Звёзды смотрят вниз

Брейк стоял на палубе парохода «Эрнестина» и смотрел, как на застланном туманом горизонте вырисовываются очертания мерцающих башен Серебряного Тысячелетия. В солнечную погоду блеск моря и сияние Хрустального города, должно быть, ослепительны. Но пассажирам «Эрнестины» не повезло — затянутое тучами небо мрачно расстилалось над островом, и солнце не торопилось явить свой лик и залить город светом. Постепенно из тумана стали выступать изъеденные солью скалы, а на них — причудливые белокаменные строения с великим множеством колонн. А дальше, за скалами, — стрелы башен, царапающих шпилями серое небо. Когда «Эрнестина» вошла в порт, над водой пронеслась тоскливая мелодия. Кто-то играл на скрипке — тянул одну ноту невыносимо долго и невыразимо печально, а потом порывисто скользил смычком по струнам, высекая из них рваную болезненную музыку с тем, чтобы вновь затянуть одну надрывную ноту. Встать на якорь пришлось поодаль от пристани — капитан сказал, что дно слишком мелкое, не для современных пароходов. Матросы спустили на воду шлюпки. Брейк плыл с Озом, Гилбертом и странной девочкой по имени Эхо, а двое матросов гребли. Во второй шлюпке расположилось семейство Найтреев: Найтрей-младший со слугой, крыса-выкормыш и Железная дама с кислым выражением на лице — тоже в сопровождении слуги. На причале стояла герцогиня Кайо. Она была облачена в простое, оголяющее плечи и руки платье цвета морской волны из лёгкой струящейся ткани. Ветер трепал распущенные волосы и подол многослойных юбок. Герцогиня Кайо играла на скрипке — глаза закрыты, подбородок прижат к инструменту, смычок скользит по струнам. Шлюпки причалили. Брейк первым выпрыгнул на мостки причала, вежливо подал руку Эхо, но та лишь с непониманием уставилась на него, будто впервые видела. Помедлив, Брейк опустил руку и, покачивая тростью, подошёл к герцогине Кайо. Музыка смолкла. — Вы ждали нас, — спросил он, — или привычка играть, глядя на море, входит в ваш утренний моцион, герцогиня Кайо? Она улыбнулась и переложила смычок в ту же руку, которой держала за гриф скрипку. — Обращайтесь ко мне по имени, — ответила она. — И ко всем остальным. Мы не любим условностей. Но вы правы, — приветливая улыбка на её губах обрела оттенок игривости, — мы ждали вас. Прошу. Поведя рукой, указывая на петляющую между скалами и строениями дорогу, она первой пошла вперёд, обдуваемая ветром, и юбки реяли за её спиной. Под её сандалиями заскрипел гравий. Брейк дождался, пока все выберутся из шлюпок. Гилберт, придерживая одной рукой шляпу, помог вылезти Озу, потом без лишних церемоний взял Эхо подмышки и поставил её на причал. Сам он покидал шлюпку последним. Хорошо, что непоседливая мисс Алиса осталась в Риверре — развлекать мисс Шерон. Здесь они не обрались бы с ней проблем, а в Риверре она могла оказаться полезной. Леди Шерон, по крайней мере, не умрёт от тоски раньше, чем болезнь вобьёт последний гвоздь в её гроб. Из второй шлюпки первым выбрался Элиот. Он подал руку мисс Ванессе, потом помог Лео, а когда следом за ними на причал ступил найтреевский крысёныш, Брейк зашагал следом за ушедшей вперёд Мичиру. Вскоре они вышли на дорогу, уходящую к башням. Их ждали две открытые кареты, а поодаль беспокойно переминалась с ноги на ногу белая лошадь. Её всадником оказалась Харука Тено, одетая в простые холщовые штаны, заправленные в высокие сапоги, и белую хлопковую сорочку. У пояса висела шпага. Завидев их приближение, Харука спрыгнула с лошади. Она смотрела на мисс Ванессу, ей же подала руку. Было в них нечто схожее, и в то же время они разительно отличались. Лицо мисс Ванессы было пасмурным и неприветливым, и сама она была напряженной и нервной, а от Харуки исходила спокойная уверенность. Когда Ванесса протягивала ей в ответ руку, на пальце у неё тускло блеснуло кольцо с синим камнем. Потом Харука вновь села в седло, а они заняли кареты и двинулись вперёд по дороге. Мичиру села вместе с Брейком, Озом и Гилбером. И, судя по сияющему выражению лица одухотворённого Оза, выбор её был роковым. Въедливый Оз замучает леди до смерти своим неуёмным любопытством, и вместо снятия одного проклятия они в итоге получат на свои головы второе. — А правда, что дворец и башни вашей столицы из хрусталя? — спросил Оз с простодушной прямотой, с какой разговаривают деревенские мальчишки. В нём не было присущей многим знатным людям чопорности, и это импонировало. И всё же Брейк привык, что поведение членов семьи Рейнсворт идеально соответствует этикету в любой ситуации. За исключением прилюдных избиений покорного слуги подручными средствами. — Правда, — со смехом, подобным журчащему ручейку, ответила Мичиру. — Дворец и снаружи, и изнутри облицован хрустальными плитами, а стены верхних этажей некоторых башен полностью сложены из хрусталя. — Но как вы это строили? — спросил Гилберт. Он сидел, скрестив руки на груди и низко надвинув на глаза шляпу. По крайней мере, ему хватало такта не курить в присутствии леди. — И зачем? — Ради красоты, конечно, — вновь рассмеялась Мичиру. — Позвольте мне не открывать секреты нашего зодчества. Просто наслаждайтесь красотой. Они проезжали мимо заросших густой травой пустошей. Осень не тронула острова, будто обойдя их стороной, и вдоль дороги волновалось море вереска и полевых цветов. А ведь Риверра и Серебряное Тысячелетие находятся на одной широте. Тут и море со всех сторон, климат должен быть холоднее. — Откуда вы узнали, что мы прибудем? — спросил Оз. Вот неугомонный мальчишка. — Мне сказало оно. Мичиру извлекла из складок платья зеркало в золотой оправе и протянула его Озу. Он взял зеркало за ручку, повертел, осмотрел со всех сторон и со вздохом вернул владелице. — Обычное зеркало. — А вы ожидали блеска молний? — спросила Мичиру, неприкрыто веселясь. — Волшебство только тогда остаётся волшебством, когда оно тайное. — Что же ваше зеркало не предсказало вам смерть вашей принцессы? — бросил Гилберт. Мичиру повернулась к нему, всё такая же расслабленно-весёлая, но в глазах вспыхнул недобрый огонёк, а плечи напряглись. — Мы знали, что век принцессы Серенити будет короток, — ответила она, вперив потяжелевший взгляд в Гилберта. К его чести, он понял, что сказал глупость, и опустил глаза, не выдержав прямой взгляд Мичиру. — Вы знали это, и допустили, чтобы принцесса отправилась в чужую страну, где и умерла, — настойчиво продолжил Гилберт. Брейк незаметно ткнул его концом трости в голень, но безуспешно. — И из-за этого ваша ведьма прокляла герцогские дома. Мой старший брат умер, мой второй брат тоже умирает. Сестра Оза не спит уже неделю, и врачи говорят, что она долго не протянет. А госпожа Брейка тает, как снег. У меня есть ещё одна сестра, едет в карете следом за нами. А с ней — младший брат, которого я люблю. Они следующие. Выплеснув поток негодований, Гилберт замолк и отвернулся. Мичиру молча смотрела на него; глаза её потемнели, а уголки губ опустились вниз. Но она быстро взяла себя в руки, и когда она заговорила, её голос звучал ровно и спокойно. — Я сожалею о произошедшем. Я не стану оправдываться, королева Серенити сама вам всё объяснит. Но прошу вас не судить строго Рей. Она любила принцессу Серенити, как родную сестру. Она не оправилась от её смерти и вряд ли уже оправится. А что до ваших слов о ведьмовстве… — она улыбнулась. — В таком случае, все мы ведьмы. Часть пути мимо пашен они проделали в тишине. Мичиру будто бы не злилась, но Оз не решался с ней заговаривать, а Гилберт угрюмо молчал. Брейка же не интересовали дворцы (наверняка обставленные с помпезной роскошью и безвкусием) и сказки о волшебстве. Он ждал аудиенции у её величества. К красотам Хрустального города Брейк остался равнодушен. Оз же засиял восторженной улыбкой и высунулся из кареты, отчего та опасно закачалась. Он размахивал руками, кричал что-то, обращаясь к пассажирам следующей за ними кареты, пока Найтрей-младший не наорал на него. Пристыженный Оз ненадолго угомонился, но молчать не собирался и болтал без умолку, ни к кому конкретному не обращаясь. — Сколько фонтанов! — воскликнул Оз, когда кареты въехали в королевский двор. Даже Брейк позабыл о скепсисе, очарованный представшим перед ним великолепием. Вдоль широкой, вымощенной серебристым камнем дороги высились белые колонны, с чьих чашеобразных вершин низвергались пенящиеся потоки воды. Перед дворцом красовался большой фонтан, по форме напоминающий раскрытый бутон цветка, и его струи били до небес. — Что?.. — Гилберт встрепенулся, впился руками в борт кареты, высунулся из неё. — Врата Бездны? Здесь?.. От главной дороги ответвлялась узкая, мощённая искристым камнем, тропинка. Тропинка эта упиралась в высокие стрельчатые врата, украшенные — Брейк прищурил глаз, чтобы лучше разглядеть, — высеченными стилизованными изображениями звёзд, луны и солнца. По обе стороны от врат стояли фонтаны-каскады — вода била из крохотной чаши-цветка, падала во вторую чашу, потом в третью, и так до седьмой, самой широкой. — Врата в Бездну стоят в Золотом Тысячелетии, — сказала Мичиру. — Мы не имеем дел с этим миром. — А эти врата стоят здесь просто так, для красоты? — с улыбкой спросил Брейк. Мичиру посмотрела на него и тоже улыбнулась. — Мир не так прост, чтобы можно было делить его на реальность и Бездну, — ответила она. — Это — врата в Иллюзион, царство сновидений. — Это волшебство! — Оз, потеснив Гилберта, тоже перегнулся через борт кареты и смотрел на постепенно удаляющиеся врата. — Наверное, волшебство, — сказала Мичиру. — Или просто часть мироздания — как вам будет угодно. Они остановились у дворца. Выпрыгнув из кареты, Брейк поднял голову и окинул долгим взглядом высокие башни, потом огляделся. Везде белый мрамор, серебро и хрусталь. Во дворец вела полукруглая арка, за которой открывался вестибюль, залитый мягким тёплым светом. При виде Харуки охрана, облачённая в подпоясанные одеяния из задрапированной ткани и сандалии, вытянулась и отсалютовала. — Вас разместят в восточной башне, — сказала Харука. — Покои на двух этажах — ваши. Располагайтесь, Мичиру проводит вас. Я доложу её величеству о вашем прибытии. Придерживая шпагу у бедра, Харука пошла вверх по широкой лестнице, увитой растениями с нежными, похожими на звёзды, белыми цветами. Изнутри дворец оказался настоящим лабиринтом из хорошо освещённых и утопленных в темноте коридоров, аркообразных проходов, мостков между башнями. Дворец мог бы походить на склеп из-за обилия мрамора и хрусталя, но цветы и густая, будто живущая сама по себе зелень придавали холодной белизне и прозрачности ощущение уюта и некоторого комфорта. Крытый мост, по которому Мичиру провела их из одной башни в другую, украшали алые розы, а вдоль перил лестницы, по которой они спустились к своим покоям, змеились тёмно-зелёные, цветущие пурпуром вьюны. — Это гостевая башня, — сказала Мичиру. — Внизу есть гостиная, выше — комнаты. Я отправлю к вам слуг. Располагайтесь. Комнаты были просторными, но в Серебряном Тысячелетии, похоже, ценили минимализм. Мебели оказалось мало, зато в обилии имелись цветы, роспись на стенах и окна высотой от пола до потолка. Оставшись один, Брейк прошёлся по комнате, осмотрелся, выглянул в окно. Потом достал из кармана письмо, переданное слугой незадолго до отплытия. Брейк перечитывал его много раз; чернила затёрлись, бумага в местах сгибов прохудилась. В письме мисс Шерон просила не волноваться о ней и позаботиться об Озе и Гилберте, которые едва ли в состоянии позаботиться о себе сами. Простое короткое письмо, полное искреннего волнения за судьбу других. Вот только Брейк знал, каких трудов леди Шерон стоило написать эти строки. Она быстро слабела и едва могла держать в руках перо. Ночами она металась в горячечном бреду, а днём заходилась кашлем. Дверь открылась, и в комнату заглянул Оз. — Можно? — спросил он и, не дожидаясь разрешения, вошёл, покружил по комнате, всё трогая и разглядывая, а затем плюхнулся на широкую постель под белым балдахином. — Это от Шерон? — он кивнул на письмо. — Нет, от герцога Бармы, — ответил Брейк, убирая листы бумаги в конверт. — Он обожает писать мне письма. — Мог бы просто сказать «да», — шутливо надулся Оз, но тут же помрачнел. — Как она? — Не лучше мисс Ады, полагаю. — Брейк повернулся к окну, дотронулся кончиками пальцев до стекла. Какое тонкое… так не похоже на толстые грубые стёкла риверрийских заводов. — Мичиру сказала, они пользуются голубиной почтой. Можно написать письма. За пару дней голуби вернутся — время штормов прошло, в море спокойно. — А когда нас будут кормить, мисс Мичиру не сказала? — откликнулся Брейк. — Я умираю с голоду. Хочу попробовать местные десерты. Оз был понятливым человеком. Он не стал настаивать, только улыбнулся широкой, наигранной улыбкой. Глаза его оставались печальны. — Когда придут слуги, я спрошу, — пообещал он. — Можно взглянуть на письмо Шерон? — Ещё чего. Обиженно насупившись, Оз посидел ещё немного, беззаботно болтая ногами и делясь впечатлениями о Хрустальном городе. Брейк начал понемногу уставать от его болтовни — он был бы не прочь остаться один, — но на выручку ему пришёл слуга Элиота. Вежливо постучавшись, он сообщил: — Герцогиня Тено вернулась, просит вас спуститься в гостиную. — Нам устроят аудиенцию у королевы? Вот так сразу? — спросил Оз, озадаченно глядя на закрывшуюся за Лео дверь. — Не будь столь оптимистично настроен, — ответил Брейк, пряча письмо в карман сюртука. — Королева больна. Возможно, мы вообще не получим аудиенции. — Но почему бы нам не поговорить с той девушкой, которая… — он запнулся. — Прокляла герцогские дома? — услужливо подсказал Брейк. — Она не очень доброжелательна, как ты мог бы заметить. Кроме того, будет некрасиво искать встречи с фрейлиной в обход правящей королевы, не испросив у неё аудиенции. Если мы заручимся её поддержкой, она заставит нашу дорогую ведьмочку снять проклятие. А вот чужаков ведьмочка слушать точно не станет. Вдвоём они спустились в гостиную, где Брейк, к неудовольствию своему, отметил присутствие и мисс Ванессы, и найтреевского крысёныша. В одном из кресел сидела мисс Кино — имени её Брейк не запомнил. Харука, скрестив руки на груди, стояла у окна и напряжённо всматривалась в хмурое небо. — Ветер переменился, — тихо проговорила она себе под нос. — Скоро будет солнечно. — Судя по выражению вашего лица, нас не ждут хорошие вести? — спросил крысёныш. Он расселся на некоем подобии софы из резного белого дерева, подпёр голову рукой и скучающе зевал. Боги, если они есть, немилосердны. И всё равно Брейк не оставлял надежд на какое-нибудь недоразумение: например, приёмыш-Найтрей уснёт во время спуска по лестнице и сломает себе шею. — Королева Серенити согласна принять вас, — ответила Харука, оборачиваясь. — Всех вас. Но от себя я выскажу просьбу: пусть идёт кто-то один. Её величество очень слаба. — Никого не волнует её слабость, — бросила мисс Ванесса. — Вы беспокоитесь о своих родных, а я вынуждена заботиться о своей королеве. Волнения и переживания для неё недопустимы. Она потеряла дочь. А вы так и не нашли убийцу. — Вы ведь сами предположили, что принцесса Серенити свела счёты с жизнью, — сказал крысёныш. — Нам некого искать. — Это было предположение. И оно не доказано. — Как и обратное. Харука перевела взгляд на мисс Ванессу. Это был долгий взгляд, который мисс Ванесса не выдержала. Гневно сверкнув глазами, она отвернулась, а затем встала и, не говоря ни слова, покинула гостиную, громко стуча каблуками по выложенному разноцветной мозаикой полу. — Я пойду к королеве. Младший Найтрей сидел в кресле. На коленях у него лежала раскрытая книга; вместо букв — местные витиеватые письмена. Внутри были искусно выполненные тушью иллюстрации — Брейк видел промелькнувшую цаплю, дракона, белокрылого коня. Он украдкой огляделся, но не приметил в гостиной ничего похожего на книжные стеллажи. Откуда младший Найтрей вытащил эту книгу? — При всём моём уважении, господин Элиот, — проговорил Брейк тоном, не имеющим никакого отношения к уважительному, — я не готов доверить вам разговор с королевой. Младший Найтрей нахмурился. — Это ещё почему? — Вы вспыльчивы, неуравновешенны, экспрессивны, — стал загибать пальцы Брейк, — грубы, порой очень фамильярны, никого не слушаете, не умеете договариваться с людьми. Мне продолжать? — Да как ты смеешь! — младший Найтрей захлопнул книгу и рывком поднялся из кресла. — Что и требовалось доказать… В мгновение ока младший Найрей оказался рядом. Руки его впились в отвороты сюртука Брейка, а его самого впечатали в стену. Наивный молокосос. Он двигался не быстрее улитки, Брейк читал каждое его движение, точно раскрытую книгу. Он сделал неуловимое движение тростью, намереваясь преподать сопляку урок. Но сопляк оказался неожиданно проворен. Он перехватил одной рукой трость Брейка, второй по-прежнему сминая ткань сюртука. Открытая позиция, бей, чем хочешь. Будь у Брейка кинжал и крайне дурные намерения в комплекте, и младший Найтрей был бы уже мёртв. Но он и без того исчерпал свой лимит хамского обращения с дворянином. Придётся стерпеть. Только пусть заткнётся и не думает, что Брейк доверит ему судьбу мисс Шерон. Лео бесшумной тенью скользнул к своему господину с занесённой книгой. Брейк младшего Найтрея предупреждать не стал, и книга обрушилась тому на затылок. — Какого чёрта ты творишь?! — Найтрей рывком развернулся, выпуская из рук и отворот сюртука, и трость. — Какого чёрта ты творишь, — спокойно ответил Лео. — Ведёшься на чужие провокации и кидаешься, точно бык на красную тряпку. Здесь не только ты беспокоишься о близких людях. Младший Найтрей замер, будто громом поражённый. Неужели озаботился мыслительным процессом? Он, в общем-то, нравился Брейку. Он был молод, горяч, безрассуден, попусту растрачивал энергию, но, что бы там Брейк ни говорил, для своих лет он отменно фехтовал. Но сейчас Брейк не был настроен на игры с детьми. Ведь в эту самую минуту леди Шерон могли уже хоронить. — Прошу простить мне мою вспыльчивость, — сказал вдруг младший Найтрей. Обернувшись, он посмотрел Брейку в глаза, и взгляд его был твёрд и ясен. Что не так с этим мальчишкой? Он был как огонёк. Брейк неосторожно раздул это пламя и чуть не обжёгся, но оно вдруг успокоилось и горело теперь ярко и ровно. Брейк взглянул через плечо младшего Найтрея. Лео стоял, заложив руки за спину, и безмятежно улыбался, будто и не было его заслуги. Впервые Брейку пришло в голову присмотреться к лицу этого Лео. Сам он скрывал волосами пустую глазницу — не самое эстетичное зрелище для обывателей. Но что прятал под густой завесой волос и под защитой толстых линз Лео? У окна вздохнула Харука. — Я готова пустить вас обоих к королеве. Но не больше! Идёмте. Лео отступил, освобождая дорогу. Втроём они вышли из гостиной и попали во власть хрустальных коридоров-лабиринтов. С раздражением Брейк понял, что, заблудившись, не сможет отыскать дорогу в гостевую башню. После коридоров их ждал долгий спуск вниз и, наконец, Харука распахнула перед ними двери тронного зала. Войдя внутрь, Брейк будто бы очутился в святилище. По правую и левую руку было множество арочных витражных окон. Пол был зеркальным. Высокий потолок терялся в клубящемся сером мареве. У дальней стены высился трон, подобный глыбе цельного хрусталя с выдолбленным в минерале сиденьем. Его высокую спинку венчал серебряный полумесяц, будто бы вплавленный своим нижним краем в хрусталь. Королева уже ждала их, сидя на троне. Почившая принцесса Серенити оказалась очень похожа на неё: те же жемчужно-белые волосы, та же округлость лица, та же светлая, будто сияющая кожа. Только глаза у королевы Серенити были словно из расплавленного серебра, и в них плескалась не юношеская наивность, а мудрость прожитых лет. Похожий взгляд был у леди Шелли. Только улыбка у неё всегда была добрая, и сама она олицетворяла для Брейка светлую тихую осень. Королева Серенити же походила на воплощение снежной зимы, восседающее на ледяном троне. В глазах её таилась невыразимая печаль, а тронутые бледно-розовой краской губы будто навеки сомкнул иней. — Я сожалею о том, что произошло, — сказала она. Интонации выдавали красоту её бархатного тембра, но сам её голос звучал слабо. — Примите мои глубокие соболезнования вашим утратам. Брейк ткнул концом трости в ногу младшего Найтрея и заговорил первым, не дав тому и рта раскрыть. — Примите и наши соболезнования касательно вашей дочери, — сказал он. — Она не покончила с собой. — Возможно. Мы проводим расследование, — солгал Брейк. — Это долгий процесс, на балу было очень много людей. Потому, — он улыбнулся, — прошу нас простить, но мы прибыли с пустыми руками. Королева Серенити немного помолчала, задумчиво постукивая длинным белым ногтем по хрустальному подлокотнику. — Я знаю, что произошло. Ваш брат, — она перевела взгляд на младшего Найтрея, — умер. Что с ним произошло? — Несколько дней он очень плохо себя чувствовал, — ответил младший Найтрей, сверля королеву Серенити до неприличия пристальным, полным праведного гнева взглядом. Вот только не королева виновата во всех их бедах. — А потом потерял сознание и упал с моста. Он утонул. — Ужасная смерть… — Вы думаете, никакого проклятия не существует? — напористо спросил младший Найтрей. — Что это совпадение? — Это вы сказали, не я. Но я не думаю, что это совпадение. Рей обладает могучей силой. Она подчиняет себе огонь, а огонь может уничтожать. Сколько ещё человек пострадали? — Моя госпожа, внучка герцогини Рейнсворт, — ответил Брейк, — второй сын герцога Найтрея и племянница герцога Безариуса. Но старший сын Безариусов пока что жив, здоров и не собирается умирать. Проклятье убивает в порядке старшинства, верно? — А вы уверены, что старший сын Безариусов действительно сын Безариусов? — мягко спросила королева Серенити. Подобная мысль не раз приходила Брейку в голову. Чем иначе объяснить патологическую ненависть Зая Безариуса к своей плоти и крови? Насколько знал Брейк, в детстве Оз ничем не провинился, однако он всегда был окружён стеной презрения. Уж не плодом ли адюльтера он был? Вот только кто объяснит в таком случае потрясающее фамильное сходство с ветвью Безариусов — золотые волосы, зелёные глаза, схожие черты лица… И Оз не мог быть сыном Оскара Безариуса, в противном случае, проклятье уже подкосило бы его. Но происхождение Оза хоть и было почвой благодатной для рассуждений, но волновало Брейка куда меньше судьбы леди Шерон. — Мичиру Кайо обмолвилась о том, что вы знали о судьбе принцессы Серенити заранее, — проговорил Брейк, внимательно наблюдая за реакцией королевы. Уголки её губ дрогнули, по лицу пробежала тень. — Верно. Спустя несколько месяцев после её рождения мы обе были прокляты. — Но почему вы не сняли проклятье? — спросил Элиот. Королева опустила глаза, коснулась золотой броши в форме полумесяца, украшавшей лиф её открытого белого платья. Повисло молчание. — В мире, — сказала она, — нет ничего сильнее ненависти. Проклятья, порождённые ею, невозможно снять. Мне очень жаль. Впервые за много-много лет со времён трагедии Синклеров тщательно похороненное в золе семя страха проросло и распустилось тёмным цветком отчаяния.