Звёзды смотрят вниз

— Сюда, пожалуйста, — сказала Макото и первой нырнула под увитую зеленью арку. Что за странное имя — Макото. Некрасивое, неблагозвучное. Винсент перекатывал его на языке. Ему нравились некоторые имена этой страны, например, Мичиру. Макото же звучало пусто, безвкусно. Как будто в рот положили кусочек воска вместо обещанной конфеты и заставили прожевать — медленно, с тщанием. Он отвёл в сторону полог из свисающих с арки вьюнов и прошёл следом за Макото. Они вышли в сад, и всё здесь сияло холодной красотой. Среди зарослей мшисто-серой и сизой травы росли изящные ветвистые деревья, похожие на вишни: только стволы у них смолянисто-чёрные, цветки — ослепительно-белые, а листья и вовсе отсутствовали. Были здесь и белоствольные ясени, усыпанные тёмно-зелёной листвой, и полностью белые, словно вылепленные из снега, деревья — белые стволы, белые цветки, белая листва. Вдоль усыпанных гравием дорожек росли бледно-голубые и синие цветы. Дорожки сходились к пышноструйному хрустальному фонтану, подобному огромной ледяной лилии. Макото подошла к раскидистой глицинии, взяла усыпанную фиолетовыми цветками ветку и с нежностью погладила соцветия кончиками пальцев. — Я одна слежу за этим садом, — сказала она. — Вам нравится? — Сад очарователен, — солгал он. Как будто ему было дело до деревьев и цветов. Винсент чувствовал себя словно в заснеженной пещере и, если уж на то пошло, куда милее ему были родные вересковые пустоши или тенистые дубравы. — Как и вы. Макото потупила взор, застенчиво улыбнулась и отвернулась к глицинии. Винсент не спешил, обрабатывал её методично и осторожно. Макото — словно пугливая лань. Одно неверное движение, и дичь ускользнёт. Разговоры с королевой ни к чему не приведут — приказ не вынудит Рей Хино сменить гнев на милость. А вот слёзные мольбы подруги — возможно. — Растения по всему дворцу — тоже ваши? — спросил он без особого интереса. Макото, впрочем, его незаинтересованность не заметила. Как и всякий человек, чем-то страстно увлечённый, она всецело была поглощена мыслями о своих детищах. — Да, — ответила она и кивнула. — Это — мой дар, управляться с растительным миром. — Она запрокинула голову, подставляя лицо ветру. На востоке всё ещё чернели тучи, но на западе небо расчистилось. Оно горело, и свет закатного пожара разливался огненным озером по всему внутреннему двору, минуя сад. Обелиском между ним и солнцем возвышался дворец, отрезая доступ к последним лучам солнца. Тем лучше. Винсент не любил солнце. — Вам странно это слышать, верно? Мы были очень удивлены, когда по прибытии в Риверру поняли, что в вас нет ни капли волшебства. Должно быть, вам очень грустно. Макото была в струящемся зелёном платье с открытой спиной и плечами; волосы собраны в высокий хвост и перехвачены розовой лентой, а в ушах — алые серьги, похожие на бутон розы. Её облик ласкал взор. — Нам очень грустно, — ответил Винсент. — Мне грустно. Всё, что у нас есть, — это паровые машины. — И Цепи. Она наклонила голову, будто в смущении или досаде, а потом обернулась. Трава, задетая подолом платья, зашуршала и заволновалась. — Откуда вы знаете о Цепях? — Я не должна вам рассказывать… — Макото с сомнением смотрела на него. У неё были большие тёмно-зелёные глаза, совершенно не похожие оттенком на глаза мисс Ады. В этих глазах — полуденная тень. — Но ведь ничего дурного не будет? — Не будет, — заверил её Винсент. — Что ж… — Макото отвела взгляд. Голос у неё был сильный, твёрдый, несопоставимый с нежностью её движений. Ещё она была очень высока и обладала крепким телосложением — не в пример жилистой худощавой Ванессе, у которой и грудь-то с трудом отыщется. Но движения её были изящными и плавными. Истинная леди, не чета риверрским кисейным барышням. — Мы многое знаем о ваших связях с Бездной, потому что у вас есть Глен. Это как титул — имя, передающееся преемнику. Золотое Тысячелетие — земля, принадлежащая ставленнику Бездны в нашей стране. Только мы зовём этого ставленника не Гленом, а Эндимионом. От него мы и знаем о Цепях. «Так значит, погибший жених принцессы Серенити был здешним Гленом?» — Винсент прошёлся по шелестящей траве и прислонился спиной к чёрному дереву, усыпанному белыми цветами. — У Гленов, Эндимионов… у них отвратительные обычаи, — проговорила Макото. — Они приносят в жертву Бездне своих красноглазых братьев и сестёр. Это ужасно. — Это плата, — ответил Винсент. — И в ней нет ничего ужасного. Ветвь глицинии выскользнула из руки Макото. — А если бы вы были человеком, предназначенным Бездне? Вы бы приняли эту участь? Винсент смотрел на это лицо с нахмуренными бровями и сжатыми в праведном негодовании губами и пытался взять себя в руки. Он должен быть хорошим актёром, должен заполучить эту девушку себе. Он рассмеялся, не сдержавшись. Если бы она только знала. — Я сказала что-то не то? — озадаченно спросила Макото. — Простите меня. — О, нет, всё в порядке. Это… нервное. Видите ли, я очень переживаю из-за брата и сестры. Проклятье… — Да, проклятье… — взгляд её преисполнился вины. — Но я не знаю, можно ли снять его. Однако… оно лишь отзвук того проклятья, что лежит на всех нас. — О чём вы? Макото ответила не сразу. Долго она лишь вслушивалась в шум ветра в кронах деревьев. Винсент изнывал от нетерпения, но её не торопил. Проклятья… кругом одни проклятья. И будь проклят тот день, когда упрямец-герцог возжелал женить Элиота на чёртовой девчонке! Если бы она не приехала вместе с этой черноволосой ведьмой, ничего бы не случилось. Плевать на мисс Шерон — Винсент с превеликой радостью отправил бы её на тот свет собственноручно, чтобы посмотреть, как Зарксисом Брейком овладеет отчаяние. Плевать на братьев — туда им и дорога. Их убил бы сам Винсент — рано или поздно. Эрнест всё равно, что труп — он не протянет и недели. Мисс Ада была полезна, и никакое проклятье не смело вырывать добычу у Винсента из рук. А Ванесса… кому какое дело до Ванессы? Она чахнет в тени братьев. Герцог будто позабыл о её существовании. Герцогиня слишком занята собственным безумием. Бедная, никому не нужная, иссушённая гордыней Ванесса. Но Элиоту Винсент не позволит умереть. — Есть одна женщина… королева-ведьма. Она прокляла и принцессу, и королеву. Королева много лет борется с одолевшей её по чужой злой воле болезнью, но после смерти принцессы Серенити она потеряла волю к жизни. — Взгляд Макото стал жёстче. — Мы всегда считали это просто страшной сказкой, придуманной королевой, чтобы пугать нас. А потом произошла эта война с Золотым Тысячелетием… столько крови, столько злобы. И когда принцесса Серенити попыталась убить себя, нас охватила такая ненависть… Я никогда и никому не желала зла. Но в тот день я впервые искренне пожелала собственными руками убить её. — Кого?.. — Ту, что наложила проклятье на королевскую семью. — Так она что, жива? — Да, заперта в башне. Как вы думаете, — Макото подняла на Винсента глаза, — она могла бы… могла бы помочь вам? Рей ничего не знает о проклятьях. Её беда — сила её эмоций. А королева знает всё. Быть может, годы заточения смягчили её сердце. Вы ведь ей никто, она не держит на вас зла, значит… — Вы покажете мне, где держат эту королеву? Макото кивнула, в её глазах цвела решимость. Как легко юные леди открывают свои сердца всем тем, кто добр с ними и внимателен. Винсент удивлялся этому раньше, удивлён был и сейчас. Только Ванесса была другой. Никогда Винсент не видел её, одурманенной влюблённостью. Никогда глаза её не наполнялись блеском, а на губах не цвела спонтанная улыбка. Ванесса будто высечена из камня, и сердце у неё такое же — каменное, поросшее шипами. Только тронь — изранишь руки. Даже жаль её немного. Твёрдая, но хрупкая. Подхватив юбки, Макото направилась к дворцу. Мир вокруг стремительно темнел, наливался мрачной синевой, удлинялись тени. На минуту, когда Макото скрылась в тёмном провале прохода, Винсенту стало не по себе. Он ощутил вдруг ирреальность этого сада, этого дворца, этого будто нарисованного неба. Он пребывал в царстве привидений — царстве белизны и серебра. Винсент содрогнулся: и в это проклятое место герцог собирался сослать Элиота? Серебряное Тысячелетие подавило бы его, сломило, похоронило. Макото окликнула его. Винсент встрепенулся, стряхивая с себя злое наваждение, и окунулся в сумрак коридора. Они проходили мимо гобеленов, украшенных стилизованными символами звёзд и полумесяца. Винсент думал, это — особенность местного современного искусства, покуда они не миновали узкий длинный зал. Винсент помедлил, заглянул внутрь, влекомый толикой любопытства. Окон в зале не было. В центре горела жаровня, а на стенах висели картины, изображавшие женщин. Стили были разными, подчас откровенно уродливыми, но на каждом полотне присутствовал символ луны. — Наше королевство очень старое, — сказала Макото, стоя у него за спиной. — В этой галерее хранятся портреты всех предыдущих королев Серебряного Тысячелетия. Винсент вошёл внутрь. От жаровни исходило тепло. Тени плясали на полотнах, наполняли их жизнью. Одна из картин изображал женщину с алыми глазами. У неё были жемчужно-белые волосы, как у принцессы Серенити, уложенные в высокую причёску, а лоб украшала фероньерка с кристаллом в форме полумесяца. — Почему везде изображён полумесяц или полная луна? Он подошёл к портрету красноглазой женщины. Она оказалась очень юна на вид, чуть старше мисс Шерон. — Мы поклоняемся луне, — ответила Макото, — а она одаряет нас волшебством. А кому вы поклоняетесь? — Паровым машинам. — Столкновение науки и мистицизма болезненно сказалось на нашей стране. Люди боятся машин больше, чем магии. — Дочь мистера Зая Безариуса была бы в восторге от пребывания здесь, — тихо проговорил Винсент. — Она очарована всем загадочным. — Она… ваша невеста? Винсент усмехнулся, но поздно спохватился. Усмешка вышла злой и надменной. — О, нет. Ревнуете? — Ничуть. Макото отвернулась и упорхнула в коридор, оставив после себя витающий в воздухе аромат обиды и ревности. Винсенту нравились эти чувства, когда они овладевали женщинами. Те становились такими беспомощными, трепыхались в сетях своей ревности, задыхались от обид и недомолвок. Причудливая агония женского естества. Когда они поднялись в башню и ступили на открытый мост, по округе пронёсся густой гулкий звук рога. Макото остановилась, положив ладони на перила моста. — Слышите? — сказала она. — Мичиру и Харука отправились в дозор. — Дозор? Но разве у вас нет солдат? — Солдаты берегут нас от людей. А мы бережём людей от того, что похуже. Винсенту не терпелось продолжить путь и поговорить с королевой-ведьмой, но Макото не торопилась. Словно зачарованная, она смотрела в иссиня-чёрное полотно неба, раскинувшееся над ними. Уже зажглись первые звёзды и теперь загадочно перемигивались. — Мне редко удаётся любоваться ночным небом, — проговорила Макото. — После войны пришлось участить дозоры. Слишком много вылезает… страшного. Некогда смотреть наверх. Знаете, мы верим, что люди рождаются из звёзд и после смерти сами становятся звёздами. До чего романтичная наивная душа. — Люди рождаются из крови и боли, — ответил Винсент, — а потом становятся гнилью, которую пожирают черви. Не романтизируйте смерть, леди, в ней нет ничего красивого. Если бы только можно было сбросить Макото с этого моста, чтобы в полёте, глядя на стремительно приближающуюся землю, она поняла: её ждёт вовсе не свет звёзд, а переломанные кости и боль. — Не говорите так, будто я глупая девочка, — ответила Макото. Пальцы её сжали перила. — Я видела смерть! Война унесла много жизней. И я видела кое-что пострашнее смерти и боли. — Едва ли. На её лице отразилось непонимание. Винсент не был удивлён. В этой стране амазонок женщины оставались женщинами, запутавшимися в максимализме. Смерть и боль им не страшны, но тогда что же по-настоящему страшно? Жизнь — это тугой комок боли и отчаяния. Ничего больше. — Ночь сегодня чудесная, — добавил он, растягивая губы в улыбке и прикрывая глаза, чтобы она не заметила в них проблеска презрения. — Давайте не будем говорить о плохом. Мы все достаточно натерпелись. — Вы правы, — вздохнула Макото. — Простите меня. Когда я вспоминаю войну, то… Она замолчала — расстроенная, опечаленная, невыразимо грустная. Винсент поцеловал её — взял её лицо в ладони, наклонился, коснулся губами её губ. От Макото пахло розами — отвратительный приторный удушливый запах. И губы у неё были сладкими на вкус. Хотелось вытереть рот платком. Он отстранился. Макото смотрела на него расширившимися от удивления глазами, а на её высоких скулах алел густой румянец. Потом она дёрнулась как-то неловко, отвернулась, прижав руки к груди. — Простите мне мою дерзость, — сказал Винсент. — Но вы так прекрасны. Вы похожи на розу. Винсент выращивал розы, но не любил их. Он часто сменял садовника и сам ухаживал за кустами — подстригал их, например. Ему нравился тот звук, с каким лезвия ножниц отсекали ветки. И ему нравилось видеть, как падают под ноги сочные крупные бутоны, как мнутся их листья от столкновения с землёй, как разлетаются во все стороны лепестки. «Я покажу тебе, что смерть — это не блеск звёзд, — подумал Винсент, дотрагиваясь ладонями до обнажённых плеч Макото. — Это — абсолютная, ужасная темнота». — Идёмте, — шепнула Макото. — К ней опасно ходить ночью. «Ну наконец-то», — промелькнуло в голове, когда Макото торопливо пошла по мосту. Шаги её были тихими — она носила сандалии, украдкой видимые Винсентом в те моменты, когда она приподнимала мешающиеся юбки. Вечерняя тишина полнилась лишь шумом ветра. Подниматься вверх пришлось долго — Макото вела Винсента к самой верхушке башни, под крышу. У высоких массивных двустворчатых дверей она остановилась. Царил белёсый сумрак — единственным источником света служило нечто каплевидное под потолком. — Это здесь. Макото прятала взгляд. Освещение придавало некую зыбкость её облику: на лице пролегли густые тени, а глаза наполнились темнотой. — Мне не стоит здесь находиться, — продолжила она после паузы. — Я пойду. Обратно вернётесь по тому же мосту, а правый коридор приведёт вас к гостевой башне. Но прошу вас, известите меня, если вам здесь помогут. — Всенепременно, — ответил Винсент. — Как мне обращаться к этой женщине? — Королева Нехеления. С этими словами Макото ушла. Тихо хмыкнув, Винсент повернулся к дверям. Ни засова, ни цепей, ни замочной скважины. Открывай да входи. Но не могла же королева с таким красивым именем блюсти добровольное заточение. Он толкнул двери, и его встретила кромешная тьма — густая, плотная, с неохотой отступающая под натиском тусклого света, льющегося из коридора. Винсент постоял на пороге, привыкая к темноте. Круглая комната пустовала, только у дальней стены стояло большое, в полтора человеческих роста, стрельчатое зеркало в изящной золотой оправе. Поверхность зеркала была чёрной и ничего не отражала. Винсент вошёл. Дверь он оставил открытой, не желая оставаться наедине с неизвестностью без источника света. Он обошёл комнату, заглянул за зеркало, но обнаружил лишь клубы многолетней пыли. В стенах были ниши, в нишах — толстые оплывшие свечи. Тогда Винсент подошёл к зеркалу и остановился напротив него. В голове роились мысли, одна безумнее другой: зеркало — дверь в Бездну; королева — Цепь; королева давно умерла, а Макото не знала; Макото солгала. Он положил ладонь на стекло, и руку сквозь ткань перчатки кольнуло холодом. Что-то зашевелилось в глубине зеркала. А потом из темноты проступили смутные очертания кого-то высокого, облачённого в плащ. — Кто ты? Голос был женским, громким и надменным. Королева была недовольна, а в том, что обитатель зеркала был королевой, сомнений не оставалось. Голова шла кругом от всего этого. Скажи ему кто-нибудь полгода назад о том, что в мире возможны подобные вещи, и Винсент посмеялся бы над глупцом. — Моё имя — Винсент Найтрей, госпожа, — ответил он. — Как… ярко, — выдохнул силуэт. — Закрой дверь, Винсент Найтрей. Белый свет слепит меня. — Но тогда я не смогу увидеть вас. Силуэт поднял руку, коснулся пальцами той стороны стекла, и в нишах вспыхнули фитили свечей. Винсент увидел тонкую белую руку с длинными, похожими на паучьи лапы, пальцами, оканчивающимися острыми алыми ногтями. Он отступил назад. Перед ним стояла высокая, на полголовы выше Винсента, женщина ослепительной красоты. Мертвенно-бледная, она едва ли когда-нибудь видела солнце. Черты лица у неё были хищные, острые. Губы красные, как клубника. Миндалевидные глаза казались бесцветными, прозрачно-серыми. Нехеления качнула головой, и её пышные, свитые тугими кольцами и ниспадающие по спине смоляно-чёрные волосы заволновались в такт движению. Они походили на змей. Винсент закрыл дверь. Под низким потолком он увидел густую паутину, в ней — множество мёртвых пауков. — Вы говорите на моём языке, госпожа, — сказал он, возвращаясь к зеркалу. — Я не говорю на твоём языке. Но я хочу, чтобы ты понимал меня, и ты понимаешь. А теперь отвечай, — её глаза сузились. — Зачем ты потревожил моё одиночество? — Говорят, вы многое знаете о проклятьях, — ответил Винсент. Нехеления безрадостно рассмеялась. — О, да. Именно поэтому я здесь. Так что же ты хочешь знать, мальчик? — Как снять проклятье? Она смотрела на Винсента внимательным изучающим взглядом. Молчала она долго, Винсент начал терять терпение, ничем, однако, это не выказывая. В жизни ему приходилось очень, очень много ждать. Подождёт и в этот раз. — А с чего ты взял, что я захочу рассказать тебе об этом? — сказала она, но в голосе её не чувствовалось категоричного отказа. Только нотка любопытства. Винсент заинтересовал её — возможно, как может быть интересен жук под ногами, то есть, со скуки. — Я задаю вопрос, — ответил Винсент, — а вам решать, помочь ли мне, госпожа. Она вновь погрузилась в раздумья, а Винсент в молчании любовался её красотой. Было в ней нечто неуловимо схожее с Ванессой: грубость черт лица, чернота волос, форма губ. И нечто столь же неуловимо отличало их друг от друга. Наблюдая за Нехеленией, Винсент понял вдруг, что он ошибся, сравнив Ванессу с камнем. Да, она была жёсткой и властной женщиной, но при этом она была полна огня. Не такого, каким горел Элиот, — не светлого и согревающего. Её огонь был тёмным, жгучим, оставляющим незаживающие ожоги. Все её эмоции отражались в её глазах. Фамильный найтреевский темперамент… А Нехеления была красива нечеловеческой холодной красотой. Она — тьма воплощённая. И с удивлением пришло осознание красоты Ванессы. Не так уж она угловата и худощава, как ему казалось. Не так уж отвратительны её мужские наряды, ведь Ванесса неизменно украшала их кружевом, лентами и брошами. И юные леди, скованные своими нарядами, а оттого поразительно беспомощные, меркли на её фоне. — Я отвечу на твои вопросы, — сказала Нехеления. — Но сначала задам тебе свой вопрос. — Я весь внимание, госпожа. — Жива ли принцесса Серенити? — Нет. Погибла с месяц назад. Королева Серенити ныне здравствует. На губах королевы Нехелении заиграла торжествующая улыбка. — Ты принёс мне хорошие вести, мальчик. Увы, не могу ответить тебе тем же. Сказанного не вернуть. Проклятье — не повернуть вспять. Тебя прокляли? — Мою семью. «…на которую мне почти плевать, — мысленно добавил он. — Насколько проще была бы жизнь, не будь этого «почти». — Ты глупец, мальчик. Подойди, не бойся. Вот так… положи руку на зеркало. Чувствуешь? — Холод. — Верно. — Нехеления понизила голос. Пальцы её вдруг прошли сквозь стекло и сжали ладонь Винсента. Ногти, острые, как бритвы, впились в ткань перчатки, вспарывая её. — Зачем тебе семья? Семья — это привязанность. Привязанность — цепь. Цепь — слабость. Холод хранит силу и душу — холод одиночества. И только одиночество блаженно. Но ты ведь и так одинокий, верно? — она тихо засмеялась. — Любимый брат выбросил тебя из своей жизни. Ему плевать на тебя. Если ты умрёшь, он и не заметит, и ты это знаешь. Но не ради него ты ищешь средство от проклятия, нет… тогда ради кого? Ради женщины с синими глазами? Или ради мальчика с глазами, подобными полуденному небу? До чего отвратительные глаза. Тебе ведь тоже не нравится их цвет. Ты не любишь солнце, не любишь шум. Твой друг — темнота, тишина и покой. Одиночество… Винсент больше не собирался слушать этот бред. Нехеления не в силах помочь ему, так пусть и дальше гниёт здесь, всеми позабытая. Винсенту плевать. Он не кичился своим одиночеством, но и не боялся его. Он знал, что иного не заслуживает, и давно смирился с этим положением вещей. И не важно, что Гилберт всецело предан Озу Безариусу, перед которым преклоняется, словно перед божеством. Не важно, что в жизни Элиота Винсент не занимает абсолютно никакого места. О Ванессе даже вспоминать не стоит. — Тебе нравится страдать… о, как тебе это нравится… — Винсент ощутил колко-ледяное прикосновение чужих рук к лицу. — Мой бедный мальчик. Ты казнишь себя за грехи и в казни своей совершаешь грехи новые. Ты тонешь в ненависти. Знаешь, сколь сильна моя ненависть? Спроси у королевы Серенити, она расскажет тебе. Но твоя ненависть иного рода. Ты ненавидишь себя. Ты презираешь себя. Ты хочешь умереть, но смерть была бы избавлением, а не наказанием. — Нехеления запустила пальцы в его волосы с какой-то болезненной нежностью, почти жалостью. — Ты тоже проклят и проклят с рождения. Твоё проклятье здесь, — кончики её пальцев дотронулись до правой брови и скулы Винсента. — Ты виноват в том, что твой брат страдал. Но он и сейчас страдает. И будет страдать. Его ждёт боль — много, много боли. И всё по твоей вине. А ты бессилен. Ты жалок. Ты будешь смотреть, как твой брат корчится в агонии, будешь слушать его надрывные крики и мольбы о помощи, и это будет твоя самая страшная кара. В руку острыми зубами впилась боль. Раздался громкий треск, стекло пошло паутиной трещин в месте удара. На пол закапала кровь. Руки Нехелении скрылись по ту сторону стекла, и Винсент отстранился от зеркала. — Не несите больной бред, госпожа, — сказал он. — Бессильна вы, запертая в этом старом пыльном зеркале. А я — свободен. На лице Нехелении не отразилось ни злости, ни досады. Она будто наговорилась всласть с муравьём и позабыла теперь о его существовании. — От себя не убежишь, Винсент Найтрей, — промолвила она. — Ты обречён, ты это знаешь. Беда лишь в том, что ты не разумеешь простой истины: обречён и тот, кем ты дорожишь больше жизни. Развернувшись, Винсент направился прочь, на ходу стягивая с обеих рук испорченные перчатки. Их он сунул в карман. Во рту чувствовался привкус горечи. На мосту он остановился взглянуть на звёзды. Совсем стемнело, небо налилось глубокой чернотой, и из недр этой черноты вниз смотрели холодные равнодушные звёзды. Смотрели с безразличием богов, которым плевать, что станется со всем этим миром.