Готье, Никита

Не спать вовсе — тяжко. Ники засыпал — как проваливался в полынью. Капельницы обладали усыпляющим действием, делать все равно было нечего вовсе. Книжка выпадала из руки. Сказывалась многолетняя усталость. Мама терла на терке кирпич. По ночам ела растворимый кофе ложкой. Выходила на лестничную клетку — ждала. Обрила голову. Как-то срезала ему челку отцовской опасной бритвой. Стало страшно спать. Она бродила по квартире с отцовским тяжелым ножом, закрывала зеркала, плакала. Заслышав шаги на лестнице, бегала во двор. Соседи смеялись. Тогда Ники позвонил друзьям отца. Отец оставил после себя много друзей, крепких веселых дядек, Ники знал их телефоны. Дядька пришел. Мама смотрела мимо, жаловалась, что поздно приходит отец. Налила гостю стакан густого коричневого лака. Дядька покивал и ушел, сказал, что подумает. Ники не помнил, какой это из них — дядя Кирилл, дядя Максим, дядя Сережа? Мама бродила вечерами в подъезде по лестнице, искала отца. Как-то бросилась с ножом на свернутый ковер. Пока она убивала фотоальбом, Ники закрылся в кухне и по совету дядьки Кирилла вызвал «Скорую». Медики взломали дверь, увезли маму, опутанную фланелевыми лентами. В воскресенье к Ники пришли все дядьки, держать совет. Договорились заходить в гости, пригласили Ники в Клуб. В Клубе Ники понравилось, там было интересно и правильно. Бывало там тяжело и больно. В Клубе Ники учился драться. Маму выпустили, и все стало хорошо. Все было охренительно хорошо, и Ники проснулся в слезах. Он не мог проснуться окончательно, не мог и не хотел вставать. Ему такого никогда даже не снилось. В этом самом заклинательном «все хорошо» было что-то невозможное, невероятное, никогда-не-случавшееся. Мальчишка, которым Ники становился во сне, действительно был счастлив. С матерью-шизофреничкой. Без отца. Впрочем, лучше с шизофреничкой и без отца, чем так, как получилось у Готье. Что же у этого парня, которым он стал во сне, за характер? От чего ему так хорошо? Ники было немного страшно, но он снова заснул. Маму уволили. Быстро стало нечего есть. Дядя Кирилл дал Ники денег, сказал, что это деньги отца. Мама отыскала спрятанные деньги, купила кофе. Спрятала хитро, она стала хитрая — не учился бы Ники в Клубе, нипочем бы не нашел. Разбила в ванной зеркало и ломала его руками, когда за ней опять приехала «Скорая». В школе дразнили психом, Ники привык. Но когда про маму сказали плохие, скользкие слова — у Ники потемнело в глазах. Он раньше не дрался в школе, он не знал, что не все мальчишки держат удар. Когда разняли, объяснил это классной. Вызвали к директору родителей. К директору пришел дядя Сергей, не дал отослать Ники из кабинета. Было много слов «отец пропал без вести», «прогрессирующая шизофрения», «занимается в военно-патриотическом клубе». Ники обещал драться осторожнее. И кусал щеку, проснувшись. Это полный караул, на самом деле. Мальчишка во сне живет без отца, с матерью-шизофреничкой. И этот мальчишка бывает счастлив. Он не кусает губы, не задыхается, не подглядывает за учителями, не кидает дрожжи в унитаз — на это у него нет времени. Он живет и счастлив. Это очень страшно. Но у него есть друзья, но он может позвать на помощь! С дядей Сергеем было лучше всех. Лучше только с отцом было — но отец был и выше, и больше, и дальше, чем дядя Сергей. А с Сергеем можно было ходить в кино, и гулять, и кататься на великах — Сергей купил два велика, себе и Ники. Ники не умел считать деньги. Они кончались. Так быстро? Он задумал работать, мало что умел — в конце концов взяли почтальоном, по маминым документам. Тут и велик оказался кстати. Ники купил велику хитрую противоугонную цепочку. А вставать теперь надо было в шесть, чтобы развести почту и успеть в школу. Хрена с два тут отдохнешь! От таких снов болят глаза и трясутся руки, и полную ложку больничного супа не донести до рта. Тело явно решило взять реванш за все хорошее. У него не стоял. У него не дрожало внутри и не ныло под лобком. У него плохо слушались ноги и руки — были как ватные. Ники спал. Ники с трудом просыпался на завтрак, обед и ужин. Неудержимо хотелось сладкого; хотя бы и белого хлеба с сахаром. Приходила Галка. Принесла древнее засахаренное варенье — он не разобрал, какое, все сожрал и промыл кипятком банку. Он не считал дней. Ники спал. Снил? Да. Мама налила комиссии чай. Смотрела, правда, мимо. Поддержала беседу, связно отвечала на вопросы. Люди в комиссии вроде ушли спокойные. Ники задумался. Спросил докторшу, что делают люди, когда их выгнали с работы за болезнь. Докторша посмотрела на него, как на маленького, и рассказала. Пенсия, льготы, проезд. Пенсия плюс зарплата на почте — можно жить. Мама полежала в больнице. Дядьки выхлопотали ей инвалидность. Денег хватило на купить сотовый и нанять маме приходящую сиделку. Ники поехал в летний лагерь Клуба. Там было тяжко. Ники падал в сон без сновидений за обедом и просыпался от боли. Как заснул на позиции, ему предложили вернуться в группу ровесников. Отказался. Что он, маленький, что ли? В школе осенью отдохнет. Ой, как это было больно. Ники думал, что знает про боль все. Нет¸ не все. Он не знал про боль от постоянной нагрузки в растущих мышцах. Он не знал про боль от синяков на незатянутых мясом костях. Он не знал про постоянную мышечную усталость. В его жизни не случалось так, чтобы тело уставало сильнее разума, чтобы тело тянуло за собой разум. Или он такого не помнил? Тело хотело спать. Больше тело не хотело ничего. Чье тело — его или мальчишки из снов? Уровень присутствия во снах удивлял — кажется, даже нарастали мышцы. И хотелось плакать. Он что, спятил, этот пацан, упрямый, как сто чертей? Он же сляжет! Сколько ему, семь? Восемь? Да Ники и в двенадцать не был настолько… Учиться оказалось тяжело. Ники скатился до троек. Оказывается, комиссия выясняла в школе и на маминой работе. И было слово — детдом. Дрянное слово. Ники ходил к директору. Потом в еще одно место. Там спросили — а если она снова с ножом? Ники выпил воды и удивился — а как я ее брошу? Она же мама. Мам не бросают. Тут уже не до слез. Тут, оказывается, или ты мужчина — или вали в детдом, там отдохнешь. Там будет легче. Ники знал детдомовских в Ярославле. Им немного было надо. То есть, того, что надо на самом деле — хавки, сна, дури — много. А так — нет. Он не мог этого объяснить — даже понять не мог. Злые, глупые¸ слабые — только слабые играют в «найди вожака». Не игроки — фишки. А у парня за спиной — мама. Жуть-то какая. За спиной мальчишки — сколько ему, нет, кажется, десяти — мать с инвалидностью по шизофрении. Болезнь сильных? Хрена с два!!! Спал в школе. Спал в Клубе. Ловил тройки. Пары тоже ловил. В выходные выгнали из Клуба. Ноги подкашивались. Мама сидела, глядя в потолок, полдня — не сразу заметил. Врач со Скорой сделал ему укол. Маму увезли. Он сел на кровать и уснул. И не заплакать. Мужчины не плачут, мать их так. Гребанный боже, сколько сейчас лет пацану, если он в свои восемь в Челябинской области покупает мобильный телефон? Который у него там год на дворе? Ники сел на кровати, осознал больничное бытие и потихоньку побрел — сначала в сортир, а потом к телефону. К телефону всегда была очередь. Была она и сейчас — а Ники страшно не хотелось, чтобы кто-то присутствовал при их с Осенью разговоре. А может быть, разговор будет даже не с Осенью. В конце концов, очень сильно напрягши память и с трудом подобрав к событию ассоциацию, он вспомнил связной телефон службы «Стихийных Бедствий» (так за глаза называлась контора Ветра), позвонил и продиктовал телефонограмму. «Осень, тебя ждут в пространстве снов и видений, увидь сон». И подпись. Не то чтобы Ники надеялся избавиться от снов — ему просто показалось, что это нужно срочно. Возле кровати сидел Сергей. Ники не сразу понял, что возле чьей кровати. Сергей — теперь уже не «дядя» — предложил ему любовь. И опеку. И секс. Такой договор. Ники думал неделю и согласился. Сергей думал тоже — предложил многое. Карьеру в Клубе, военное училище, зарплату кадрового военного, интересные командировки — будущее. И даже собрался платить — не своими деньгами, Ники как бы брал у него в долг. Маму перевели в областную лечебницу, Сергей оформил опеку. Ники ничего не делал неделю, только спал и развлекался. К Новому Году вернулась мама, и он догнал класс. И все стало так здорово, что даже летний лагерь Клуба не показался тяжелым. Или Ники просто вырос. Да откуда оно берется, это жгучее, яркое чувство в груди? Ники едва снова не отправился в реанимацию. Он задыхался. Он подозревал, что задыхается от чужого счастья. Мальчишка во сне был счастлив. Необратимо счастлив наперекор всему. Он — умел. А Ники задыхался от чужого счастья. Полночи танцев дежурного врача и медсестры, визит лечащего с утра, визит завотделением к полудню, какое-то снотворное плюс капельница. Ники слышал о таком способе снимать статусы — седуксен. Засыпаешь с приступом — просыпаешься без него. На этот раз его вызвали при первых признаках обострения. И он тоже не стал ждать, по совету врачей. А через десять дней в Клубе его поздравили с первым юбилеем. И подарили индивидуальную программу обучения. Она оказалась такой, что пришлось уволиться с почты. Думал, не перевестись ли в школе на экстернат. Не перевелся. Мама вернулась из больницы разумная. Сергей честно ждал следующего Нового Года. Может быть, он ждал бы и дальше, но Ники видел, как ему тяжело — предложил сам. На третий раз ему стало хорошо — и это сделало Сергея счастливым. Счастливым настолько, что он уже не хотел никуда уезжать. А большего и Ники не желал. У него была семья, странная, но полная. Он хорошо учился и легко переходил из класса в класс. Мама иногда лечилась — не подолгу. В Клубе Ники занимался вровень с пятнадцатилетними ребятами. Не он нашел Сергея мертвым. Но его вызвали тоже. Ники осиротел второй раз в жизни. Две недели прожил, как во сне. А потом попросился на совет Круга. Про Круг он знал давно. Понятно было, что убили Сергея не просто так, что Круг ведет расследование и найдет убийц. Оказалось, речь о больших деньгах. И убийцы еще в городе. Ники сказал, что любил Сергея и что месть — его личное дело. Попросил информации. Круг обратился к Большому — на всю страну — Кругу. Большой Круг дал согласие. Кирилл, Максим и Ники придумали план. Убийцы Сергея встретились с Ники, и пошли вместе с Ники в квартиру Сергея, а Ники говорил правду, и только правду, а они думали, что он их морочит, и они напали первыми. Ники не боялся ни следствия, ни суда. Формально он был наследником Сергея, а пока шло следствие, Круг положил маму в платную клинику и от имени Ники сдал их с мамой квартиру. Встречаясь с Кириллом, Ники признал, что убийцей быть не сможет: убийца должен быть бесстрастен, а ему убийство доставило удовольствие. На суде всплыло очень многое и про Круг, и про Сергея и про тех, кто его убил. За ними тоже стояли люди. Ники суд сказал: убийство в целях самообороны. Все знали, какая это самооборона. Но безоружный мальчишка против двух вооруженных наемников. Паспорт Ники получил уже в интернате. Интернат — это ненадолго, думал Ники. Пока Круг снимет с него судимость — судимых не берут в армию. В интернате Ники увидел ровесников. Он не привык к людям одного с ним возраста. Интернат был плохой, там били и насиловали. Его не трогали — боялись. В интернате была война людей с людьми, ребят с воспитателями, еще кого-то с кем-то, были какие-то кланы и группы. Ники не нуждался в друзьях, но выбрал сторону — сторону парня из старших, не имевшего поддержки, по имени Джокер — и влюбился. Человека, в которого он влюбился, звали Мыш, Мыш был нездоров, потому что родня его жила на Юге. Джокер был наркоманом и шлюхой. Чтобы никого не убить и не искалечить, Ники тоже стал наркоманом и шлюхой. Ему понравилось. Ники больше нравилось причинять боль, чем убивать — и он стал для Джокера палачом. Много невзрослых и несмешных войн случилось в интернате, пока Ники там жил. Потом он вышел из интерната и забрал Мыша к себе. Мыш был болен. В восемнадцать, повидавшись с мамой, Ники отправился служить. Он встретился с Кругом, узнал, сколько должен Кругу и сколько теперь будет работать на это, и, отучившись совсем недолго, отправился в горячие точки по контракту. С каждого месяца на контракте Кругу полагалось отчисление. Он попал домой ровно в последние минуты жизни Мыша. Мыш умер от того, что ему надо было жить на Юге. Первый снег выпал на похороны. Ники — кажется, Ники тогда спятил. Он обошел всех интернатовских знакомых, с кем-то трахался, кого-то о чем-то просил. Он очнулся в Чечне почти нагим. И не сошел с ума. В мире не стало больше солнца, понял Ники, проснувшись. Как парню из его снов удалось выжить? Безумного его турне Ники не запомнил. Там были Казань, Тольятти, Москва… в общем, отчасти удавалось узнать города. Того, что в них происходило, Ники не запомнил — видимо, не запомнил сам участник событий. Это доставляло удовольствие, но ничего не искупало, как ничего не искупал никин мазохизм. И это было не убийство. А ведь он красивый, понял Ники. Красивый, злой и… знающий жизнь на вкус. Ники всегда был уверен, что знает жизнь. Хрена с два. Дело не в том, случались в его жизни такие вещи или не случались. Дело в том, что в его жизни не было таких чувств. Ни одного. Его, кажется, обокрали. Он сам себя обокрал. И поэтому он валяется на больничной койке, а этот парень приходит к нему в сны… а не наоборот. А еще Ники пытался понять, а не надо ли ему обратиться к психиатру. Потому что приступы были в прямой зависимости от переживаемых им чувств. Чужих. Кажется, к своим он не был готов. Отпустило ненадолго. Дня на три. И завотдлением перестал заходить к нему в палату каждый день, и лечащий подумывал, не перевести ли Ники на таблетки. И весь винт должно было уже вымыть из тушки нафиг. Заходила опять Галка, опять принесла жратвы — и коневских книжек. Мужики хотели погнать ее за пивом. Галка умело и легко отругалась. Ники удивился. Заснул он с коневской книжкой в руке. Началась следующая жизнь, началась с торговли. Ники надоело выяснять, кому и сколько он должен. Он попытался продаться подороже. После его похождений за ним ходила странная слава. Пока он думал, и ругался с Клубом, и пытался рассчитаться хотя бы с процентами, его нашел мужик, назвавшийся Драконом. Капитан элитного подразделения наемников. Клуб сказал — да. И Ники перешел под командование Дракона. Кажется, так он не выматывался даже в детстве. А потом Ники переспал с кем-то — он даже не обратил внимания, с кем — в процессе подготовки операции. Тело требовало свое. Дракон вычислил обоих, и Дракон избил обоих до потери сознания. Так Ники не били никогда. Это было дисциплинарное взыскание. Ники понравилось. Он опознал в этом будущее. Он привык видеть будущее в безнадежных раскладах. Текучка у Дракона была огромная. Выживали единицы. Ники выживал. Когда из его набора никого не осталось — он переспал с Драконом. Не живи, где спишь, не спи, где работаешь! — хотел, проснувшись, крикнуть Ники этому парню. Но прикусил язык. Этот человек знал лучше — как убивать, как хоронить, как жить. Тот, кем он становился во сне, точно знал, что делает. А сам Ники ел больничный завтрак, и впервые завтрак показался невкусным. Спать особенно не хотелось. То есть не так. Хотелось вернуться в мир, полный вкуса, запаха, ярости и цвета. Он воспринимал сны, как другую жизнь. Настоящую. Не иллюзорную. Кажется, именно так он и хотел жить. Но спать не хотелось, а когда Ники задремал после обеда, ничего не увидел. Он был самим собой, и даже подрочить на Дракона — Дракон выглядел во снах так, что хотелось сразу и всего — не удалось. Представленный Дракон отличался от настоящего. И только с утра Ники понял, насколько. Потому что проснулся в слезах. Сон впервые оказался смутен и тягостен. Там, во сне, говорили — всю ночь напролет. Говорили о свободе и желаниях. «Хочешь, — спросил взбешенный Дракон, — тебя будут иметь сутки напролет?» —« Хочу», — засмеялся Ники. — «Уверен?» — спросил Дракон. — «Да», — ответил Ники. И засомневался. Впервые в жизни. Он точно знал, что говорит правду. Но что-то в этой правде было не так. Ники и в самом деле хотел, чтобы его имели сутки напролет. Когда-то хотел. А до этого, кажется, нет. Он не помнил. Он запутался, кто он и где он, почему он в больнице, что в его истории было и чего не было. Нет, с этим — уже не к психиатру. Он прожил день и прочел коневскую сказку про дорогу домой. Что-то в сказке было созвучно тому, что происходило с ним сейчас, хотя у Конева речь шла вовсе не о снах, а о яви. Двое суток он просто спал. Ни видений, ни снов. Чернота. Через два года, в Колумбии, было жарко и душно, и Дракон повторил свой вопрос. Ники ответил «да», и стало по слову его. Ночью тоже было жарко и душно, и качался на реке плавучий бордель, и были запахи, и постепенно поднимающаяся к горлу тошнота. Ники запоминал запахи и считал. Дракон грамотно связал его. На рассвете, как посвежело, Ники сломал ногами шею очередного любовника, вывернулся из веревок и встал. Походя он убил еще двоих, опоздавших. Ступил на твердую землю, смотал с запястья кожаный шнурок и вплел его в косу. Искупался, отыскал Дракона и сказал «никто не должен знать». Дракон кивнул. Освобождение было вовсе не таким, каким его представлял Ники. Никаких эйфорических ощущений. Муторная, нудная работа. Из его бронхов поперла слежавшаяся слюдянистая мокрота, почти твердые комки, с самого, кажется, дна. Он был слаб настолько, что до сортира ходил, держась за стеночку. Время от времени его накрывало приходами. Пришедший анализ крови был такой, что тут же взяли анализ на гепатиты — и получили отрицательный ответ. Три ночи подряд Ники и Дракон убивали. Они убили семьдесят два человека. Это было личным делом. Ники смеялся, и Дракон хлопал его по плечу — мол, вырастешь тоже драконом. Ники смеялся, не соглашаясь. У него не было имен, и эта бойня дала их. Его называли тварью и палачом. У свободы не было имени, и палачу неоткуда было его узнать. А Ники как раз знал, что это свобода. Знал, отплевываясь и отхаркиваясь, знал, глядя на темную струю в сортире, знал, смывая едкий пот утром и вечером. Он пришел в нужное место. Дальше ему было не по пути с тварью и палачом. Когда случилась полная луна, он сел на подоконник и сказал об этом. И сон был дерганый, полупрозрачный. Круглый столик, свечи, мутноватое вино — а вино ли, со сладко-соленым вкусом? Напротив Ники сидел Палач, Тварь, и теребил свою косу, бусины чуть стукались друг о друга. На веревочке было много бусин. И где-то время от времени… чуть гремела цепь? Или стонал ветер? Или звенели зеркала? Полная луна светила в окно.