Встреча

В который раз Гэллаис натянула на голову меховой капюшон, то и дело срываемый гулявшей метелью. Вчера она, недоглядев, зацепилась о неприметный куст завязками и оторвала их, и сейчас порядком об этом пожалела. Ветер завывал, взметая кольца чёрных волос и норовя бросить прямо в лицо мокрые хлопья снега. Лошадь за день борьбы со стихией вымоталась, и всадница – тоже. И потому, завидя гостеприимные огни окон, эльфийка свернула к стоявшему на перекрёстье дорог постоялому двору. Закопчённые стены и столы, чья темнота не могла поглотить яркий огонь в камине – конечно же, в камине! Но не успела Гэллаис толком осмотреться, как кончиков ушей её под неснятым капюшоном коснулась привычная нежно-грустная мелодия – так играть в Средиземье могли только эльфы… - "…не отступить – мной брошена перчатка, Не отступить – Вы подняли её". Слова, хоть и явно с середины песни, хлестнули почище мокрых хлопьев в буран. Она застыла посреди зала, вслушиваясь. - "Не отступить – хоть правил я не знаю, Смертельный финт придержан до поры, Ах, ради Вас, хоть я и не играю, Но принимаю правила игры". Поискав глазами певца, эльфийка не сразу заметила его. Менестрель притулился в углу, и его скрывала тень. Клочок света падал на арфу, и струны отражали пламя камина и свечей на стенах. - "Был выбор мой – сомненьем за отвагу, Был вызов мой – Вы приняли его. У Ваших ног – изломанная шпага, Несбывшейся победы торжество". – Что желает леди? Глинтвейн, эль, может, горячего духмяного чаю с морозцу?.. – перед Гэллаис материализовался приземистый трактирщик с подносом в руках. – Тшше… потом! – зашипела она и для пущей убедительности замахала руками. – Дайте дослушать. Трактирщик пожал плечами и, ловко балансируя заставленным снедью подносом, направился к одному из столов. А эльфийка судорожно собирала обрывки песни воедино: "…за краткий миг – высокая цена: Никто из нас не верит в отступленье, Но никому победа не нужна". Раздались жидковатые аплодисменты. В глиняную чашку певца, цокая и сталкиваясь друг с другом, полетело несколько монет. Гэллаис не видела этого. Перед её мысленным взором всплывали то один, то другой эльфийские Владыки, с которыми её распорядилась свести жизнь. Точёное лицо, белокурые волосы, нежность – и ядовитое самолюбие, разлитое, казалось, по венам Лесного Короля… Печаль серых глаз Владыки Имладриса; огонь, подёрнутый пеплом, что тронул уголья алым цветком – и рассыпался… Она не знала других Королей – и других мужчин. А сейчас не осталось ничего из того, что было… Менестрель тем временем, поклонившись, направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Тёмно-синее его одеяние взметнулось от шагов, и только тогда эльфийка очнулась. – Постойте! – бросилась она через зал под смешки постояльцев. Схватив эльфа за локоть, повторила: – Постойте… могу я с вами поговорить?.. ваша песня меня… может, сядем куда-нибудь? Немного удивлённый, тот кивнул и повёл девушку к дальнему пустому столу. – Меня зовут Линдир, – промолвил певец, когда эльфийка заказала назойливому трактирщику первый попавшийся чай и ужин на его усмотрение. – Признаться, не ожидал увидеть здесь сородичей… – прибавил он с лёгким вздохом. – Что привело эльфа в столь отдалённую местность? Здесь на много миль ни одного эльфийского поселения… да и люди далече, – спросила Гэллаис. Карие глаза взглянули с доброй усмешкой: – Я мог бы тот же вопрос задать и вам, леди! Но, коль вы спросили первая… Когда-то я жил в Ривенделле, но три года назад, – вновь вздох, ещё легче прежнего, будто эльф пытался, но всё же не смог с собой справиться, – ушёл оттуда и, боюсь, навсегда. Сердце Гэллаис заныло сладкой болью при упоминании Ривенделла. Откинув наконец капюшон тёмно-зелёного, по лихолесской моде, плаща, она взялась за принесённый чай. Менестрель же смотрел на мокрые от снега чёрные пряди, на порванный на плече рукав – и не прикасался к ужину. – Отчего же вы покинули прекрасный Имладрис? – тихо спросила девушка. – Сады его великолепны даже поздней осенью, хозяева радушны и благородны, и постоянно звучат в нём песни и стихи… Есть ли место для менестреля лучше? Особенно если то его родина… Теперь заныло сердце Линдира. Незнакомая эльфийка описала Ривенделл столь точно, что перед глазами вновь встал, как наяву, Последний Приют – с теплом огня и свежестью водопадов, тишиной комнат и мелодичным смехом в залах… с его Лордом, кем Линдир искренне восхищался, считая (и не он один) живой легендой… кто любил его музыку и песни более всех прочих, хоть и стараясь это скрыть – от других, не от себя – и не от менестреля… Вспомнив, что невежливо столь долго не давать ответа, эльф поднял глаза и вымолвил: – Я спел для Лорда Элронда одну песню. И не смог оставаться долее в Имладрисе. Едва пригубив обжигающего, с пьянящим ароматом чая, Гэллаис поставила кружку обратно на видавшую виды когда-то белую скатерть. – Что же вы спели? – тонкая бровь взлетела вверх. Линдир улыбнулся – всё с той же затаённой печалью в глазах: – Хотите услышать? И, не дожидаясь ответа, потянулся за арфой. Чай давно остыл. Если бы мог, он бы уже покрылся тонкой корочкой льда, но потрескивание дров в камине не оставляло ему такой возможности. Жаркое, обильно приправленное зелёным горошком, убыло хорошо если на треть. Гэллаис, подперев голову кулаком, смотрела на певца. Тот, на ладони взвесив полученные монеты, убрал их за пазуху и снова сел напротив эльфийки. – Здесь за это даже платят, – без улыбки сказал Линдир. – Не свистят, не проклинают... и не прогоняют. И от этого мне тяжелее, чем от пощёчины Элронда. Эльфийка покачала головой. Да уж, на месте Владыки Имладриса она бы тоже за подобное выгнала, и подальше. Хотя... хороша песня. И исполнения столь прекрасного она давно не слышала... Девушка помотала головой, пытаясь встряхнуться. Слишком много на неё навалилось: воспоминания о бывших любовниках, встреча с сородичем там, где меньше всего ожидала, – и обрушившаяся холодной лавиной изнанка давно знакомой истории. А за плечами – многодневный путь без цели и особого смысла, и завтра ждёт та же заметённая дорога... – Вам стоит отдохнуть, – мягкий голос певца озвучил её мысли. Эльфийка кивнула и медленно встала, намереваясь пойти поискать куда-то запропастившегося хозяина. Но из-за соседнего шумного стола внезапно поднялся явно разбойничьего вида одноглазый заросший тип и с ухмылкой провозгласил: – Точно! А лучший отдых – в жарких объятиях, – и пьяно подмигнул опешившей от такой наглости эльфийке. – Красотка, отдохни-ка со мной и с моими друзьями! – широкий жест на гомонивших собутыльников, двое из которых с такими же оценивающими ухмылками встали из-за стола и начали окружать девушку. Остальные постояльцы продолжали спокойно сидеть, как будто ничего и не происходило. Лишь мужчина в доспехах у противоположной стены неодобрительно покосился, но не отреагировал и вернулся к прерванному ужину и разговору. Два клинка, молниеносно вынутые Гэллаис из складок плаща, блеснули под неровным освещением. – Я не беззащитна, – голос спокоен, обманчиво спокоен. – И привыкла во всём полагаться только на себя – и двух своих верных друзей. – Кинжалы взлетают в воздух, совершают кульбит и возвращаются в ладони девушки – а взгляд её по-прежнему устремлён на ухмыляющихся ухажёров. – А ты смелая, цыпа, – заметил одноглазый, распрямляясь во весь свой внушительный рост. Эльфийка переместила правую ногу чуть вперёд, уточняя позицию. Так, теперь поудобнее перехватить рукоять в левой руке... Чья-то ладонь легла на её талию. Яростно развернувшись и досадуя на себя, что позорно прошляпила момент, Гэллаис с размаху ткнулась в плечо, обтянутое тёмно-синей тканью. – Это моя женщина, – громко заявил Линдир, притягивая её ближе к себе. От неожиданности девушка окончательно растеряла хвалёную реакцию и только ошарашено на него смотрела. А эльф продолжал: – И спать она будет в моей комнате. Со мной. - Э, да это ж эльфийка, - растерянно протянул один из подельников одноглазого. Тот зачесал в затылке, вспоминая слышанное о Дивном Народе и их воинском искусстве. Линдир же, не мешкая, свободной рукой быстро нашарил две монеты и бросил их на стол. Отточенным движением забросил на плечо арфу и, не снимая ладони с талии девушки, повлёк Гэллаис к лестнице, ведущей на второй этаж. Там располагались покои. – И часто вы вступаете в драки с превосходящим по силам противником? – как ни в чем не бывало спросил эльф, запирая дверь изнутри. – Это ещё кто кого превосходит! – вскинулась Гэллаис. – Людям так не научиться владеть оружием – им просто не хватит на это жизни. Я же убила на ежедневные тренировки полторы сотни лет! Линдир бережно опустил арфу в угол, на брошенную циновку, и присел на краешек аккуратно застеленной кровати. – Вы можете в совершенстве владеть клинками, но их больше, и они просто сильнее вас. – Спокойный голос и ясный взгляд карих глаз. Гэллаис, открывшая уже было рот для возмущённой тирады, произнесла на выдохе лишь тихое: – Спасибо... И украдкой потёрла правый бок – казалось, ладонь певца всё ещё лежит на коже, укрытой слоями одежды. Линдир же взялся за покрывало, расправляя постель. – Ложитесь, – молвил он и отошёл к окну, за которым завывал ветер, словно стремясь сорвать прочные деревянные ставни. Гэллаис покосилась на его спину, но со вздохом полезла в дорожный мешок в поисках сменной одежды. Давно забытое чувство неловкости охватило её, и девушка долго не могла попасть в рукава туники, торопясь натянуть её как можно быстрей. «Что это со мной, – мысленно разозлилась она на саму себя, – подумаешь, менестрель какой-то... Я перед Владыками раздевалась! Да так, что они забывали о своём владычестве в мгновение ока...» Нарочито медленно расчесав волосы и перекинув их на грудь так, чтобы они подчёркивали изящество её форм, Гэллаис окликнула своего неожиданного соседа. Эльф обернулся не сразу: то ли вглядывался в темноте во что-то, видимое лишь ему одному, то ли так же, как и Гэллаис, испытывал неловкость. Если же второе и имело место быть, виду он не подал: пройдя к кровати, улёгся у стены и сказал: – Можете достать один из ваших кинжалов и положить между нами. Я бы предложил свою арфу, но здесь и без того слишком мало места, – с сожалением констатировал эльф. Кровать явно была односпальная. Хмыкнув, девушка сдвинула подушку и села, прислонившись к изголовью и обхватив руками колени. Так она не видела Линдира, но всё равно остро чувствовала его близость. – Вы даже не знаете моего имени, и предлагаете брать в постель холодное оружие? – В вас нет зла, – губы певца вновь тронула улыбка, на сей раз вполне искренняя. – А что до имени, вы не представились, и я не стал настаивать. Каждый имеет право на тайну. «На тайну...» – эхом отозвалось в голове Гэллаис. И всегда разделявшая последние слова Линдира эльфийка вдруг почувствовала острую – как кинжал у рёбер – потребность высказаться, выплеснуть едва знакомому эльфу всё, что копилось – столетиями... Закрывающиеся, выцветшие от боли глаза матери – и синий холод глаз Лесного Владыки... шепотки и смешки – за спиной и в глаза – и изматывающие утренние тренировки – в дождь и снег, и летний зной, снова и снова, на чистом упрямстве... Больные, изогнутые стволы родного Леса, ставшего Чёрным, липкая паутина в чаще – и зелень полян, залитая лунным светом и отблесками костров в летние весёлые ночи. Одиночество. Много одиночества. Вечер в Имладрисе, потухший взгляд его Владыки – и бегство от самой себя... Да видать, не зря говорят люди: от себя не убежишь... Когда Гэллаис, раскашлявшись от перехватившего за долгий монолог горла, замолчала, за окном стояла тишина. Метель улеглась, лишь порой слышно было, как с крыши то и дело мягко и глухо обваливаются шапки снега. Линдир всё также лежал на спине, с закинутой на пол-лица согнутой в локте рукой. Наконец разогнул её и, потирая затёкший сгиб, буднично сказал нечто совсем не вязавшееся с рассказом эльфийки: – Слышите, сколько намело снега? Зима бесится. Ведь пришёл февраль, и под снежной толщей заворочалась чёрная земля с жёлтыми семенами. Они уже не спят, они рвутся наружу. Я их слышу. Он посмотрел на переставшую наконец кашлять девушку. И она впервые за время своей исповеди взглянула на собеседника... или вернее сказать – слушателя? Повисшая тишина оглушила. Чёрные ресницы медленно, словно раздумывая, сморгнули – и спешно опустились, отводя взгляд. Два желания всколыхнулись в эльфийке: наклониться к Линдиру и поцеловать манящие в полутьме губы... и второе, непонятное и неясное, томившее душу наподобие тучи, что никак не разродится дождём. Гэллаис завозилась, вытягиваясь в полный рост, стремясь хотя бы столь незамысловатым движением стряхнуть оцепенение. Так и не разобравшись в собственных эмоциях, эльфийка почувствовала, как её накрывают покрывалом. – Спите. У вас был тяжёлый день. – Помедлив над закрывшей глаза девушкой, менестрель перевернулся набок, лицом к стене.