Око бури

Аллен шагнул в двери Ковчега и вдохнул зимний морозный воздух. Холод моментально проник под легкую тюремную одежду. Аллен обхватил себя руками, стараясь сохранить тепло, и побрел в сторону стоящего невдалеке дома. Ветра не было. Стояла оглушающая тишина. Хруст снега под ногами казался таким же громким, как стук собственного сердца. Сложно было даже понять, сколько сейчас времени, — серые тучи нависали плотным слоем, осыпая землю редкими хлопьями, и не давали определить, где находится солнце. Наконец Аллен добрался до знакомой вымощенной кирпичом дорожки, ведущей к дверям дома. Сейчас она была скрыта под снегом. Остановившись, он глубоко вдохнул, переводя дух, и тут же понял, что сделал это напрасно — оставленная Кандой рана в боку отозвалась резкой болью. Аллен переждал, пока боль утихнет, и окинул взглядом двор. Справа, как и прежде, раскинулась старая вишня, окутанная голыми лозами винограда, будто сеткой для волос. Слева топорщились заросли орешника, в тени которых стоял крошечный снеговик. Аллен запомнил этот дом утопающим в зелени и запахе цветущих яблонь. Прикрыв глаза, он явственно представил залитую солнцем дорожку из белого кирпича, сгорбился еще больше, стараясь не потревожить рану, и зашагал вперед.

***

Дом, как и прежде, встретил его теплом и запахам табака, что курила Матушка. Усевшись на постель в своей старой комнате, Аллен осторожно прижал руку к обработанной забинтованной ране, успокаивая пульсирующую боль, и посмотрел в окно. Наверное, когда Учитель принес его сюда, там было вот так же белым-бело. Аллен плохо помнил эти дни. Тверже всего в память врезался вид собственных рук: бледной дрожащей правой и левой — огромной, темной, шершавой, словно покрывшаяся корочкой огромная рана. Помнил он и ощущение натянувшейся под пальцами ткани. Твердую хватку на плечах. Запах стираного белья. Голос Учителя. Наверное, Учитель иногда и правда разговаривал с ним даже в то время, но в памяти сохранились лишь отдельные, ничего не значащие слова. Тогда Аллену просто ничего не хотелось. Разве что исчезнуть. Многим позже Учитель неохотно пересказал ему свои соображения. Скорее всего, Аллен был слишком мал — его тело тяжело переносило первую активацию Чистой Силы. А вкупе с остальным… короче говоря, Учитель тогда вовсе не был так уж уверен, что Аллен придет в себя. Но он очнулся. Стояла теплая весна, за окном шелестел листвой ухоженный цветущий сад. И следующие несколько недель Аллен запоминал, прятал в памяти на черный день каждый запах, каждое новое ощущение — мягкую ткань подушки под щекой, холодок стакана с молоком, только что принесенным с ледника, траву, что щекотала голые ноги, солнечные зайчики на стене, морщины Матушки, которых становилось еще больше, когда она изредка улыбалась, теплые и большие руки Ба-Ба, когда тот подбрасывал его в воздух, то, как все были к нему добры. Даже Учитель тогда, наверное, сдерживался, стараясь не выглядеть конченым мерзавцем. Иногда Кросс задумчиво и подолгу рассматривал Аллена. Он был высоким и окутанным тайной. Очень хотелось потрогать его волосы — Аллен в жизни не видел ни у кого таких длиннющих ярко-рыжих волос —, но он так и не решился попросить. Кроме того, были трудности и более насущные. Вначале ходить своими ногами оказалось сложновато: Аллен быстро уставал. Однажды он даже схватился за штанину Учителя, случайно запнувшись о собственную ногу, и снова почувствовал на себе странно пристальный взгляд. Аллен зажмурился, однако его просто неумело потрепали по волосам и аккуратно подтолкнули к крыльцу. Собрав все силы, он разжал пальцы и, краснея как рак, неловко плюхнулся на ступени. Аллен и правда не знал, что ему теперь было можно, а что — нельзя. Знал он только, что ни в коем случае не должен сделать что-то плохое. Он теперь старался всегда разговаривать вежливо. Как Мана. Откровенно говоря, он даже не был уверен, можно ли ему вообще говорить. Было ли у него право хоть на что-то, не говоря об этом теплом ярком мире, где все (или почти все) были добры к нему, несмотря ни на что. О нем позаботились, дали кров и цель. А у него не было ничего, чтобы отдать взамен. Аллен боялся расплаты и не сомневался в том, что заплатить рано или поздно придется, ведь ничто хорошее не дается даром таким, как он. Аллен обедал и завтракал, и еда раз за разом казалась ему такой вкусной, словно он уже тысячу лет не ел. Аллен обхватывал руками Тимкампи, большого и теплого, согретого солнцем. Шагал по дорожке из белого кирпича и глядел на ярко-синее небо, мелькающее меж трепещущих на ветру листьев. Аллен плакал украдкой, забившись куда-нибудь поглубже в дом. Было очень трудно перестать думать о том, что он наделал. Он без конца сомневался в том, как долго ему будет позволено здесь оставаться. Однажды он даже промямлил что-то подобное при Учителе. Тот тут же схватил Аллена за шиворот, хорошенько встряхнул и велел не забивать себе голову чушью. А затем отправил ужинать. Этого было достаточно.

***

После недолгих и не особенно тяжких размышлений Аллен утвердился в мысли, что возможность обследовать — читай, обыскать — комнату Учителя ни в коем случае не следует упускать. Кто знает, вдруг там найдутся подсказки, куда, собственно, того могло унести на этот раз. Так вышло, что Аллен ни на секунду не поверил в то, что Учитель мог сыграть в ящик. В конце концов, это же Учитель — он не то что самого Аллена, он и конец света переживет, разве только поморщится от того, что пепел липнет к плащу. Его комната оказалась куда больше, чем комната Аллена, но отчего-то выглядела слишком простой и какой-то… честной. Никаких излишеств, светлые тона, обычное дерево, стол, стул, кровать, настенные часы и пара шкафов. Однако стоило пошарить как следует, как в шкафах, а потом и под кроватью нашлось вдоволь всякого дорогого хлама — подарков от многочисленных женщин Учителя. Книги, картины, шляпы, запонки, вина — даже бутылка белого Романе-Конти, увы, пустая. Жаль, за нее можно было бы выручить кругленькую сумму. В глубине одного из шкафов Аллен нашел огромную коробку писем. Некоторые из них до сих пор хранили запах дорогих духов. Там же он обнаружил стопку счетов Учителя. Нет, ну это никогда не кончится… В другом шкафу нашлась пара старинных мушкетов — довольно ироничный подарок, по мнению Аллена. Рядом стояли песочные часы и украшенный камнями стилет. Аллен ни разу не видел, чтобы Учитель держал в руках холодное оружие, не считая ножа и вилки, разумеется. С другой стороны, стилет — оружие дамское и, вероятно, подарен он был со значением. Аллен даже знать не хотел, с каким. Под кроватью громоздились ларцы и шкатулки с другими подарками — табакерки, часы, гребни — деревянные, из слоновой кости, даже с инкрустацией. Видимо, неукротимая шевелюра Учителя имела большой успех среди его поклонниц. Протиснувшись поглубже, Аллен нашел коробку с изящным канделябром внутри, а отодвинув ее, хорошенько приложился головой о кровать в приступе смеха. Там, в самом темном углу, покоилась здоровенная фарфоровая статуэтка голенького Купидона. Хотел бы он видеть лицо Учителя, когда тот получил этот дар. Впрочем, смеяться оказалось больно. Чихать от пыли тоже. Покинув тесное и темное подкроватье, Аллен выпрямился и, потирая новоявленную шишку, еще раз бегло осмотрелся. На этот раз его внимание привлекло большое зеркало на створке шкафа. Настороженно приблизившись, Аллен стер с него пыль и удивленно уставился на свое одинокое отражение. Он провел рукой по волосам, нахально поднял бровь, затем выудил из другого шкафа шляпу — одну из тех, что носил Учитель, — и нахлобучил на голову. Затем последовала рубашка — как можно больше рюшей, как требовала последняя английская мода. И побрякушки. Взамен плаща генерала Аллен нашел черный сюртук с золотыми пуговицами и даже влез в эти чертовы узкие брюки. Потом он снова подошел к зеркалу. Ну и чучело. Аллен хохотал до слез. Он остановился лишь тогда, когда от боли перехватило дыхание. С трудом стащив с себя вещи Учителя, он оделся и аккуратно, стараясь не торопиться, разложил все по местам. А затем осторожно, опираясь на стену, ушел в свою комнату и без сил упал на постель. Его заколотило. Завернувшись в одеяло, он обхватил себя руками за плечи и съежился. Дрожь понемногу отступала, и вскоре Аллен забылся тревожным сном.