Звёзды смотрят вниз

Она, раскинув руки в стороны, лежала на полу у подножья лестницы в холле. Волосы рассыпались по плечам и спутались; жемчужные нитки в прядях порвались. На белом платье, там, где живот, алело крупное пятно. Под подошвами ботинок захрустел мелкий жемчуг, когда Винсент подошёл к телу. На полу тускло блестела лужа крови. Застывшие широко распахнутые глаза походили на кусочки голубого стекла, вставленные в глазницы фарфоровой статуэтки. Ничто в Серенити не напоминало о жизни: ни остекленевшие глаза, ни потерявшее вдруг мягкость черт лицо, ни мраморно-белая кожа. Должно быть, она ещё тёплая. Заслышав звуки торопливых шагов, Винсент обернулся. Зарксис Брейк обошёл тело с другой стороны, присел, окинул беглым взглядом, будто что-то в этом понимал. Вместе с ним пришли иностранные герцогини — Кайо и Тено. Герцогиня Кайо осталась стоять у входа в вестибюль, обняв себя руками, а герцогиня Тено приблизилась и замерла, не дойдя до тела нескольких шагов. В её тёмных, расширенных глазах плескалось изумление. Ничего, скоро придёт понимание, а потом, возможно, истерика. Винсента беспокоило другое — иностранная принцесса убита в доме Найтреев, это отбросит зловещую тень и на Гилберта, и на Элиота. — Все входы и выходы в поместье перекрыты, — сказал Винсент. Он сомневался, что девушки слышат его, но важнее изобразить бурную деятельность. Чем меньше в итоге прозвучит обвинений, тем лучше для всех. — Преступник… — Рядом с ней, — сипло проговорила герцогиня Тено, потом прочистила горло, — было орудие убийства? — Ты думаешь?.. — спросила герцогиня Кайо, и герцогиня Тено кивнула, не оглядываясь на неё. Винсент взял край разметавшихся юбок, отвернул его и продемонстрировал эфес спрятанного под ними клинка. То была старая, украшенная рубинами, но всё ещё острая мизерикордия. Тонкое узкое трёхгранное лезвие — идеальное оружие для тихого и быстрого убийства. — Она могла сама это сделать? — голос герцогини Тено дрожал; она смотрела на побелевшее лицо Серенити, будто бы не в силах отвести взгляд. — Возможно, — ответил Винсент. — Точнее скажет полиция, когда прибудет. — Это вы нашли её? За спиной Винсента застучали каблуки. Он бросил взгляд через плечо. К нему подошла, по-прежнему держа руки скрещенными, герцогиня Кайо. У неё было красивое непривычное слуху имя — Мичиру, и сама она была очень красива. Вот только в синих глазах — ни слезинки, а взгляд — прям, твёрд, холоден и остёр, как сталь. — Да, герцогиня Кайо. Она лежала так, какой вы её сейчас видите. Кинжал милосердия у ног, укрытый юбкой. Раньше он висел вон там, — сказал он и указал на дальнюю стену, где красовалась коллекция холодного оружия позапрошлого века, принадлежащая почившему, не без участия Винсента, Фреду. — И, предупреждая ваш вопрос, я ничего подозрительного не видел и не слышал. — Тогда что вы здесь делали? — спросил Зарксис Брейк. Он не верил Винсенту, об этом говорили его голос и взгляд. Он улыбался, как кот, почуявший добычу; на гибель Серенити ему было плевать. Впрочем, как и Винсенту. — Я хотел показать леди Кино сад, — ответил Винсент, возвращая Зарксису Брейку и взгляд, и улыбку. — Она в лёгком платье, и я поднялся к матушке, чтобы одолжить мантилью. Она может подтвердить. — А вы, герцогиня Тено, — Зарксис Брейк поднял голову и взглянул на неё, — полагаете, что она могла бы сделать это сама? — Возможно, — помолчав, ответила она. Потом обессилено облокотилась о столбик перил и зарылась руками в волосы. Осознала, наконец, что произошло. Кажется, глаза её влажно заблестели. А глаза её спутницы по-прежнему оставались синим камнем. — Два года назад во время восстания она потеряла человека, за которого собиралась выйти замуж, — сказала Мичиру. — Она пыталась убить себя его мечом, но не смогла — меч был слишком тяжёл. — Ей было тогда тринадцать лет, верно? — сказал Брейк. — Девушки в таком возрасте быстро забывают былые привязанности. Сомневаюсь, чтобы спустя два года она могла пожелать… — Она любила его! — повысив голос, бросила Мичиру и гневно сверкнула глазами. — А вы стоите вокруг неё, словно рядом с упавшим деревом, и на лицах ваших — ни капли сострадания. «Какая слабая девочка, — подумал Винсент, вновь глядя на Серенити. — Может быть, это к лучшему». — Но, возможно, смерть — это лучшее, что могло её ждать, — эхом повторила его мысли Мичиру и обняла герцогиню Тено за плечи. В ней было нечто, удивительно знакомое Винсенту, болезненно-привычное — некий надлом. Тень этого надлома чувствовалась и в герцогине Тено, но слабая, похожая на отзвук. А глаза Мичиру таили в себе какую-то мрачную загадку. Она будто отгородилась от всех — это Винсент заметил ещё там, на балу, — даже от горя утраты. В холл вошла Ванесса, придерживая юбки своего пышного сине-белого платья; шею её охватывала бархотка. А следом за ней — Элиот со своим слугой. Элиот сверху вниз смотрел на мёртвую Серенити — свою несостоявшуюся невесту. Он с такой силой сжал кулаки, что побелели костяшки пальцев, а глаза его потемнели и обрели оттенок предгрозового неба. В молчании он несколько долгих, звенящих, словно натянутые струны, мгновений всматривался в лицо Серенити, а потом развернулся и ударил кулаком колонну с такой силой, что, как показалось Винсенту, кости его жалобно хрустнули. К Элиоту подскочил его слуга, впился в руку, уже отведённую для нового удара. — Ты ни в чём не виноват, — сказал слуга. Лео, кажется. — Я не должен был оставлять её, — ответил Элиот. Оттолкнув руки Лео, он взъерошил волосы, а потом, растерянный, сел на ступени, устроил локти на коленях и сцепил пальцы в замок. — Объяснитесь, мистер Элиот, — потребовала Мичиру. Элиот метнул в её сторону тяжёлый взгляд — так смотрят загнанные, осознающие своё бессилие звери. Винсент понимал его ярость, как никто другой. Только собственная ярость давно перегорела, истлела и обратилась пеплом. Винсент бессилен перед временем, а Элиот — бессилен перед смертью. — Она была сама не своя, — проговорил Элиот. — Я… не понял, что произошло. Предложил позвать её фрейлин, а она накричала на меня, я разозлился и ушёл. — Ты не мог знать, — сказал Лео. Он стоял у подножья лестницы, заложив руки за спину, и, вроде бы, смотрел на Серенити — не понять из-за волос, скрывающих половину его лица. Странного мальчишку себе в слуги выбрал Элиот, но умного и, пожалуй, мудрого не по годам. — Твой слуга прав, — сказал Винсент. — Никто не станет тебя винить. В ответ Элиот наградил его таким взглядом, что Винсент предпочёл замолчать. До чего же милые родственники ему достались, словами не описать. И всё же… всё же, Элиот, после Гилберта, был самым близким из них — если только те смешанные чувства, что Винсент к нему питал, можно назвать близостью. Он любил Элиота, любил его неуёмную, бурлящую энергию, любил его категоричность, его понятия о жизни и чести, ещё такие наивные в силу молодости, но твёрдые — их Элиот пронесёт через жизнь, видоизменяя их под влиянием опыта и приобретённой мудрости, но не отступаясь от них. А ещё Элиот заставлял хмурого зажатого Гилберта искренне улыбаться. — Мы сами поговорим с маркизами, — сказала Мичиру. — Вероятно, их реакция окажется крайне… бурной и болезненной. — Нужно сказать им прямо сейчас, — проговорила Харука. Она бросила мимолётный взгляд на замершую поодаль Ванессу — взгляд странный, многозначительный, но Винсенту совершенно непонятный, — и ушла вместе с Мичиру. А следом за ними от своего общества Винсента избавил и Зарксис Брейк — должно быть, не желал оказаться поблизости, когда четыре девицы начнут лить слёзы, биться в иступленных истериках, проклинать Найтреев и клясться в вечной ненависти к убийцам, Найтреям, риверрийцам, всему роду людскому. Ничего другого Винсент не ждал от слабых юных созданий. Они так легко ломаются… Он взглянул в сторону лестницы. Элиот выглядел убитым и подавленным, но о нём Винсент не беспокоился. Чувство вины — далеко не то, что могло бы его сломить и уничтожить. Винсент не встречал более людей с подобной силой духа. Элиот способен пережить всё. И тем более он переживёт смерть девчонки, которую знал меньше суток — когда чувство вины ослабит хватку, а сам он поймёт, что на самом деле ни в чём не виноват. — Вы сегодня чудо как хороши, сестра, — сказал Винсент, приблизившись к Ванессе. Та послала ему уничижительный взгляд. — Не время для твоих лицемерных комплиментов, — ответила она и вся подобралась, напряглась, как готовый к прыжку леопард. — О, напротив, дорогая Ванесса, — ответил он и лёгким движением руки накрутил на палец её длинную волнистую чёрную прядь из тех, что обрамляли лицо. — Взгляни, сколько крови. Разве это не… заводит? — Убери руки, грязное животное! — прошипела она, понизив голос. Зря старалась, Элиоту сейчас глубоко плевать на всё, он занят глубинной рефлексией в поисках спасения. Он не видел раньше мёртвых людей, которые ещё час назад дышали, и не видел крови. Его не столько грызло чувство вины, сколько душил шок. Иным аристократам — можно сказать, их большей части, — за всю жизнь не приходится увидеть мертвеца. И уж точно не в шестнадцать лет. — А как бледна принцесса Серенити, как беззащитно и безысходно она выглядит теперь, с дырой в животе, — продолжил Винсент. Он тоже понизил голос и практически шептал Ванессе на ухо. — Она умерла не сразу — печень не задета. Должно быть, мучилась минут десять, прежде чем испустить дух, обессиленная — остатков её жизни не хватило даже на агонию. Он коснулся пальцами щеки Ванессы, и она ударила его по руке, а потом порывисто развернулась и, подобрав юбки, бросилась прочь стремительным сине-белым вихрем. Винсенту нравилось дразнить Ванессу. В её глазах плескалась синь презрения, а губы кривило отвращение. Для Ванессы он был «грязным животным», человеком второго сорта, недостойным называться дворянином. Ей претили мысли о том, чтобы носить с ним одну фамилию, а он пользовался этим и развлекался, толкая Ванессу на новые ступени ненависти. Было приятно неспешно, походя ломать её, год за годом, отравляя ей жизнь. Не стоило ей с таким презрением относиться к Гилберту. Винсент ведь ничего не забывал. В звенящей зловещей тишине они ждали маркиз. Снаружи бушевала гроза — гром рвал небо на части, а вспышки молний заливали тускло освещённый вестибюль мертвенно-белым светом. В окна бешено барабанил разъярённый дождь. Вскоре послышался звонкий перестук каблуков. Первой в вестибюль, обгоняя всех и придерживая юбки, влетела леди Айно. Остановившись в трёх шагах от Серенити, она марионеткой, которой обрезали вдруг дарившие ей жизнь ниточки, осела на пол. Уткнувшись лицом в ладони, она заплакала — сначала беззвучно, только плечи вздрагивали от молчаливых рыданий, но потом плач прорезал повисшую в холле тишину. Леди Мицуно каменным изваянием застыла у порога. Она мяла в руках подол своего платья, и, будто бы в неловкости, блуждала взглядом по вестибюлю. Леди Кино привалилась спиной к дверному косяку, загородив собой часть прохода, накрыла лицо ладонью. Эта девушка даже немного импонировала Винсенту. В ней не было ничего показного. Горе было внутри неё, она плакала, не являя миру свои слёзы. Мимо леди Кино проскользнула леди Хино. В глазах — ни капли потрясения, только хлёсткая злость, подобная бушующей снаружи грозе. Разъярённой фурией леди Хино подскочила к Элиоту и наотмашь ударила его по лицу. Губы её кривила едкая ярость. — Она была обещана тебе! Почему ты ничего не сделал?! Почему не защитил её?! Лео попытался неловко перехватить её повторно занесённую руку, но леди Хино продемонстрировала удивительную силу. Оттолкнув Лео прочь, так, что тот отлетел к колонне и ударился об неё спиной, леди Хино отшатнулась в сторону, скрипнув каблуками по мраморному полу. Она переводила бешеный взгляд с ошарашенного Элиота на Винсента и обратно. Элиот рывком поднялся на ноги, схватил леди Хино за плечи, встряхнул её; она вырывалась, но он держал крепко. — Если она была убита, — сказал он, — клянусь, мы отыщем убийц. Слышите? Винсент покачал головой. На месте Элиота он не давал бы таких опрометчивых обещаний. Но, кажется, слова подействовали на леди Хино — она успокоилась вдруг, ослепительная ненависть в её глазах погасла. Она подняла голову, взглянула Элиоту в глаза, и Винсент был готов поклясться, что сейчас она разразится бурными рыданиями на плече у своего утешителя. Откуда-то из складок юбки мисс Хино извлекла белый лист тонкой бумаги, украшенной витиеватыми письменами — иероглифами. — Я проклинаю четыре герцогских дома, — проговорила она ровным, спокойным голосом, не сводя взгляда с Элиота. — Герцогов и их детей. Герцоги будут страдать, а дети их не доживут до зимы; умирать они будут страшной смертью и в одиночестве. Сгорите дотла. Она сжала в руке лист бумаги. Он вспыхнул, и на ладони леди Хино расцвели языки пламени; Элиот отшатнулся от яркого огня, загоревшегося в опасной близости от лица. В считанные секунды лист бумаги истлел и на обугленной ткани белой перчатки остался только чёрный с серыми хлопьями пепел. Леди Айно, подняв голову, смотрела на происходящее с немым ужасом. Лицо её было мокрым от слёз, а бледные, искривлённые плачем, губы дрожали. — Нет, Рей, — выдохнула она. — Забери свои слова. Забери свои слова немедленно! Ты не можешь!.. Леди Хино даже не взглянула в её сторону. Круто развернувшись, взметнув полы юбок, она пошла прочь. — Принцесса не желала бы этого, — сказала леди Кино, когда леди Хино проходила мимо неё. Невидящим взором она смотрела прямо перед собой; задержать леди Хино она не пыталась, и та беспрепятственно ушла. — Мне жаль, — сказала леди Мицуно и тоже покинула вестибюль. Следом за ней, бросив долгий печальный взгляд на Винсента, ушла и леди Кино. Проклятье, брошенное сгоряча, его не пугало, пусть маркизам оно и казалось страшнее смерти их принцессы. Это их следовало жалеть — бедных дочерей варваров, погрязших в невежестве и суевериях. Винсент не верил в волшебство, которым якобы были окутаны острова Серебряного Тысячелетия; не верил он и в проклятия. А вот в разлагающиеся и наполняющие пространство зловонием трупы, равно как и в неэстетичность крови для подавляющего большинства дворян, он верил. Собираясь уйти в поисках прислуги, он оглянулся на Лео. Тот сел рядом с Элиотом, но голова его была поднята, и Винсенту почудилось, будто он ощущает на себе пристальный взгляд из-под чёлки. Неожиданно для себя он кивнул Лео и увидел ответный, едва уловимый, кивок. Что ж, по крайней мере, об Элиоте есть, кому позаботиться. А Винсент позаботится обо всём остальном. Уже на следующий день новость о гибели принцессы попала в газеты. Первые полосы пестрели громкими заголовками о самоубийстве в доме Найтреев. Направить расследование в нужное русло не составило труда, полиция, бегло осмотрев тело, согласилась с версией о самоубийстве, а газетчиков вполне устроила версия о любви между принцессой и её погибшим женихом. Версия была в меру трагичной, в меру кровавой, в меру уничижительной. Фон наложившей на себя руки Серенити, принцессы варварской страны, в которой отсутствовали любые нормы морали оказался очень выгоден, и на соседних полосах красовались красочные статьи о чудесных риверрских женщинах, риверрских порядках, риверрской морали и тому подобное. Попивая свой утренний кофе и читая свежую газету, Винсент не мог сдержать улыбки. В сравнении с этим апофеозом лицемерия он мог претендовать на истинную святость и чистоту помыслов. К обеду прибыл Гилберт, но его расспросы ни к чему не привели. Винсент хотел бы порадовать брата, но ещё больше он хотел поскорее замять эту историю, благо озабоченный своей репутацией герцог Найтрей ему всячески способствовал. А к вечеру Винсент навестил другого своего брата. Элиот был необычайно мрачен, но в нём не ощущалось прежней гнетущей тяжести, а плечи его не никли под гнётом чувства вины. — Ты быстро пришёл в себя, — сказал Винсент. Не спросив разрешения, он сел на край постели Элиота. Сам Элиот сидел за столом, откинувшись на спинку стула, и, нахмурившись, что-то читал. В комнате они были одни. — Лео прав, — отозвался Элиот и перевернул страницу. — Я мог помешать тому, что случилось, но не сделал этого. Это не вина, это воля случая. И меня это бесит! — он захлопнул книгу и бросил её на стол, а потом скрестил руки на груди и уставился в окно. — Но, в конечном итоге, я не несу ответственность за все случайности в жизни. — Это твой слуга тебе сказал? Элиот метнул в его сторону быстрый недовольный взгляд. — Лео. Его зовут Лео. И — нет, этого он мне не говорил. Представь себе, я и сам думать умею, — фыркнув, как рассерженный кот, он перевёл взгляд обратно к окну. — Но уверен, он тоже думал об этом. — Что ж, я рад, — ответил Винсент. — Если тебе это интересно, то герцогини и маркизы забрали тело принцессы Серенити и отбыли сегодня же обратно в Серебряное Тысячелетие на пароходе. — Он помолчал немного, а потом спросил: — Ты хотел на ней жениться? — Нет, — сказал Элиот. — Она была хорошей девушкой, но наш брак был бы несусветной глупостью. — Затеи отца нередко отличаются глупостью и недальновидностью, — усмехнулся Винсент. Элиот кивнул. «Хорошо, что она умерла», — подумал Винсент. Элиот заслуживал большего, чем несчастливый брак на чужбине либо, в противовес ему, столь же несчастливое существование, омрачённое родительским презрением. Бернард Найтрей ничего не забывал и не прощал. Не стоило питать надежды на пылкие отцовские чувства и на родительское всепрощение. Вся эта семья, за исключением Элиота, прогнила, но он порой утешался тем, что хотя бы любовь друг к другу на уровне низших инстинктивных привязанностей в них ещё осталась. Вот только иной раз Винсенту казалось, что в них не осталось и этого, в первую очередь — в герцоге Найтрее. Ну и кто тут настоящее чудовище? — Где твой слуга? — спросил он. — Лео попросил несколько выходных и уехал в приют, повидать детей, — ответил Элиот. В его голосе не было уверенности, однако Винсент не стал его ни о чём спрашивать. Он утомился, ведь пришлось ездить в редакцию, потом в полицию, потом в гавань — договориться о пароходе для маркиз и герцогинь. Герцог Найтрей с радостью свалил все обязанности на проявившего инициативу Винсента, и теперь он валился с ног от усталости. Уже в гавани он узнал, что принцессы плыли одни, в компании лишь нескольких горничных, но сил удивляться их безрассудству уже не хватило. Он поднялся с кровати. Взгляд скользнул по брошенной на стол книге, зацепился за странное, несвойственное современной литературе, название: «Легенда о боли». Взяв книгу, он пролистал страницы. — Это книга Лео, — сказал Элиот. — Странная книга. — Не возражаешь, если я её одолжу? — Бери. Элиот встал, чтобы взять с полки другую книгу, а Винсент ушёл к себе в комнату. Там он устроился на кровати рядом со спящей Эхо, и принялся за чтение. Книга оказалась действительно странной. Она повествовала о проклятом рыцаре, который причинял боль всем тем, кто его окружал. Он не мог умереть — проклятье наделило его даром бессмертия, — и он не мог страдать вместе с близкими ему людьми — взамен бессмертия проклятье отобрало у него способность чувствовать боль. Всё, что ему с тех пор было доступно — это бессилие перед злым роком и ненависть к себе и к провидению, покуда однажды ненависть не стала столь сильна, что обратилась злым чёрным огнём, испепелившим и бессмертного рыцаря, и всех тех, кто был ему дорог. Несколько дней Винсент провёл в постели, не в силах отвлечься от затянувшей его в глубину сюрреалистичных фантазий о боли и отчаянии книги. А потом, по окончании чтения, он стал её перечитывать — столь сильно было чувство недосказанности и двойного, а то и тройного дна в тексте, будто легенда была чем-то большим, нежели злой и жестокой сказкой. Но чтение пришлось прервать. Вместе с обедом Эхо принесла Винсенту письмо, украшенное печатью дома Безариусов. Не глядя, Винсент сломал печать и достал из конверта сложенные листы бумаги, испещрённые мелким красивым почерком. Листы пахли сладковатой ванилью — мисс Ада душила их, отчего-то находя отвратительный приторный запах крайне романтичным. Почерк, однако, был Винсенту незнаком. В письме сообщалось, что мисс Ада больна, а потому их еженедельное свидание придётся перенести на поздний срок. Винсент нахмурился, перечитывая письмо. На балу накануне мисс Ада была полна сил, танцевала с кавалерами до упаду и не подавала никаких признаков болезни. А к вечеру он узнал, что умер Клод.