Готье, Никита

Ники проснулся с мыслью, что на самом деле он прячется. У него нет сил на людей, нет сил даже говорить по аське с любимой подругой. Он закуклился и тонул сам в себе все глубже. Или заблудился в собственном лабиринте и не может выйти. И это было — как смерть. А то и хуже. Это даже не безумие. Это умереть, оставаясь живым — Ники видел и очень боялся таких людей. Ему досталось больше месяца покоя, а он не сделал ничего. Он вообще ничего не сделал — ни хорошего, ни дурного. Прожил как не жил. Это было страшно. Вторая мысль, догнавшая первую, была проста и чудовищна. Однажды Акира и Безымянный обменялись судьбами. После чего Акира умер — как и Ангел, в ноябре восемьдесят девятого. Трое решали судьбы мира и ни один не вспомнил о любящей девочке… А Элис ведь и вовсе не думает об этом. Она страшно тосковала по отцу — Ники знал — и на этом фоне глубокие, тяжелые мысли об Осени просто потонули где-то в глубине. И хрен бы с ними, с обоими магами и Нэйраном заодно! Ники тоже об этом не подумал. Ага, в жопе чесалось — тайный обряд, все по-настоящему, судьбы… Судьбы, да. Только судеб в одном сплетенье обычно больше двух. И Ники знал это всегда. Так или иначе, оказывается, он в ответе за то, что Элис никогда не выйдет замуж, не родит, скорее всего, даже не переспит ни с кем. И вряд ли сможет любить. Лучше было бы убить ее, наверное. От мыслей у Ники на голове зашевелились волосы. И сколько еще таких ошибок он совершил? А что считать за ошибки? Может быть, Настю надо было предоставить собственной судьбе? Может, если бы байк не остался у Таш, она не сломала бы ногу? Приступ не заставил себя долго ждать. Хороший, глубокий, затяжной… И оказалось, что эуфиллин кончился. И астмопент, оказывается, тоже кончился. А сальбутомол не имел смысла и особого действия. Но в морозильнике лежал эфедринсодержащий винт. И Ники пшикнул пару раз сальбутомолом и полез в морозильник. И сунул шприц с замороженным раствором под горячую воду. А на иглу он посадил только Графа. И это хорошо. Откуда-то из глубин сознания всплыл вопрос — «уверен?». Уверен Ники не был. Винт, конечно же, снял приступ. И заодно вызвал желание замутить еще. На предпоследней стадии в двери повернулся ключ и в прихожей раздался грохот, с каким роняют рюкзак на пол. Ники даже на измену подсесть не успел. — Как я вовремя! — обрадовался Кит. — Ты ясновидящий? — Я придурок, у которого ампулы эуфиллина кончились и ингалятор. — Ты раствором лечишься, что ли?! Тоже смешно. По крайней мере, Ники достанется вдвое меньше раствора. Что и требовалось доказать. — Ты надолго? — Оставайся пока. Я где-то через неделю уеду. Ну, через две. Некоторое время Кит повисел за плечом у Ники, потом Ники зашипел и Кит отправился переодеваться. Вскоре из маленькой комнаты донесся нечленораздельный вопль. Ники игнорировал. Это Кит увидел порядок. В общем, сварили, и вмазались, и попиздели, и всякого рукоблудия поделали, и еще раз вмазались, и подумали, не потрахаться ли, но не стали… плохие мысли залезли куда-то под шкаф. Чтобы вылезти при первой возможности. И да, Ники таки поймал Кита за некрофилией. Вмазываться и на приходе глядеть на фотки — это как-то неправильно. Фоткам все равно, а вот людям не полезно. И дому, кажется. На отходняках Кит сел на велосипед и поехал кататься. Псих, не иначе. Ники ушел в ванну и потом очень счастливо отрубился. Кит приехал в Москву ненадолго между экспедициями. Но за три дня Кит никому не позвонил, ни к кому не собрался в гости и никого не пригласил. Это настораживало. Кит растерял всех друзей? Или его просто бойкотировали после всей истории в ГЗ? Паршиво вышло. О таких последствиях Ники тоже не задумывался. Наверное, Кит слабый. Тоже бывает. Может быть, его надо спасать? Очень не хотелось. Ни хрена Ники Кита не простил. Если бы тот не тянул, а кому-нибудь, хоть той же Маришке, слил свою инфу, ничего бы ему за это не было. Да и чего ему бояться? Ментов? Или он боялся сесть? Или он просто боялся? Может ведь человек просто боятся вообще… Как-то прожили три дня. Ники крепился, крепился, а потом завел таки разговор. — Светочке не понравилось, — сказал он, показывая на фотку. — Она умерла. — Ну так ей и мертвой не нравится. — С чего ты взял? — А тебе бы понравилось, если бы на твою фотку пялился на приходе полузнакомый чувак, с которым у тебя связаны неприятные воспоминания? Кит передернулся. — Зафигом ты вообще ее фотку в доме держишь? Комплекс вины тешишь или стащил у кого-нибудь и отдать неловко? — Ники, ты чего такой злой? — удивился Кит. — Ты в ее смерти виноват не больше, чем я или чем Маришка. Кит вытаращил глаза. — Маришка?! Она же солнышко. Ники сел на кушетку. — Ты, бля, совсем дурак. Кто жил в комнате? Света с Мариной. Кому шлея попала под хвост? Марине. Кто из койки в койку скакал так, что мы с тобой в койке встретились? И это один из вариантов. У Кита как-то очень странно дергалось лицо. — Ты если будешь себя винить, ничего не исправишь. Это не искупление. А сейчас у него будет истерика. Или он полезет драться. Ники на всякий случай отступил к шкафу и нащупал предмет поухватистей. Лицо продолжало дергаться. Это истерика? Или это что? — Какая же ты сука, Ники, — прохрипел Кит, и Ники бросился за водой и валокордином. Вот и в самом деле, нахуй Ники это сделал? Разрушил человеку устоявшуюся картину мира, в которой в гибели Светочки виноват был он один — и постоянно растравлял себя, да еще под винтом. Хороший способ самоубийства, только очень мучительный. Наверное, это из-за того, что его девчонка умерла. Наверное, он там и в самом деле не мог помочь. Вечером Кит ушел. Вернулся после полуночи, костяшки слегка содраны, штаны рваные в шагу и в рубашке ножевая дыра. Хороший способ спускать пар, кстати. Тут Ники понял, что не может выдохнуть. Эуфиллин он, конечно, купил, но так не хотелось опять что-то трескать… Ники сидел и дышал, а Кит стоял и смотрел. Долго, наверное, смотрел. — Скорую? — Лучше ты меня вмажешь. Эуфиллином. Десять кубов. Вмазал. Покрутил в руках пустой шприц. — И часто с тобой такое? — В последнее время что-то часто. — Давно болеешь? — С шести. Ники сообщил этот факт как данность. Он одного не учел. Что Кит умеет чуточку думать. Задним числом. И, кажется, прямо сейчас осознает, что косвенно отправил за решетку человека с довольно тяжелым заболеванием. — Мне это очень на руку там оказалось, — успокоил его Ники. — Ты читаешь мысли? — Морду. А у тебя мозги забиты чем попало, и ты лицо не держишь. — Знаешь что, Ники… А не поздновато? Ники пожал плечами. А вот трахаться с человеком, с которым разговаривал в таком ключе, вовсе не хотелось. Да и вообще, на удивление, не хотелось трахаться. Было пять утра. Ники открыл глаза и увидел… вот это было — настоящее. Кит сидел на углу дивана и при выключенном свете гладил фотографию Ули. И шевелил губами. Это было… невыносимо. В следующий момент приступ начался с высокого старта. Кит не сразу понял, что что-то не так. Когда понял, приступ уже дошел до той чудесной точки, в которой перед глазами летают искры. И, кажется, не собирался останавливаться. — Я вызываю неотложку, — донеслось до Ники как сквозь вату. Кажется, было неладно что-то еще, не может сознание уплывать с одного приступа. Было еще что-то про штаны, и чудовищно неудобное что-то, и лестница с непривычного ракурса… А потом была реанимация. Ники ее сразу узнал, хотя давно не встречался с нею. И были дурацкие дышательные мешки, и катетер подключичный, и капельница, и никакой одежды. Астма обнаглела совсем. Ники попытался подумать, от чего наглеет астма. Последний приступ был от жалости — сначала сжалось сердце, потом уже перекрыло кислород. А предыдущий? Он думал про Элис и ее личную жизнь. Так не пойдет. Болезнь, которая не дает испытывать человеческие чувства — это очень дурная болезнь. Эмоции Ники должны принадлежать Ники, это лучшее, чем он владеет в мире. К вечеру Ники уже исполнил ритуальный поход до унитаза с капельницей в руке. Следующим днем его перевели в палату. Получилось неловко. Про штаны, трусы и футболку Кит сообразил. А про, скажем, чашку, ложку, зубную щетку и бритву — нет. Кит, наверное, очень здоровый человек. Ага, и одинокий — все, у кого родственники болели, знают, что надо положить в пакет. Но это проще Галку попросить, наверное. И книжек. Много. Потому что лежать, кажется, придется долго… На столе валялся детектив в мягкой обложке. Потом Ники позвонил Галке и попросил о помощи. Галка, конечно, захлопала крыльями и заквохтала. Ники отыскал адрес больницы, продиктовал, назвал палату и добавил, что отделение, кажется, специализированное по астме. К вечеру детектив кончился. На столе валялись газеты. Они тоже кончились. К вечеру сосед-юрист дочитал, Ники на радость, «Полет над гнездом кукушки». Еда в больнице была невероятной. С одной стороны, она была вкусной. Вкусная овсянка Ники сразила. С другой стороны, это была как бы и не еда, а то, чем набивают брюхо, чтобы есть не хотелось. Кизи был прекрасен. Кизи был восхитителен. Макмёрфи радовал каждым словом и жестом. В одиннадцать погасили свет. Ники еще некоторое время ворочался, по новой переживая самые красивые сцены. Ночью открылось окно. На подоконнике сидел тот же человек, который стоял на фоне зарева. Тот и не тот. Тот был тяжелее, массивнее. Этот выглядел совсем как человек, и от этого был, надо полагать, еще опасней. Он стек с окна, подошел к Никиной койке, присел на краешек. Ники подобрал ноги. Человек расстегнул высокие сандалии и забрался на койку с ногами. Ники подумал и приподнялся на подушках, чтобы не было слишком большой разницы высот. Человек посмотрел немного в сторону окна, кинул взгляд на Ники, покрутил между пальцев косу, на шнурок в которой были нанизаны разные бусины, и заговорил: — Послушай. Мне было четыре года. Отец мой воин и шаман. Он рассорился с матерью и ушел в горы. Что с ним сталось дальше, я не знаю. Мы переехали. Послушай. Мама заболела, когда мне было семь. Друзья отца поддерживали нас. Один из них растил меня. Когда мне исполнилось восемь, он предложил мне стать его любовником и учеником. Денег не было, мама болела. Я согласился. Послушай. Все они были наемники, воины региональных конфликтов. Его убили. Мне помогли — я убил его убийц. Так я попал в приют. В приюте было неплохо. Но нужны были деньги, и я стал шлюхой. Мне помогли наркотики. Послушай. Там я встретил свою первую любовь. Он был на год младше меня и болен. Я дождался, когда нас отпустят. Я подделал документы и стал наемником. У меня были связи. Послушай. Он едва меня дождался и умер у меня на руках. А мама не выходила из больницы. Послушай. Мой командир звал себя драконом и звал меня стать драконом. Однажды в Колумбии я переспал с семьюдесятью людьми. Мы убили их всех, и я стал свободен. Послушай. Я не знаю и не хочу знать, где он. Это не то, что нам, убийцам, нужно. Мне удалось на полшага выйти за пределы ада. Я женился почти по любви и вырастил трех дочерей. Я похоронил маму счастливой. Не слушай. Смотри. Живи насквозь. Я обещал заплатить тебе и я знаю, чем и за что плачу. — Ты уверен, что это столько стоит? — Уверен. Мне это не трудно. Не можешь встретить свою жизнь — прими мою. Ники стало очень страшно, и он проснулся.