперь поверил людям, найдет их и постарается убедить?       — Дин, — Кастиэль округлил ярко-синие глаза, — ты хочешь сказать, что ты мог бы…       — Я хочу найти их, Кас, хочу найти Сэма. И я знаю, как. Я попробую. И поговорю с ними. Сэм поверит мне. И Бобби, и Анна, и дети, если, конечно, они еще живы. Три года прошло…       — Дин, но… — Новак не знал, что сказать.       Мальчик встал и обнял мужчину, прижался к нему голым телом — доверчиво смотрел в глаза:       — Отпусти меня, Кас. Пожалуйста. Там — моя семья. Я хочу помочь тебе и помочь им. Всему своему народу — всем, кто выжил. Я найду их, и ты изучишь своего альфу.       — Черт, Дин…

***

      Утром Кастиэль позвонил на стройку — сказал, что Дин увольняется.       — Мне очень жаль, — говорил прораб в трубку, — господин Новак, я понимаю, что этот инцидент в душевой…       — Нет, не поэтому, — перебил ученый, — у Дина в лесах скрывается семья, и он хочет их найти.       — О-о-о, — прораб растерялся, — тогда понятно… Ну, удачи ему! И… я всегда приму Дина назад, если он захочет. Он был прекрасным работником и — ВОТ ТАКИМ МУЖИКОМ!       Кас даже представил, как прораб на том конце провода поднял вверх большой палец.       А потом Кастиэль отвез Дина в туристический магазин:       — Выбирай, что хочешь. Ты же не можешь пойти в лес без снаряжения!       Дин улыбнулся:       — На самом деле, могу. Даже голый и без оружия, я выживу. Ну, ладно, только для твоего успокоения, Кас. Рюкзак, спальник и нож я возьму. И конфеты — детям.       — И все?       — Все.       — А одежду? А спички, а…       — Все, Кас. Остальное есть в лесу — и одежда, и огонь, и еда.       — Хотя бы армейские ботинки — самые качественные.       — Ладно, еще ботинки, — улыбался Дин.       — Мы тебя подбросим. Куда скажешь.       — Подбросьте до «Харчевни». Сэм все это время идет пешком, и я примерно знаю, куда. Мы столько раз планировали, как убежим, как выйдем к побережью. Я пойду по его следу. Если не найду Сэма, пойду искать Бобби и Анну.       — Как ты найдешь их, Дин?       — Кладовки. Бобби сделал несколько кладовок в безопасных местах — мы пользовались ими много лет. Возвращались к каждой раз в несколько месяцев, чтобы обновить запасы, чтобы не пришлось голодать, если доведется прятаться или кто-то заболеет. Сэм будет искать их следы возле кладовок, и я тоже. Где-нибудь мы пересечемся обязательно.       — Дин? — Новак выглядел жалко.       Омега, смеясь, обнял его за шею и поцеловал в губы — прямо при посетителях магазина:       — Думаю, ты не будешь скучать без меня — у тебя столько дел…       — Я буду скучать, Дин Винчестер! Очень. Мне будет тебя не хватать… Ты… там… Будь осторожен!       — Обещаю. Я вернусь, — и снова поцеловал Кастиэля прямо в губы.       Продавщица за прилавком пустила умильную слезу…

***

      Бебираббиты — это такие животные, размером чуть больше кролика. У них некрасивые длинные зубы, никуда не годная шкурка, растрескивающаяся при сушке, зато очень нежное, чуть сладковатое мясо, которое так любят дети. Двух тушек, конечно, на большую семью, маловато. Но если есть овощи, хоть какие-то, и если потушить с ними бебираббитов, выходит очень вкусно. А с новыми способностями Сэма к готовке — просто пальцы можно будет проглотить!       Все спали. Вот Сэмми спит, обнимая молодого омегу. А второй омега обнимает Сэма сзади, плотно прижавшись. Молодец, братишка, так держать! Вот спит Анна, укрывая пледом малышей. А вот Бобби — один, как всегда. Суровый старый альфа. Он уже пахнет просто как старик. Здесь преобладает запах Сэма — Дин потянул воздух носом. Его брат — альфа-самец этой группы. Самки пахнут им. И все омеги помечены его запахом. И Бобби пахнул бы Сэмом, если бы пока еще, все слабее и слабее с каждым годом, не пах самим собой.       Ничего такого не подумайте — эдемцы, даже прячущиеся в лесах, следят за гигиеной, люди бы ничего не учуяли. Но никакое мыло, даже мыло с душистыми травами, которое любовно варит Анна, не перебьет запах феромонов, которые щекотали ноздри омеги. Пряный запах молодого альфы. И запах беременных — по крайней мере, одна самка и два или три омеги — понесли от Сэма. Очешуеть можно! Молодец, братишка!       Дин подошел к догорающему костру, шумно сбросил с плеча тушки бебираббитов на землю, произнес громко:       — Хреновая у тебя охрана, Сэмми!       Что тут началось!       Взрослые вскочили, хватаясь за ножи и копья. А, увидев улыбающегося Дина, бросились к нему со слезами и обнимашками! Даже Сэм плакал, тиская брата так, что чуть не сломал ему все ребра, что для альфы недопустимо. Но все простили ему слезы и лишние эмоции, зная, что Сэм все эти месяцы приучал себя жить с мыслью, что Дина нет в живых и укоряя себя за это. А тут вот он — живой, улыбающийся, счастливый.       Дети не понимали, что случилось, и разревелись от страха. Анна целовала их, пачкая слезами, и успокаивала:       — Это же Дин. Он вернулся, — шептала она, не веря сама себе.       А потом был вкуснейший обед из тушеных с бобами и овощами бебираббитов. Дети уплетали конфеты, немного слипшиеся за месяцы странствий Дина по лесам. И много разговоров — до вечера, до ночи, до ранней зари.       И, когда уже все уснули, обессиленные, два брата никак не могли наговориться. Они сидели в отдалении, рассеянно наблюдая, как дежурный подбрасывает хворост в костер.       — Я просто не могу поверить, — говорил Сэм горячим шепотом.       — Тебе придется, — отвечал Дин, обнимая брата за плечи.       Сэм вырос еще — он уже стал выше Дина на полголовы, у него грудь покрылась темными жесткими волосами, на лице — курчавая бородка, а в тоне голоса — уверенность.       Дин улыбался:       — Самец! Настоящий! — тискал брату широкие плечи.       — Да хватит тебе! — смущался Сэм.       — Не скромничай, братишка. Я же вижу, что лидер группы теперь — ты. А тебе только восемнадцать…       — Почти девятнадцать, Дин!       — Твою ж мать! Как время летит! С Днем рождения, Сэмми!       — Спасибо! — смеялся младший, демонстрируя красивые ямочки на щеках.       — Кто из них беременный?       — Джен. Она первая — через два месяца уже рожать. А еще Майкл, Джек и Айван.       — Супер самец! — смеялся Дин.       Они обнимались. Как братья, а не как пара. Альфа и омега. Они были счастливы.

***

      Время тянулось, словно резиновое. Сначала дни, потом недели, потом месяцы. От Дина не было вестей. Гнетущая тишина.       Кастиэль дал ему на прощание очень надежный коммуникатор — это как спутниковый телефон, не боящийся ни ударов, ни намокания. Аккумулятор держит заряд несколько месяцев, а если экономить, почти все время держать выключенным, то намного дольше. Научил пользоваться.       Дин ушел. Прошло больше шести месяцев, а от него — ни звука. Новак верил, что Дин жив, и что у него все хорошо. Он просто очень занят поиском своей семьи. Он ищет Сэма, и Дину не до пустой болтовни. Дин экономит заряд, чтобы, когда будет необходимость, его хватило хотя бы на то, чтобы включить маячок.       Но сердцу этого не объяснить, и оно тревожно сжималось одинокими ночами.       Кастиэлю ничего не оставалось, кроме как с головой окунуться в работу. А работы было — валом! В таких миссиях, скорее спасательных, чем научных, чисто наукой заниматься не получалось. Новак, конечно, читал ночами архив, пытался даже писать научную работу, вел несколько беременных омег и бет, на разных сроках. С удовольствием изучил бы альфу. Собрал неплохую команду специалистов — психологов, врачей, ученых и лаборантов. Помогали техники и электронщики.       Но много было и других дел. Нужно больше жилья — срочно. В соседнем городе снова пустили кирпичный завод — стройматериалы нужны по зарез! Везут на завод бывших рабов со всего континента, а жилье не готово. Хорошо, что там же расквартированы солдаты Конфедерации — почти двести человек. Надо связаться с военным руководителем миссии — солдаты могут пока перетоптаться в палатках и челноках — им не привыкать. А эдемцев временно поселят в казармы. Военный руководитель — хороший мужик, он Новаку не откажет. Нужно переоборудовать на заводе душевые — вместо общей сделать перегородки с дверями, чтобы рабочие имели возможность мыться, не глазея друг на друга, ведь на заводе будут работать и омеги, и беты, и люди.       Каждый день из вновь освобожденных районов поступают новые люди — из заводов, шахт и борделей, и им тоже нужно жилье и помощь. А еще больше — работа. Еще по прошлым миссиям, когда Новак не был в руководящем составе, он убедился — главный враг успешности миссии — безделье! Бывшие рабы, предоставленные сами себе, быстро начинают чувствовать себя брошенными, никому не нужными, от безделья начинается пьянство, воровство и дебоши. Так устроены люди — люди любого вида. Человек должен быть занят, он должен быть нужен и уважаем, чтобы чувствовать себя человеком. Нужна работа — даже больше, чем крыша над головой и еда. В коллективе и адаптация к новой жизни у бывших рабов пойдет быстрее. Надо только тщательнее проверять людей, которые собираются работать бок о бок с коренными эдемцами — тот негодяй, который пытался изнасиловать Дина в душевой на стройке, не был местным, он прилетел с Терры по рабочему контракту, поэтому психологическое освидетельствование не проходил. А надо бы! Надо обязательно поднимать этот вопрос на заседании Комитета по Эдему в ЮНЕСКО — пусть все приезжие тоже проходят психологические тесты на толерантность, а не прошедшие на Эдем не допускаются — во избежание повторения неприятных ситуаций.       Нужны еще специалисты. Врачи, психологи, психиатры. А еще воспитатели, учителя и педиатры — с лесных плантаций везут детишек — растерянных, изможденных, слабых, полудиких. Лучше быстрее искать для них приемные семьи — в семье дети быстрее «оттаивают», быстрее догоняют сверстников по развитию. Претендентов на приемных родителей тоже надо тщательно проверять…       Был еще миллион дел — и все срочные, все не терпят отлагательства. Кастиэль Новак в очередной раз вздохнул — руки опускаются, столько всего надо успеть! Не знаешь порой, за что хвататься!       Но он не опустит руки. Никогда! Он будет работать, сколько хватит сил. Ради всех жителей Эдема. Ради детей. Ради взрослых. Ради живых и тех, кто не дожил до освобождения. Ради Дина…       И тут вдруг — сигнал! Такой долгожданный, что с перепуга Кастиэль выронил на пол трубку коммуникатора, и та разлетелась на детали.       Не беда — Кас бросился к лэптопу, и за минуту уже слышал голос Дина в колонках. Такой любимый голос:       — Кас? Привет! Э-э-э, нужна твоя помощь…       Он помчался. Солнце (простите, Гелиада) касалось розовыми лучами верхушек деревьев, когда Новак, в сопровождении Олиила, ученых и рейнджеров, на двух челноках, приземлялись на поляне в лесу.       Дин, с безобразно отросшей стрижкой, с редкой рыжеватой бородкой и улыбающийся во все свои белоснежные зубы, встретил его:       — Кас!       Новак бросился в его объятия, не стесняясь коллег и солдат. Те улыбались — они понимали.       — Дин! Я ждал, я знал…       — Много лишних слов, Кас, — улыбался омега. А на ухо тихонько прошептал: — Я скучал по тебе…       И это было лучшее, что услышал Кастиэль Новак за свои тридцать восемь лет жизни.       — Ты нашел их, Дин?       — Нашел, — улыбался парень.       — А почему… почему ты босой, Дин? — Кастиэль осматривал любимого с головы до ног.       — Твои качественные армейские ботинки развалились через два месяца.       — Дин, если бы я знал, я бы привез…       — Это чепуха, Кас, я привык. Я вызвал тебя не из-за этого. Понимаешь, тут Джен — Женевьев. Самка Сэма. У нее срок — семь месяцев, а у нее кровотечение началось. И, кажется, схватки есть. А еще у Айвана на третьем месяце зуб разболелся — щека опухла, и температура. Посмотришь, Кас?       — Да, конечно. Я помогу. Сейчас чемоданчик возьму и …       — Только солдат не бери. Они боятся.       — Я понимаю.       — Идем, — Дин поманил Кастиэля в лес, в заросли.       Шли километра два. У костра были не все — Анна с Бобби спрятала детей, два другие беременные омеги тоже не появлялись.       Зато вышел Сэм. Новака аж трясло от возбуждения — руки не слушались! Как ученого трясло, конечно. Это же живой альфа — первый встреченный им — молодой, здоровый, не кастрированный. И куча беременных от него. Настоящий альфа-самец! С ума сойти!       Сэм не был похож на брата — выше ростом, шире в плечах, с курчавой каштановой бородкой и настороженным взглядом темных, чуть раскосых, глубоко посаженных глаз. Дин тоже мускулистый, но его фигура более плавных очертаний, а у Сэма мускулы под кожей — как веревки, и тяжи вен на руках. Кисть Сэма лежала на ноже, прикрепленном самодельными ремнями к бедру. Если что не так — прирежет! Даже глазом не моргнет!       Ничего — сейчас это волновало Новака меньше всего!       Развернул чемоданчик, бегло осмотрел сначала Айвана — так и есть, флюс. Щека раздулась. Ничего смертельного, но зуб надо лечить, а зубной канал, скорее всего, чистить и пломбировать.       Потом его повели к Джен — Женевьев. Бета — хорошенькая, темноволосая, изящная. Ей было хуже. Живот болел, тошнило. Редкие слабые схватки и немного крови из влагалища. Угроза выкидыша. Сэм все время стоял в нескольких метрах и ладонь с ножа не убирал — его глаза недоверчиво блестели.       Кастиэль прослушал сердцебиение ребенка, сделал Женевьев укол, приказал спать.       — Чуть позже посмотрим, — пояснял Новак, — без обследования я не скажу точно, что с ней. Если это просто спазм матки, укол его снимет, и кровь мазаться перестанет. А если отслоение плаценты, то…       — То, — подталкивал его Дин.       — Давайте немного подождем, — попросил Кастиэль.       Потихоньку к ним подтягивались остальные. Из зарослей вышла Анна — к ней жались детишки, сгорая от страха и любопытства. Потом Бобби, опираясь на самодельный костыль — хмыкнул скептически, видя, как дети уже почти повисли на Кастиэле — дергают его за одежду, заглядывают в саквояж, расспрашивают про инструменты, а человек терпеливо объясняет, зачем они нужны. Стена не падала, но становилась ниже. Благодаря Дину — и только ему — это Новак четко понимал.       К вечеру Женевьев стало хуже — кровотечение усилилось, а схватки, наоборот, почти прекратились.       — Надо везти в госпиталь, — заключил Новак, осмотрев больную в последний раз.       — Ты уверен? — спросил Дин.       — Абсолютно!       — Пойду, поговорю с Сэмом.       — Иди. И… Дин! — Кас колебался.       Парень засмеялся понимающе:       — Я понял, Кас.       — Он же — альфа, Дин!       — Да понял я! Я думаю, уговорю. Постараюсь.       — Спасибо, Дин. И Айвана заберем — ему нужен дантист с оборудованием — я здесь не справлюсь.       — Хорошо, Кас.

***

      — Дин, твою мать! Люди три года нас с тобой…       — Забудь! — Дин настаивал: — Просто поверь, Сэм! Я три месяца жил с Касом, и все было хорошо. Он меня поддерживал, помогал, и пальцем меня не трогал, пока я сам его не попросил. Просто поверь мне, Сэмми. Кастиэль реально хочет помочь! Я же рассказывал тебе про детсад, про реабилитационный центр и про колледж…       — Я верю тебе, Дин, — распалялся младший, — но я не верю ИМ! Люди — лживые, бессердечные, себялюбивые твари, которым наплевать на все, кроме собственного удовольствия и выгоды!       — Он не такой, Сэм! Кас — мой ангел!       Альфа шумно выдохнул. Не просто стать лидером группы в восемнадцать лет, но так уж получилось. Сэм Винчестер — альфа, и принимать здесь решение ему!       — Сэмми, — Дин взял брата за плечо, — Джен может умереть, если ей не помочь, и твой первенец тоже. Надо решаться. Полетишь с ними, проследишь, чтобы все прошло хорошо. А я останусь тут, как заложник.       Младший вздохнул:       — Это уже похоже на традицию, Дин — один брат в жопе, а второй — в заложниках!       Старший улыбнулся:       — Ну, какие еще гарантии я могу придумать, Сэм? Я останусь, и если я тебя обманул, то…       — То я все равно найду способ убежать, вернусь и убью тебя! — закончил Сэм за брата хмуро.       — Согласен! — смеялся Дин: — И можешь оставить, кого скажешь, еще. Кас пойдет на все, только чтобы…       — Чтобы изучить альфу. Я понял и с первых десяти раз, — бурчал Сэм, все еще сомневаясь. Нахмурил брови: — Солдаты пусть улетают. А ассистент господина Новака, как его… Олиил, может остаться. И держи включенным этот свой…       — Коммуникатор, — подсказал Дин: — Согласен. Дай пять!       Братья обнялись.       — Проклятье! — чертыхнулся Дин.       — Что?       — Так непривычно обнимать альфа-самца, зная, что это твой братишка.       — Хватит уже тебе, Дин, — умоляюще скривился Сэм.

***

      Они вернулись через неделю — беременный Айван с пролеченными зубами, Сэм — с двумя мешками гостинцев для всей семьи, Женевьев — с новорожденным. Все счастливые.       — У меня — сын, — доложил брат брату, светясь от гордости, — Кас сказал, что это будет альфа.       — Кас? Не господин Новак? — Дин иронично выгнул бровь.       — Да хватит тебе, Дин, — краснел Сэм.       — Ладно, братишка, я не со зла, ты же знаешь. Я рад, что у меня племянник. Как назвали?       — Томас. Джен родила раньше срока, но малыш здоров. Джен тоже поправится — ей сделали кесарево, успели вовремя. Если бы не Кас…       — Я знаю, Сэмми. Теперь он и ваш ангел тоже.       — Я не знаю, Дин, — вздохнул младший.       — Ты все еще сомневаешься? — улыбался старший.       — Уже нет, но… я не знаю. Это же ЛЮДИ! Но другие люди. Я немного растерян, брат. Школы, театр открыли, колледж начал работать. Дин, омеги ходят в школы и в колледж! И на работу. Их никто больше не обижает. Рабов нет, Дин, вообще нет!       — Я знаю, — Дин улыбался, и вокруг его глаз собирались тоненькие ранние морщинки, как лучики теплого солнца: — Поздравляю с первенцем, папаша!       — Спасибо, — почему-то снова покраснел Сэм.       Новак подошел к ним, потрепал по плечам обоих — обнять постеснялся.       — Кас! — Дин повернулся к нему: — Тут банда.       — Что?! Где?       — Километрах в десяти к востоку, за перевалом.       — Не может быть! — Кастиэль побледнел: — Мы же уже зачистили этот район!       — Кас, — Дин положил руки Новаку на плечи, — Майкл видел их. Они вооружены. И у них пленники — омеги. Постарайтесь не налажать!       — Дин, я… что ты! Мы немедленно…       — Пошли туда солдат, — парень улыбнулся, его глаза хитро сияли, — они справятся без тебя. Майкл полетит с ними — покажет дорогу.       — Но я должен…       — Они справятся, — повторил Дин, — а нам надо завершить одно важное дело. Идем!

***

      Старенький плед, расправленный на траве, теперь был смят, как попало. Два голых мужчины — человек и омега. Тяжело дышали после бурного, животного секса. И ласковые лучи заходящей над вершинами гор Гелиады, пение птиц в деревьях, журчание чистого, как слеза, ручья.       — Я люблю тебя, Дин.       На этот раз омега не улыбался скептически.       — Я знаю, — серьезно ответил он.       — Дин, я… Я думал…       А вот теперь Дин улыбнулся:       — Ты очень много думаешь, Кас. Ты думал, что я забыл о тебе? Нет. Ты не альфа, но мне хорошо с тобой. Спокойно. Ты вытянул меня из этого дерьма — всех нас. И, если бы я мог говорить за весь мой народ, то я бы…       — А, если за себя, Дин? — Кастиэль задержал дыхание от волнения.       — Мне хорошо с тобой, — повторил омега, — хоть ты и человек.       И поцеловал Новака в губы — долго, страстно, как только Дин умеет. Красивейшими и желаннейшими губами во Вселенной! До одури, до боли, до экстаза, до абсолютного самозабвения.       — Что будет дальше, Дин? — задыхаясь от упоения и щемящей тревоги, спрашивал Кастиэль.       — Переночуем. А утром я улечу с тобой, — просто ответил юноша.       Сердце в груди бухнуло, совершило сальто и плюхнулось назад:       — Со мной? — не верил мужчина своему счастью.       — Да. Семья пока не хочет выходить из леса. Они все еще опасаются. Не торопи их, Кас, хорошо? Они поверят — дай время. Ты обследовал Сэма?       — Да, Дин, конечно! — воодушевился ученый: — Результаты — потрясающие! Спасибо, что уговорил его! Я просто не знаю… Если бы не ты…       — Я рад за тебя, — перебил Дин задумчиво: — Сэм гонит меня прочь.       — Гонит?       — У меня скоро течка — он знает, чувствует. И не хочет, чтобы его течный брат-омега оставался здесь. Я понимаю его. Завтра надо лететь.       — Только поэтому? — промямлил Кастиэль вяло.       Дин улыбнулся:       — Ты дурачок, Кас, хоть и ученый. Я же лечу не в общежитие или в реабилитационный центр. Я лечу к тебе! Или ты против?       — Нет, Дин, что ты! Конечно, нет! Я никогда… Я не…       — Тогда заткнись, Кас, — Дин остановил потоки слов партнера поцелуем: — Давай еще разок повторим, прежде чем возвращаться к остальным.       И нежно погладил человека по бодро наливающемуся смуглому пенису.

***

      Роберт Сингер ходил с трудом, опираясь на сучковатую палку — у него болели суставы. Но он был среди своей семьи, которую любил, и которая любила его.       На рассвете, когда дети еще спали, он решил проводить Дина в дорогу.       — Улетаешь?       — Улетаю, — кивнул мальчик.       Его сын. Не кровный, но, возможно, самый любимый.       — От альфы? — хмыкнул Бобби.       Дин посмотрел на старика прямо:       — Он не мой альфа. Сэм — мой брат.       — Тогда тебе надо продолжать искать своего альфу, — бурчал Бобби.       Старый альфа-брюзга.       — Ты же знаешь, дядя Бобби — это почти за гранью реальности.       — А может, просто ты уже нашел его? — старик кивнул в сторону Кастиэля, который командовал солдатами, загружающими в челнок ящики с образцами растений и почвы, собранными Олиилом за неделю.       Дин только изумленно уставился в мудрые глаза старого самца. И ничего не ответил.

***

      Не прошло и суток, как…       — Кас! — позвал Дин ночью.       — Что, мой хороший?       — Началось, — прошептал Дин, холодея от ужаса.       Течка. Теперь будет хуже. С каждой течкой без контакта с альфой будет хуже — это закон физиологии для омег. Без вариантов.       Новак прижался к растерянному мальчику, обнял его:       — Успокойся, дорогой. Мы это переживем. Я понимаю, что тебе меня недостаточно, но…       — Кас, — Дин обнял мужчину, прижался к его груди щекой.       — Не перебивай, — Новак нежно поцеловал Дина в ежик волос на макушке: — Я хотел сказать, что теперь у нас есть альфа, и если…       — Это невозможно, Кас.       — Почему?       — Сэм — мой брат.       — Но он — единственный альфа, который у нас есть.       — Он не хочет меня.       — Ты уверен в этом?       — Сэм меня гнал. Просил, чтобы я поскорее улетел.       — Вообще-то я разговаривал с ним. Сэм думает, что ТЫ его не хочешь.       Дин даже приподнялся в недоумении на локте, чтобы заглянуть в лицо партнера. Кастиэль не лгал — он был серьезен и спокоен.       — Кас?..       — Я оставил Сэму твой коммуникатор. Он ждет твоего звонка.       — Но это же инцест!       — С инцеста началась история вашего народа, ты сам говорил. А, если ты боишься, что… Я не Аарон Готлиб, но поверь мне, Дин, у меня есть генные карты и твои, и твоего брата. Я искал, но не нашел в вашем геноме изъяна. Вы можете иметь нормальных здоровых детей.       Мальчик помотал красивой головой:       — Это мой родной брат!       — Я знаю, Дин… Как же тебе объяснить? Смотри — если все разнообразие генов семьи — это радуга, то вы с Сэмом как красное и фиолетовое, понимаешь? Вы очень разные не только внешне, вы разные генетически, хотя и принадлежите к одной радуге. Многие неродственники могу быть более схожи, чем вы с братом. Тебе нечего бояться, Дин!       — Я не об этом, Кас! Это же Сэм! МОЙ маленький Сэмми! Я не могу! Не могу… — шептал омега потерянно.

***

      Через сутки Кастиэль позвонил сам, не в силах больше смотреть, как мучается Дин. Челнок доставил Сэма через пару часов:       — Дин!       — Сэмми? — Дин приподнялся с постели, измятой и влажной, навстречу брату.       — К чему эти жертвы, Дин! Мое место здесь, рядом с тобой! — они обнялись.       Новак прочистил шумно горло и промямлил с порога:       — Э-э-эм, я пойду пока — у меня много дел. До завтра!       — До завтра? — переспросил Дин не понимающе.

***

      Когда Кастиэль поспешно ретировался из дома, Сэм продолжал обнимать Дина за плечи, нежно прижимал его к своему сердцу. Положил большую ладонь на затылок и бережно прижал лицо брата к своей груди — широкой, теплой. Дин тоже обнимал братишку — ему вдруг стало так спокойно, так надежно и легко, как никогда до этого. Будто он снова нашел то, что потерял много-много лет назад и внезапно обрел. Ему было чертовски хорошо и уютно. Брат был рядом — любимый младший брат. Любимый больше, чем жизнь.       — Сэм, я так люблю тебя, — прошептал Дин.       — Я знаю, брат, — улыбался Сэм ямочками на щеках.       Прижал брата еще сильнее, еще бережнее, обнял всего сильными руками, обернул собой, своим запахом, как мягким теплым одеялом. Будто никуда больше не хотел отпускать. Нашел губами податливые губы, припал к ним, словно путник, в жаркой пустыне обнаруживший живительный источник. Целовал, обнимал руками и губами, дышал жарко в горячий рот.       — Сэм?       — Что, Дин?       — Что ты делаешь, Сэм?       — То, что должен, Дин.       — Сэмми, но мы же…       — Я знаю, братишка, — младший гладил старшего по тонкой коже на шее, провел большим пальцем по нежным лепесткам губ: — Ни о чем не думай, ни о чем больше не беспокойся. Доверься мне, я все сделаю сам.       Где-то Дин уже слышал эти слова… Он плакал:       — Сэмми…       — Все будет хорошо, Дин…       Тело сплелось с телом. Руки, ноги, торсы, губы — все равно. Два родных существа сплелись воедино. Жар и пламя! Дина трясло.       — Тише, тише, — успокаивал Сэм, пытаясь унять внезапную дрожь брата. Целовал соленые слезы на его небритых щеках. Вдыхал такой родной и такой умопомрачительный запах — самый желанный, самый привлекательный, самый страстный на планете! Запах ЕГО Дина. Запах ЕГО ЛЮБИМОГО ОМЕГИ. Вдыхал и не мог надышаться.       И — плевать на все! Все, что было бы существенным до этого момента — померкло. Правильно — не правильно, запретно — не запретно, надо — не надо, так — не так. На все — наплевать!       Только двое. Только они. Одни в огромной Вселенной!       — Сэм?       — Что, Дин?       — Я…       — Я знаю, мой хороший.       И объяснять сейчас ничего не нужно. Слова не нужны. Слова — напрасны. Слова — лишь звуковые волны, исчезающие вдали. А сердце — здесь, живое, гулко бьется, восторженно замирает. И взрывается подобно фейерверку, ослепляя искрами счастья. Умирает, и снова живет….       …Уснули, обнявшись. Вцепившись друг в друга — всем разлукам назло! Два полюса. Два брата. Две противоположности. Альфа и омега. И Вселенная обняла их…

***

      — Чего ты так раскричался? — спорил Сэм назавтра.       — Я не могу, понятно?! — бушевал Дин, ходя из угла в угол комнаты.       — Пожалуйста.       — Почему ты не сказал сразу, Сэм? Это что, его условие?       — Да нет же! — успокаивал Сэм, лежа на кровати: — Это его просьба. Ты же знаешь, насколько это важно для него. Для всех нас. Он — ученый до мозга костей, и он хочет помочь нашему народу. И, к тому же, ты сам пообещал ему — Кас мне говорил.       — Обещал, — Дин горестно хмурил брови, — но я не знал тогда, что буду в этот момент в сцепке с собственным братом и при толпе зрителей! Я не могу, Сэмми, не могу — и все!       — Дин, один раз. Только раз. Ради науки.       — Вы просто голимые извращенцы — оба! Я сказал — НЕТ!       Если Дин упрямился — это могло быть надолго!

***

      — Как он? — спрашивал Новак деликатно.       — Лучше его не трогать, — отвечал Сэм тихо: — Итак, что нас ожидает?       — Ничего особенного, — объяснял Кастиэль, — мне тут доставили с Ветрувии томограф нового поколения — охрененно дорогой! Он был создан для изучения физиологии спорта, снимает показания со всех внутренних органов даже во время быстрого движения. И места в нем вдосталь — даже стоять можно в полный рост!       — Ну, это не понадобится, — скромно улыбнулся Сэм, — сцепка длится от пятнадцати минут до получаса — я не смогу удерживать Дина на руках все это время.       Новак покраснел, как школьник:       — Э-э-эм, ясно. Но это не обязательно. Я попросил постелить там матрас, и вы сможете…       — Я разберусь, Кас. Начнем?       — Э-э, да. Пусть Дин разденется и зайдет в камеру томографа.       — Дин, сними халат и зайди внутрь! — командовал Сэм в микрофон.       Молчаливый и хмурый омега повиновался.       — Пусть не шевелится с минуту — прибор должен откалиброваться на импульсы его тела.       Сэм проговаривал в микрофон:       — Дин, постой минуту без движения.       — Смотри, — Новак указывал на монитор, — вот Дин. Это цифровая проекция. Смотри — сердце бьется, показатели сердца записываются и тут же начинают расшифровываться. И так все органы. А это — импульсы мозга. А это… ну, органы малого таза.       — Это — матка? — Сэм тыкал пальцем в цветные пятна на экране.       — Э-э-эм, да.       — Горячая, — улыбался младший.        «Сэм и правда очень умен, особенно для ребенка, выросшего в лесу», — думал Кастиэль, потея крупными каплями.       — Теперь — ты, — просил Кас, стараясь сосредоточиться на работе, — а Дин пусть пока выйдет.       Сэм разделся и вошел внутрь звуконепроницаемой камеры прибора. Дин стоял снаружи, впервые целомудренно прикрывая пах полотенцем.       — Как ты, Дин? — позвал Новак в микрофон.       — Заткнись, Кас, пока я не передумал, — прорычал омега.       Новак вздохнул безнадежно, посмотрел в монитор:       — Сэм?       — Что, Кас?       — У тебя сердце так колотится! Ты здоров, Сэм?       — Кас, — младший Винчестер улыбался, — это запах. Феромоны. Тут пахнет Дином, и я… Я еле держусь, доктор. Давайте быстрее начинать!       Новак снова покраснел — это будет тяжелее, чем он думал. Гораздо.       — Пусть он не смотрит! — внезапно заупрямился старший.       — Дин, братишка, — Сэм вышел и обнял брата за плечи, — мы же уже все обсудили.       — Пусть не смотрит!!! — рычал Дин сердито.       — Дин, — Сэм прижался к брату всем возбужденным телом. Полотенце упало на пол.       Кастиэль снова увидел ту объемную деталь, которая выгодно отличала альф от человеческих мужчин, и сам захотел сбежать, куда глаза глядят! Олиил в состоянии проследить за записью самостоятельно. Если что, лаборанты ему помогут.       — Все в порядке, Дин, я выйду, — сказал в микрофон, — мои сотрудники все сделают и без меня. Потом позовете — я буду за дверью.       — Хорошо, Кас, — спокойно ответил Сэм.

***

      — Ну, что там? — Сэм и умен, и любознателен. Из него мог бы получиться хороший ученый.       Кастиэль клацал по кнопкам — ему не нравились сенсорные. Лучше так — выносная клавиатура, старинная, зато надежная. И неосторожное движение пальцем по экрану не сможет сбить настройки томографа, как бывает с сенсорной клавиатурой.       — Запись произведена успешно, — Новак улыбался сумасшедшей счастливой улыбкой от уха до уха: — Все в порядке, Сэм. Тут много всего — обрабатывать результаты можно будет ни один месяц. Отличная техника — спасибо Ветрувианским ученым! И спасибо тебе, Сэмми.       — Да, пожалуйста, мы же семья, — улыбался альфа.       — Смотри, вот эти пики, — Кас клацал кнопками и показывал на экран, — вот здесь! Шесть оргазмов у Дина и пять у тебя. Ого!       — И это еще Дин чувствовал себя скованно, — улыбался младший ямочками на щеках, — он — очень горячий омега! Но я думаю, ты и так это знаешь…       — Э-э-э, да, — смущался Новак: — Оу, а это что? Это же… Вы очень удачно повернулись во время сцепки — прекрасный ракурс! Предельно четкая запись! Это, — Кас замолчал, водя пальцем по диаграмме на экране.       Дин, мокрый после душа и полностью одетый, появился на пороге, хмыкнул угрюмо:       — Вы еще видео посмотрите — отличное порно может получиться, я думаю! — он был очень зол.       Сэм повернулся к нему:       — Хватит, Дин, остынь! Это же наука, а не порно! Смотри, тут все записалось — сердцебиение, давление, импульсы мозга. Ты отключался несколько раз. А тут — это что, количество спермы?       Новак наклонился к экрану, поднял брови:       — Да, Сэмми. Что? Сколько-сколько?! Такое вообще — возможно?       Человек и альфа изумленно переглянулись. Дин сплюнул:       — Твою мать! Гребаные извращенцы! — и вылетел из лаборатории, хлопнув дверью.       Новак взглянул на младшего:       -Сэм?       — Я разберусь, — кивнул тот и вышел следом.

***

      Поздно вечером Сэм позвонил Новаку в гостиницу:       — Кас, ты можешь приехать?       — Что-то случилось?       — Все хорошо. Просто приезжай, ладно?       Сэм открыл ему дверь, пригласил войти.       — Как он? — спрашивал Кастиэль, волнуясь.       — Бушует. Чуть не подрались, — поджимал губы Сэм, — а омега во гневе гораздо опаснее гневной женщины, если ты понимаешь, о чем я.       — Все обсудили за моей спиной? — из спальни вырулил Дин. Голый, злой. Хлопнул дверью, замер посреди гостиной, уже не прикрываясь.       Новак отвел глаза. И возбудился вопреки здоровой логике и двусмысленности ситуации. Мучительно заливался краской.       — Ты хотел посмотреть? — бушевал Дин, не замечая смущения человека: — Сейчас я покажу тебе. Сэм! — командовал, не глядя в сторону брата и прожигая взглядом злых зеленых глаз стушевавшегося ученого.       Младший развел руками примирительно:       — Братишка, хватит уже. Кас не хотел ничего плохого, он…       — Я вижу, чего он хочет! — перебил Дин, глядя на тесный пах Новака и смущая того еще больше.       — Дин, — возражал Сэм мягко, — не кричи! Ты хоть и мой старший брат, но альфа тут я, и мне решать…       — Решать? — омега дышал сбивчиво: — Ты не можешь ничего решать за меня!       Подскочил к брату, властно сгреб того в охапку, впился в губы жарким ртом. Тот ахнул, окунаясь в запах омеги, закрыл глаза, положил ладонь брату на грудь. Кастиэль смотрел, словно завороженный.       — Пошли! — командовал Дин Касу, увлекая брата в спальню. — Пошли, я сказал!       Вошли.       — Сядь! — Дин подтолкнул в сторону Новака стул. — Ты хотел увидеть? Я покажу тебе. Без защитного экрана и без монитора. В живую, блядь!       Новак слабо возразил, опускаясь на уголок стула:       — Дин, дорогой, если ты этого не хочешь, то…       — Заткнись! — прошипел омега. — Смотри молча! Ты же так об этом мечтал. Ради науки!       Кастиэль не нашелся, что ответить. Да, мечтал. Как ученый. Миссию прислали на Эдем и для этого тоже — для изучения коренных эдемцев, потому что, не владея объективной информацией, не собрав как можно больше данных, не получится им помочь — не выйдет. И Новак настроен более чем решительно — ради того, чтобы миссия была успешной. Кастиэль Новак — опытный ученый, он будет по максимуму бесстрастен при изучении… Но… Но то, что он видел, было… Он не мог определиться с ощущениями и эмоциями.       Наверное, Дин никогда еще не вел себя так. С Касом он пытался иногда доминировать, но это было только изредка и не настолько напористо. Наверное, Дин просто слишком разозлился. Или гормоны бушевали через край, и парень пытался справиться с ними с помощью агрессии. Новак не знал ответов. Он просто видел, что Дину больно — больно его душе. И страдал тоже, не очень понимая причину.       Две мужские фигуры на постели — постели Кастиэля. Обнаженные, мускулистые, рельефные. Оба возбуждены и оба уже не смотрят по сторонам. Их теперь только двое — и никого вокруг, никого во всем мире. Кастиэль в углу комнаты на своем стульчике забывал дышать. Недвижимая мраморная статуя. Тень человека.       Братья целовались, стоя на коленях и тесно прижавшись друг к другу. Ласкали друг друга ладонями — плечи, спины, бедра. Дин добрался до члена альфы — крупного, пульсирующего, горячего. Обхватил его ладонью, провел от основания до округлой головки — Сэм застонал, закидывая голову назад, но Дин вцепился ему в длинные, до плеч, волосы и притянул его лицо к своим губам. Целовал глубоко, грязно, врываясь языком в жаркий рот. Терся о бедра брата своими, продолжая ласкать член альфы по всей длине. Увеличивал темп, заставляя партнера прогибаться в пояснице и закрывать глаза от острого блаженства. Дин вел себя, скорее, как альфа, а Сэм позволял.       Но, в какой-то момент, все переменилось. Младший запустил руку старшему между ног, ввел пальцы омеге в мокрое от смазки влагалище. Дин застонал протяжно и забился в судорогах от нахлынувшего на него запредельного возбуждения. Терпеть оба больше не смогли бы.       Сэм присел на пятки, потянул Дина на себя, завел его бедра вокруг своих ягодиц. Приподнял одной рукой тело омеги, направил пунцовую головку между набухших складок влагалища, ввел в жаждущее отверстие, натянул партнера сильными руками на себя. Дин выгнулся со сдавленным стоном, скользнул затуманенным взором по ошеломленному лицу Кастиэля, словно не видел, закрыл потемневшие глаза. Просел, насадился глубже, обнял брата за торс, прильнул к нему.       — Я сам, — шептал Сэм еле слышно. Двигал тазом омеги вверх-вниз, приподнимая его без труда и опуская на свой внушительный болт, придерживал за округлые ягодицы.       Вверх-вниз. Вверх-вниз. Дин постанывал, а когда судорожно вцепился пальцами брату в плечи, Сэм натянул его тело на свой кол как можно глубже, без остатка, вдавливая яички омеги себе в лохматый лобок.       — Сэм, — шептал Дин, не открывая глаз.       — Что, что? — спрашивал альфа, целуя омегу в сомкнутые веки, в щеки, в пухлые губы.       — Я передумал, Сэм. Пусть он не смотрит…       — Дин, — пытался возразить младший.       — Пусть не смотрит! — стонал Дин, соскальзывая сознанием в мощную волну экстаза.       — Хорошо, Дин, хорошо. Он не смотрит, — успокаивал Сэм, прижимая искаженное оргазмическими спазмами лицо брата к своему плечу, — он не смотрит, Дин…       Кастиэль, не выдержав, привстал и жестом показал, что собирается выйти. Сэм, все еще держа лицо сотрясающегося в судорогах омеги на своем плече, нахмурился, помотал головой: «Не смей!» Новаку оставалось только обессиленно опустить свой зад обратно на стул.       Так и сидел, не в силах отвести взгляд от этой пары в сцепке. Когда смотришь на это по мониторам, и, тем более, в записи — все кажется совсем не так. Там ты — медик и ученый. А тут…       Тут ты — беспомощный хилый человечишка, чувствующий себя ущербным со своими восемнадцатью сантиметрами, жалкими потными фрикциями, десятисекундным оргазмом и чайной ложкой липкого семени. А тут, в двух метрах от тебя, безбожно трахают твоего любимого парня, и ему несказанно лучше, чем до этого с тобой!       На какой-то из волн оргазмов Дина Кастиэль тоже кончил, испачкав белье и брюки изнутри. Он не знал, сколько это длилось. Сцепка внутри камеры томографа, если судить по записям, длилась около восемнадцати минут. Здесь было явно дольше! Новак продолжал завидовать. И мучительно ревновать…       Но… это было красиво. Новак, хоть и ревновал, но и радовался за Дина. Дину это было необходимо, как воздух. И ему было хорошо. Пару раз Новаку даже показалось, что Дин терял сознание, но Сэм только улыбнулся слегка на невольное движение мужчины, покачал головой: мол, все нормально. Плотнее обнял омегу, нежно прижал к себе. Младший тоже успел кончить несколько раз, мощно выплескиваясь в тело омеги и издавая низкие звуки, но Дина из объятий не выпустил.       Наконец, тело омеги в последний раз забилось в конвульсиях, и, вскрикнув пару раз сдавленно, расслабленный Дин осторожно сполз на простыни. Сэм бережно уложил его, взял полотенце, вытирал все еще эрегированный пенис с медленно спадающим узлом. Взглянул на Новака, поманил молча.       Кас приблизился, присел на край ложа. И Дин, повернувшись на бок, доверчиво положил ему голову на колени. Спокойный, умиротворенный, обессиленный. Удовлетворенный.        Сэм улыбнулся, губами проговорил: «Я — в душевую!». Удалился на цыпочках.       Новак прилег на край, обняв Дина. Так полежали несколько минут. Кас не раздевался, Дин не прикрывал наготу.       — Кас! — позвал спустя время.       — Что, Дин?       — Прости.       — Ничего, — улыбнулся Новак грустно.       — Пожалуйста, — Дин поднял на Новака просящие, широко распахнутые, несчастные глаза, — больше не заставляй меня делать это прилюдно. Никогда больше, Кас. Я прошу тебя.       — Хорошо, Дин. Ты тоже прости меня. Я не думал, что тебе будет больно.       — Больно, Кас. Я не буду больше заниматься сексом по чьему-то приказу и на глазах у всех. Никогда! Я больше не хочу чувствовать себя рабом…       — О, Господи! — Кастиэль ужаснулся: — Как я не подумал об этом! Они тебя… прилюдно тоже?.. Прости, Дин, это было жестоко. Я никогда больше…       — Просто замолчи, Кас, — прошептал Дин.       Новак сам не знал, зачем сделал то, что сделал дальше: Кастиэль наклонился и поцеловал Дина в рабское клеймо на плече. Омега вздрогнул:       — Что ты делаешь, Кас?       — Я хотел бы стереть это. Навсегда!       — Как, Кас?       — Вот так, — Кас поцеловал снова, — и вот так…       Человек продолжал. Целовал снова и снова — нежно, едва касаясь губами изуродованной кожи.       — Ты чокнутый, Кас! — произнес Дин серьезно: — На всю голову!       И вдруг засмеялся, закрывая ладонями лицо.       Сэм, вернувшись из ванной, застал их обнимающимися и хохочущими.       — Ну, слава богу! — выдохнул он, закатил глаза и демонстративно вытер рукой лоб: — Фу-х!!!       — Сюда иди, миротворец! — смеялся Дин, притягивая голого альфу.       Такого на этой планете еще точно никогда не было — в широкой смятой постели лежали трое — омега и альфа после секса, и человек. И ржали, как сумасшедшие.

***

      — Дин! — позвал Кастиэль от порога, открывая ключом дверь.       Новый дом — двухэтажный, просторный, светлый — Новак еще не привык к нему.       Ему не ответили, но из кухни доносилось шипение, будто на сковороде что-то жарили, вкуснейший запах жареного со специями мяса и неясное мурлыканье или, как утверждал Дин, пение. Голодный Кас чуть в слюне не захлебнулся!       — Дин, — позвал он снова, входя в кухню.       Омега дернулся и чертыхнулся, едва не уронив лопатку, которой помешивал готовящуюся еду:       — Мать твою, Кас, испугал! Как прошел день?       — Хорошо. А ты почему не в постели?       Дин закатил глаза и отставил в сторону сковороду:       — Ну, Кас…       — Я же сказал — первый триместр — лежать!       — Кас, я не могу долго ничего не делать. Я с ума сойду! Я уже на сериалы подсел. Вот тот, как его, «Сверхъестественное», про двух братьев, которые путешествуют по Галактике и борются со всякой нечистью… Уже третий раз пересматриваю!       Кастиэль выдохнул:       — Ладно, с сериалов потом соскочишь, Бог с ними! Но надо лежать, Дин.       — Я понимаю, я лежу, Кас, я только ужин доготовлю, и сразу лягу. Я и так весь день лежал.       — Ага, — Новак скептически скривился, — а еще постирал и полы вымыл. Лежа, наверное.       — Это я на кухне масло разлил — надо было вытереть.       — Да? А лестницу зачем мыл? И прихожую.       — Ну, растоптал слегка…       — Дин-Дин, — покачал головой Новак, — живот хотя бы больше не болел?       — Нет, не болел. Все хорошо, Кас.       — Хорошо. Таблетки принимаешь?       — Э-э-э, — Дин отложил лопатку, — забыл… кажется.       — Дин-Дин, — вздохнул человек снова.       — Сейчас приму…       — Примешь. Через минуту. Иди сюда, — мужчина притянул омегу нежно и усадил к себе на колени.       Дин обнял партнера за шею, взъерошил непослушные черные волосы, улыбнулся:       — Устал?       — Немного, — Кастиэль положил ладонь Дину на живот, замер.       Омега засмеялся:       — Кас, рано еще, срок маленький! Вот месяца через три начнешь прислушиваться…       — Кто из нас — специалист? — шутливо хмурился ученый.       — Ты, — смеялся Дин, чуть закидывая стриженую голову назад.       Кас обожал это — негромкий смех, поворот красивой головы и зеленые искорки в глазах. И губы.       — Обожаю твои губы, — прошептал, не сдерживаясь.       — Я знаю, — эхом повторил Дин и поцеловал человека долгим, нежным, любовным поцелуем.       Кастиэль даже немного задохнулся:       — Ох, Дин…       Тот только посмеивался:       — Я прощен?       — Нет, — Новак нахмурился, насколько мог, сурово: — Ты же знаешь о своих проблемах, а ты уже большой мальчик. Сказал доктор — лежать, значит, надо лежать! Сказал — пить лекарства, значит…       — Надо пить, — продолжил Дин, улыбаясь — он не велся на суровость Каса. Нисколечко!       — Посерьезнее, пожалуйста. Я… Я не смогу пережить, если потеряю своего первенца, — Кас погладил плоский живот омеги, — и если потеряю тебя.       — Эка тебя заносит! — смеялся Дин: — Не потеряешь — обещаю. Сейчас я выпью твои гребаные пилюли и…       — И — в постель! — Кастиэль хлопнул легонько омегу по аппетитной заднице: — Ужин я сам доготовлю.       — Ужин в постели? Мне нравится, — улыбался Дин. Он теперь вообще часто улыбался.       Как и мечтал когда-то Кастиэль:       — Лежать, ясно?       — Слушаюсь, доктор! — Дин приложил руку к голове.       — Вот то-то же! Не будешь слушаться — верну в клетку! — прикрикнул Новак строго.       Но Дин не велся на эту притворную строгость. Не вернет. Никогда!       — Не вернешь, — Дин снова прижался пухлыми губами к губам Новака, на этот раз жадно, со всей страстью, — не вернешь, потому что ты меня любишь.       — Люблю, — Кас кивнул, смущаясь. Никак не мог привыкнуть не краснеть.       Но Дину нравилось и это. Он улыбнулся тепло:       — Я знаю, мой ангел. Идем? — потянул человека за руку.       — А ужин?       — Бог с ним! Ужин подождет, а это — нет, — мальчик кивнул на пах Новака — у того стояло.       Кастиэль смутился еще больше:       — Дин…       — Идем! У меня тоже встал, между прочим, и я уже потек. А беременным отказывать нельзя!       — Но, Дин…       — Никаких «но»! Мы осторожненько.       — Ох, Дин…

***

      Прошло около двух лет.

***

      Дочка. Доченька. Хорошенькая, как ангелочек. Светлые мягкие кудряшки и хитрые зеленые глазищи с огромными закругленными ресницами. Доверчиво прижалась к груди, обхватив Дина крохотными розовыми ручками. Доча…       Минутка — и она уже ползет под диван, обнаружив там что-то безумно важное и интересное — ни минуты не может сидеть спокойно!       — Джастис Джей, — позвал Дин ласково.       Девочка выглянула из-под дивана:       — Мячик.       Красный блестящий мяч в желтый горошек.       — Бери мячик.       — А кукла?       — И куклу бери. Будешь купать ее в море.       — Можно? — неуверенно переспросила малышка, подняв вверх тонкие бровки.       — Конечно, доченька. Сама будешь купаться и куклу купай. Чтобы ей не было жарко.       — Жарко? Панама, — сказала задумчиво и пошла искать.       Смышленая девочка. Она уже знает много слов, но только некоторые пока смешно коверкает.       Кастиэль обожает ее — как только приходит с работы, Джастис забирается на его колени и до самого сна не слазит.       — Папочка, — шепчет поминутно и гладит Каса ладошками по черным волосам и по щекам. Морщит маленький нос: — Колючий.       Новак улыбается синими глазами:       — Колючий, доченька. Сейчас пойду бриться.       — А Джасти? — спрашивает она.       — А Джасти побудет с мамой. А потом будем ужинать и купать Джасти.       — А сказка?       — А потом — сказка, — улыбается Кас.       Он обожает Джастис Джей и считает своей. А девочка называет его папой. И так и будет. И это — правильно. Хотя беты и не родятся от омег и людей, но ребенку это все равно. Ей нужны любящие родители, и этой любви у нее — вдосталь!       Теперь на Эдеме много таких пар — люди и омеги или люди и беты, и это тоже нормально. И у них тоже появляются дети — чаще всего из пробирки. А донор — Сэм. У Дина — одна обожаемая доченька, а у Сэма детей уже штук сто. Или двести. А если учесть и детей из пробирки, то точно уже несколько сотен. Но сколько конкретно, Дин не знает — на все вопросы Сэмми только посмеивается раскосыми глазами.       — Самец! — бурчит Дин, притворяясь сердитым.       — Зато племянница одна — любимая, — отшучивается Сэм, прижимая дочку к себе — свою дочку. И дочку Дина и Кастиэля. Так все непросто…       Девочке эти сложности не знакомы — она просто купается в любви.       Звонок в дверь!       — Дядя? — спрашивает девочка, выглядывая в прихожую.       — Нет, Джастис Джей.       — Папа?       — Нет, — улыбается Дин, — это курьер привез посылку.       — А дядя?       — Дядя Сэм приедет позже, когда вы с папой будете уже на море, — пояснял Дин терпеливо, — папа научит тебя плавать.       — В лодке?       — И в лодке тоже, — улыбается Дин: — И куличики из песка делать.       — Джасти запачкает платье.       — А Джасти переоденет платье. Помнишь, те розовые трусики, которые мы вчера купили?       — С бабочками?       — Да, с бабочками.       — Трусики, — говорит девочка серьезно и топает их искать.       Дин улыбается — доченька. Его доча.       Даже не верится! Выносил-таки, благодаря Касу. И рожал, держа Кастиэля за руку — только пальцы хрустели! Кас тогда еще пошутил, когда новорожденную завернули в пеленку и положили Дину на живот. Он сказал, поцеловав малышку и измученного, обессиленного, Дина:       — Отдыхай, любимый, а я пока пойду гипс на запястье накладывать…       Смешно было…       Кастиэль скоро должен быть. А через два часа — челнок на тропический остров. Он заберет дочку, и они проведут неделю только вдвоем, бултыхаясь в теплом море, лопая мороженое и фрукты, пока у Дина…       …Пока у Дина будет первая после рождения ребенка течка. Он только пару месяцев назад перестал кормить Джастис молоком и вот — уже.       А завтра прилетит Сэм — он отменил на эту неделю все свои дела — ради Дина. Ради брата. Его график расписан на месяцы вперед, но ради Дина он бросит все. Всегда. Это — закон. Кастиэль говорит, что на подходе еще два альфы — им сейчас по пятнадцать и у них все признаки приближающегося первого гона. Тогда Сэму станет полегче. И так стало проще, когда Новак со своей командой наладили год назад на Эдеме сеть клиник для искусственного оплодотворения для омег и бет. На Эдеме теперь — бебибум! Их народ будет жить — теперь уже точно. Благодаря человеку — Кастиэлю Новаку с Земли. Благодаря остальным людям. Благодаря альфе Сэмюэлю Винчестеру…       Дин тряхнул головой — не сейчас! Сейчас надо собрать вещи, чтобы ничего не забыть. Одежду для Каса и одежду для Джастис. Игрушки, бутылочки, подгузники, книгу сказок для дочки. И книгу для Новака — ее Дин завернул в бумагу и спрятал на самое дно чемодана, чтобы Кас не нашел ее сразу. Это книга по физиологии коренного народа Эдема — книга, автор которой Кастиэль Новак. Это ее только что доставил курьер — новенькие экземпляры, пахнущие клеем и типографской краской. Сюрприз для Каса — он не знает, что книгу уже привезли и ему будет безумно приятно. И карандаш — Кас сразу начнет эту книгу править — никогда не успокаивается, хочет достичь абсолютного совершенства и сам у себя найдет ошибки и неточности. Будет чем заняться в отпуске вечерами, когда Джастис Джей будет спать. И меньше будет думать о том…       О том, о чем Дин не хотел думать сейчас. О Сэме. И о нем самом. О них с Сэмом. Не сейчас! У Дина и так уже все напрягается и увлажняется, хотя течка только завтра. Пока не надо об этом думать. Кастиэль не против. Он ученый и все понимает. Он сам описывает это в своей же книге, но…       Но думать о том, что его любимый сейчас в объятиях другого, все равно будет больно. Без этого никак, если ты — человек, а твой любимый — омега. Это цена, которую приходится платить за счастье.       Но это — завтра. Завтра Кастиэль с дочкой будут далеко. А Сэм — рядом. С ним. И в нем. Брат будет заниматься любовью с братом. Альфа сцепляться с омегой…       Черт! Встряхнуться и отвлечься уже сегодня было трудно, а завтра… Завтра Дин примет узел своего брата. Будет принимать узел за узлом. И семя. Много семени.       И, дай Бог, у него еще будут дети. Беты или омеги, или даже альфы. Как можно больше! Дин этого очень хочет. И его супруг — Кастиэль — тоже.       Потому что любит Дина, его народ и Эдем.       Потому что любит жизнь.       (Продолжение следует…).