Встреча

Лесной Король возвращался в Лихолесье. Тревога не уменьшилась – да и как могло быть иначе, когда Саурон обосновался так близко к его границам и день ото дня наращивал мощь. Успокаивало лишь то, что Кольца у него нет, а у Светлых сил есть возможность подавить его, буде тот выступит открыто. Всё, что Элронд мог посоветовать Трандуилу, – не спускать глаз с вражьей крепости и усиливать войско. Но об этом Лесной Король и сам бы догадался. Весь день небо затягивали тяжёлые тучи, то и дело принимался накрапывать мелкий противный дождик. Эльфы ехали молча, без обычных песен и шуток-прибауток – то ли погода так действовала, то ли настроение Короля передавалось подданным. Когда стемнело окончательно, Трандуил велел остановиться на ночлег, давая отдых скорее коням, чем всадникам. Но эльфы были рады разжечь огонь и погреть – если не тела, так души – в этот промозглый осенний вечер. Завспыхивали костры маленького лагеря, и свита Лесного Короля потянулась к тёплым ярким пятнам среди мокрой серости. Гэллаис, глядя на огонь, вновь вспомнила свой дурацкий спор – и пламя в Каминном зале, отражавшееся в серых глазах Владыки Элронда. Проклятье Перворождённых – память – впервые коснулось её леденящим крылом. Капризный голос отвлёк эльфийку: – Иримэ, когда ты мне дашь колье? Мы же договаривались по очереди носить! А ты забрала и его, и серьги, и не снимаешь всю дорогу. Рыжеволосая эльфийка равнодушно повела бровью, любуясь в ручное зеркало игрой пламени на синих точёных гранях. – Ничего не знаю, она их мне дала, значит, мои. Гэллаис! – окликнула она эльфийку, рывшуюся в дорожной сумке. – Правда же, мне подходит твой подарок куда больше, чем Анариэль? Черноволосая, не оборачиваясь, бросила: – Сапфиры не идут зеленоглазым. Иримэ хлопнула зеркальцем о колено в демонстративном возмущении: – Ну конечно! Сама отдала, никто из рук не вырывал, а теперь злишься! Мы же не виноваты, что у тебя не срастается с Владыками, а ты всё равно к ним ла… Что-то холодное, коснувшееся кожи за ухом, оборвало тираду на полуслове. Другое ухо обжёг шёпот: – Я, кажется, кого-то предупреждала… Иримэ поёжилась: наточен кинжал был хорошо, это определить могла даже она. Убрав оружие, Гэллаис подхватила свои вещи и пошла к другому костру. – Она что, совсем чокнулась? – с круглыми от страха глазами спросила Анариэль. – Она всегда была чокнутой! – зло огрызнулась подруга, потирая кожу, где её царапнуло острие. – А как втюхалась в Имладрисского Лорда – так последние мозги потеряла! Ну её… а то и впрямь прирежет спящими… с неё станется… Медленно бредя сквозь лагерь, Гэллаис дошла до шатра, где расположился Трандуил. Вынув оба кинжала, протянула их страже рукоятью вперёд со словами: – Мне нужно видеть Короля. Забрав оружие, тем не менее её обыскали – быстро и с недюжинной ловкостью. Один из охранников виновато улыбнулся: – Время неспокойное… Уж извини, Гэллаис. Та понимающе кивнула – мол, всё в порядке – и вошла внутрь, про себя думая, что плохи дела в Средиземье, если девушек на входе в Трандуилов шатёр обыскивают… «Интересно, Арафель они тоже каждый раз проверяют?» – подумалось ей. Представив разодетую жеманную эльфийку, затянутую в корсет с тысячью шнуровок, которую стражники пытаются проверить на предмет ношения холодного оружия, она не выдержала и хихикнула. Трандуил обернулся на звук – и брови его взлетели вверх. – Вечер добрый, Владыка, – поклонилась девушка, стоя на пороге. – Гэллаис? Я как раз думал о тебе… какое совпадение!.. – Трандуил поставил на стол недопитый бокал глинтвейна. – Может быть. – Сделав шаг вперёд, Гэллаис опустилась на одно колено и произнесла: – Мой Король, я прошу разрешения уйти и больше не считаться лихолесской подданной. Отпустите меня. Брови Короля изогнулись сильнее: – Вот как? И чем же тебе не угодило Лихолесье, позволь узнать? – А кто меня там ждёт? – эльфийка взглянула Трандуилу в глаза. – Семьи у меня нет, любви – тоже, дружба никогда не была моей сильной стороной… Родина? Конечно, я буду скучать по ней… но не настолько, чтобы оставаться там всю вечность. Пальцы, унизанные кольцами, легли на ручку бокала, но к губам его так и не поднесли. – И ты решила уйти искать любовь? Или сбежать от неё… Хотя любовью свои чувства к Лорду Элронду Гэллаис не могла назвать при всём желании. Влечение, страсть, очарование… сожаление о глупости – и невозможность что-то изменить… Впрочем, верни события назад, она бы ничего не поменяла. – Решила уйти посмотреть мир, – вспомнив, что ей задали вопрос, ответила эльфийка. – Он велик и, говорят, прекрасен. Я сама в этом убедилась, путешествуя с Вами. Трандуил усмехнулся: – Выходит, это я же тебя и сподвиг на подобное решение!.. Знал бы – оставил дома… Да встань ты уже! Медленно Гэллаис поднялась и слегка облокотилась на стену шатра в ожидании ответа. – А я хотел было предложить тебе вернуться обратно. Ко мне. Настал черёд эльфийке удивляться: – Ммм… Арафель Вам тоже уже надоела? Трандуил скривился, как от зубной боли: – Арафель… Она слишком послушная, слишком правильная… Не знаю! Она как неживая! Я выучил её всем приёмам и хитростям, и она всё правильно повторяет – но души в её действиях нет! Огня нет! Трандуил рывком поднялся и оказался перед Гэллаис. Шёпот Лесного Короля обжигал, как раньше: – В тебе был огонь, Гэллаис… Всегда был – и есть… Ты – живая… – пальцы эльфа скользнули по щеке девушки, лаская, и приподняли подбородок. Синие глаза заглянули в голубые – и сладкой болью отозвались воспоминания об умелых и нежных ласках Лесного Владыки. Прекрасное лицо медленно наклонилось, и губы его накрыли губы девушки в прощальном поцелуе. Отстранившись, Трандуил произнёс обычным тоном: – Что ж, решила уйти – иди. Я освобождаю тебя от всех обязательств перед собой и Лихолесьем. Но и обратно не просись – не приму! Стянув, не глядя, по кольцу с каждой руки, он положил их на стол со словами: – Возьми, пригодится. Решив не брезговать подарком – или платой – Гэллаис спрятала кольца за пазуху. Склонив голову в последнем поклоне, молвила: – Прощайте, Король Трандуил. Будьте удачливы в правлении… и везде. Привычным жестом пристроив возвращённые кинжалы под одежду, эльфийка направилась было к распряжённым лошадям, но вспомнила, что они устали. И её Ламир не исключение. Со вздохом решила она перекантоваться в лагере до утра. Около четырёх утра дождь наконец прекратился, и задул пронизывающий ветер. Гэллаис, так и не сомкнувшая глаз, пробралась к лошадям и отвязала Ламир. Часовым она предъявила кольцо Трандуила, сказав, что он отправил её с важным и срочным донесением. И, вскочив в седло, пришпорила лошадь, уносившую её в предрассветную тьму и сырость – от уютных огней, от дороги домой – и от прошлого. *** Жёлто-бурые листья еле слышно шуршат под ногами менестреля. Дорогу размыло и развезло нескончаемым потоком осенних дождей – в этот год октябрь был щедр на хлеставшую с небес воду как никогда. Линдир на своей памяти не припоминал такого буйства стихий: дорога напоминала грязевое корыто, в котором люди проваливались по колено, если не по пояс, а колёса повозок вязли, не в силах вертеться в густой грязи. Эльфу подобные проблемы были нипочём: он шёл по обочине, почти не оставляя следов за собой. Плечо оттягивала привычная тяжесть арфы, заботливо укутанной от дождя и сырости. Шёл четвёртый год с тех пор, как менестрель покинул родной Имладрис. Три года для эльфа ничто, но Линдиру казалось, что за это время он увидел и узнал больше, чем за все предыдущие полторы тысячи лет. Он прошёл по Восточному тракту, зазимовал в Пригорье, а после долго бродил среди развалин Форноста, вспоминая его былую славу. Принимали путника с разной степенью любезности, но лучшая струна Имладриса (а может, и не только его) давала возможность заплатить за кров и хлеб, так что отказа певец не знал нигде. Он пел чаще старые песни, проверенные веками и отточенные многократным повторением. Новые складывались медленно: Линдир сам вслушивался в окружающую жизнь, набираясь впечатлений, и почти не брался за творчество. ...Покинутый Имладрис снился эльфу едва ли не каждую ночь. Стоило закрыть глаза, и Последний Приют выплывал из ниоткуда: махал ветками знакомых деревьев, подмигивал горящими в ночи окнами и язычками пламени из камина, скручивал душу родным наречием... С тяжёлым сердцем певец проваливался в забытье, без расцвеченных красками дивных эльфийских видений: он не хотел ничего видеть и вспоминать. Линдир дорого бы отдал, чтобы встретить кого-нибудь из Дома Элронда. Но сильнее всего тосковал он по своему Лорду: особая, невысказанная близость связывала певца и Владыку в лучшие дни. Не раз и не два закрадывалась подленькая мыслишка: а стоило ли вообще складывать эту злосчастную песню о поединке на горе Ородруин?.. Далась же ему эта Морготова – прав был Элронд! – справедливость!.. Не съешь её, не выпьешь, в карман не положишь... Тем более прошлого не воротишь. Что он доказал своей песней? Возвёл поклёп на несколько умерших и живых людей и эльфов, что защищали себя и свой дом как могли и умели. До рассуждений ли им было – в горниле непрекращающейся войны?.. В такие моменты Линдиру порой хотелось вернуться – и признать, что он неправ. Раскаяться. Сородичи, полюбовавшись зрелищем склонившего голову непокорного менестреля и вдоволь позлословя, примут обратно, довольные, что оказались правы. А Элронд будет ему только рад... Но холодил тонкие пальцы гриф арфы, и отрезвлял этот холод от малодушных порывов. А сильнее менестреля отрезвляло воспоминание о своём Владыке – о невыразимой усталости и затаённой боли в серых глазах в тот последний вечер. Лорд Элронд ведь тоже понимал эту проклятую справедливость! Понимал и разделял... только не имел права назвать по имени. А его певец – мог... И если он сейчас откажется от этой правды, сдастся – предаст тем самым не только себя, но и своего Лорда. И Линдир со вздохом забрасывал дорожную котомку и арфу за плечи и упрямо шёл всё дальше и дальше от Имладриса. А когда становилось совсем невмоготу, усаживался под ближайшим деревом, откидывался назад с закрытыми глазами, и долго молчавшие уста нашёптывали строчки, поднимавшиеся из сердца: "Вся наша жизнь отныне без остатка – Холодный блеск, стальное остриё. Не отступить – мной брошена перчатка, Не отступить – Вы подняли её."