Звёзды смотрят вниз

      Библиотеку они обнаружили разгромленной, залитой кровью, полной трупов и осколков, хрустевших под ногами. Брейк шёл, покачивая тростью и прикрыв глаза, — вслушивался в окружающую тишину. В его случае зрение только мешало. Острый слух был его лучшим другом и спасением.       Но кроме них троих в библиотеке — никого. Брейк был бы рад обнаружить здесь труп Найтреевской крысы, но и он, и младший Найтрей, и мисс Ванесса, и Лео как сквозь землю провалились.       Брейк остановился возле некогда застеклённого, а ныне зияющего пустотой шкафа. Книги рассыпаны, а дверцы разбиты. На полу — кровавые отпечатки подошв ботинок. Брейк запрокинул голову, но спрятаться здесь было негде — потолок слишком высок, а приставные лестницы далеко позади, в самом начале ряда.       — Их здесь нет, — сказал Гилберт.       Тишина наполнилась звуками его возни: зашуршала ткань плаща, когда он полез за сигаретами, зашелестела картонная упаковка, щёлкнул прикуриватель.       — Что бы мы делали без твоих ценных наблюдений, — усмехнулся Брейк и повернулся к Озу, разводя руками. — Но он прав. Здесь только гора трупов и больше ничего.       — Ладно, — вздохнул Оз. — Пойдёмте отсюда. Возможно, они спрятались где-то поблизости.       В нём чудилась некоторая надломленность. Он улыбался, но улыбка его — тоскливая и безрадостная, а глаза светились отчаянием. Он держал голову прямо, но плечи поникли, а руки безвольно болтались плетьми вдоль тела. Из него будто выдернули стержень — некий шарнир, удерживающий всю конструкцию.       — Ты не виноват, — сказал Гилберт, выпуская в потолок клуб дыма. — Пошёл бы ты с Элиотом или нет, вне зависимости от этого случилась бы беда.       — Уже не важно, виноват ли я, — ответил Оз и улыбнулся. — Так что пойдём. Мы потеряли много времени.       И он первым двинулся к выходу. Что бы он там ни говорил, но собственная нерешительность давила на него — это Брейк видел, даже будучи уже полуслепым. Сияние дворца потускнело для него, но сияние боли Оза он видел ясно, как никогда. Что ж, он потерял сестру, а теперь беспокоился за своего единственного друга, его можно понять. Но лучше бы он, подобно Найтрею-младшему, выплеснул накопившиеся внутри чувства. Потухший взгляд его стеклянных глаз и неестественная, будто приклеенная улыбка на растянутых искусанных губах немного пугали. Он потерялся и не желал находиться.       — Мистер Найтрей-младший не умеет быть тихим, — беззаботно сказал Брейк, обгоняя Оза и выходя в коридор первым. — Если он окажется где-то поблизости, мы его услышим.       И вскоре они действительно услышали. Но не Элиота, а немелодичный рваный звон, шум, стук и неясные голоса.       — Это из тронного зала, — сказал Брейк.       — Мы должны взглянуть и попробовать помочь, — ответил Оз и бросился вперёд, но Гилберт поймал его за локоть и рванул обратно.       — Нет, Оз, — сказал он. — Леди Мичиру была права. Мы здесь гости. Это не наши проблемы.       — Ты беспокоишься, — ответил Оз с улыбкой и сжал его запястье. — Спасибо за это. Но мы не можем стоять и смотреть, как умирают люди.       — Да тебя не люди волнуют, — сказал Гилберт. Брейк за спиной Оза предостерегающе поднял руки, но его проигнорировали. Ну что с Гилберта взять. Его эмпатия колеблется где-то на уровне улитки. — Ты себя винишь за бездействие и рвёшься теперь всё исправить. Но ты ничем не мог помочь Аде. А Элиота и Винсента мы найдём. Поэтому нужно поберечься и не лезть на рожон. Ты нужен Алисе. Подумай о ней.       Пустота в глазах Оза развеялась на мгновение, и из-за неё, как луч солнца, проблеском возникло удивление пополам с откровенным весельем. А веселиться было над чем. До чего же Гилберт смешной и нелепый, точно великовозрастный ребёнок, так и не переросший свой максимализм в некоторых житейских вопросах. Брейк прикрыл лицо рукавом, пряча усмешку. Высокопарные речи Гилберта могли бы навести тоску, а не взбодрить, но, по крайней мере, он насмешил Оза. А это с учётом произошедшего хорошее достижение.       — Не волнуйся, — сказал Оз. — Я не стану бездумно рисковать собой. И ради Алисы, и ради тебя. Элиот научил меня этому.       Одарив Гилберта мягкой светлой улыбкой, он высвободился из его хватки и, заложив руки за спину, нарочито беззаботной пружинистой походкой направился вперёд, на шум. Лживый мальчишка. Брейк почти поверил потеплевшему взгляду его лучистых глаз. И всё же то была лишь ещё одна искусная маска. Оз первоклассно сыграл представление в своём театре одного актёра для одного зрителя. Как нехорошо. Если он всё-таки «полезет на рожон», как выразился Гилберт, Брейку придётся его вытаскивать. А он не имел права рисковать собой, ведь его жизнь — разменная монета, цена жизни госпожи Шерон.       — Я приглядываю за тобой, — тихо, так, чтобы не услышал Гилберт, сказал Брейк. — Имей это в виду и не доставляй мне лишних хлопот.       — О чём ты? — делано удивился Оз.       Брейк улыбнулся в ответ и обогнал его на несколько шагов. Он ступал тихо, мягко, но — не таясь. Шумы скрадут звуки их приближения.       Двери тронного зала были распахнуты. В жаровне по центру горел огонь, в углах зала — по ещё одной маленькой треногой жаровне, полной углей и струящегося рыжего пламени. У хрустального престола на коленях стояла королева Серенити. Волосы её растрепались, пряди выбились из причёски и упали на исцарапанное лицо. На подоле белого платья виднелась кровь. Королева Серенити простёрла над собой руки, удерживая прозрачный мерцающий купол, накрывающий её и нескольких человек. Брейк прищурился, выглядывая из-за дверей и всматриваясь в лица. Он различил леди Ами, распростёртую у колен королевы Серенити; она истекала кровью. За пределами купола стояла леди Мичиру, облачённая в лёгкие одежды, открывающие колени, и сандалии. Из её рта текла кровь и тяжело капала на подставленную ладонь. Леди Мичиру покачивалась — ива на ветру — и не сводила тяжёлого взгляда с фигуры напротив. Она что-то говорила, но слов не разобрать. Кругом — трупы и битое стекло.       — Будьте здесь и не лезьте под руку, — бросил Брейк.       Он потянул рукоять меча, и клинок легко высвободился из ножен-трости. Ножны он, не глядя, сунул Озу, а потом осторожно скользнул в зал, бесшумно двигаясь вдоль стены и обходя противника леди Мичиру со спины. Его тени плыли за ним по стенам, причудливо-изогнутые и дрожащие.       Леди Мичиру не выдала Брейка взглядом — будто не заметив его приближения, она продолжала смотреть на человека напротив. Но что-то пошло не так, и в последний миг человек обернулся, отражая быстрым отточенным ударом шпаги меч Брейка. Сталь скрестилась на миг, заскрежетала, и человек быстро нырнул вправо.       Белая блуза пестрела брызгами крови. Пустой взгляд, обращённый куда-то вглубь себя, мерцающая золотистым светом левая радужка, бледные, плотно сжатые губы, — то была уже не леди Харука. В глазах не промелькнуло и тени узнавания. Она нанесла короткий колющий удар, тут же отражённый Брейком, и двинулась вокруг него по часовой стрелке, избегая подставлять спину леди Мичиру.       — Нехорошо поднимать клинок на свою королеву, — сказал Брейк, отступая на несколько шагов назад.       — Она вас не слышит.       Мерцающий купол рассеялся, леди Мичиру тяжело осела на пол и привалилась спиной к трону. Похоже, ей сильно досталось. Королева Серенити возложила на неё руки, ладони засветились мягким серебристым светом.       Брейк сделал обманный выпад влево, тут же нанёс удар снизу, но леди Харука парировала и сама пошла в атаку. Она оказалась мастером: идеальная защита, стремительное, но не бездумное наступление и твёрдая сильная рука. Никаких эмоций, по лицу ничего не прочесть и не предугадать следующий удар. Обезличенная тень.       Они долго кружили друг напротив друга, обмениваясь редкими, тщательно выверенными выпадами. Брейк пытался прочесть стиль её боя, но едва ему начинало казаться, что он запомнил все её основные приёмы и готов сойтись для решающего быстрого боя, как она меняла стойки и наносила удары под другими углами. Но леди Харука сама вдруг шагнула к нему, бросаясь в яростную атаку и пытаясь оттеснить его к стене. Теснить себя Брейк не позволил, прочно удерживая свою позицию и даже наступая в ответ. В пустых глазах леди Харуки что-то промелькнуло. Брейк отступил, готовый к очередной смене тактики, но леди Харука, потеряв вдруг интерес к нему, бросилась к трону. К королеве Серенити.       Она подняла голову, но не успела шевельнуться. Зарокотал гром, но звук его потонул в грохоте выстрела. Пуля прошила руку леди Харуки; Гилберт снова спустил курок, но она ушла с траектории выстрела, повернулась спиной к Брейку — всего на мгновение, но этого хватило. Брейк бросился к ней, ухватил за плечо и вогнал клинок ей под рёбра. Обагрённое кровью остриё сантиметров на пятнадцать вышло из её живота. Брейк толкнул клинок, с нажимом проворачивая его и раздирая ткани, а потом рывком выдернул его. Брызнула кровь. Ноги леди Харуки подкосились, колени ударились об пол. Она сидела, зажимая рану, и меж её пальцев обильно текла кровь. Она смотрела на леди Мичиру, но на лице её, отмеченном печатью каменного безразличия, не дрогнул ни один мускул. Оно осталось нетронуто и болью, а зловещий призрачно-золотой свет, пропитавший её правую радужку, не померк, даже когда она тяжело завалилась на бок и затихла, уставившись застывшими глазами в никуда.       Леди Мичиру издала сдавленный звук, похожий на задушенный в зародыше крик, и прижала ладони ко рту. Она попыталась встать, но не смогла и на четвереньках, обессиленная и истекающая кровью, доползла до бездыханного тела. Села рядом с ним, обняла за плечи, привлекла к себе, уткнулась лицом в волосы. Всё — в болезненном надрывном молчании.       Королева Серенити поднялась, и Брейк подставил ей плечо, чтобы смогла опереться. С клинка капала кровь. Гилберт и Оз вынырнули из-за дверей, замерли в нерешительности на пороге. Гилберт открыл, было, рот, намереваясь что-то сказать, но Брейк махнул на него рукой. Никаких вопросов. Неважно, что здесь произошло. Не важно, какая сила овладела леди Харукой и вынудила её обратиться не только против товарища, но и против своей владычицы, кою она присягнула защищать.       — Вы могли её спасти? — тихо спросила королева Серенити.       — Нет, — ответил Брейк. — Или она, или вы. А вам ведь нельзя умирать.       Она не улыбнулась, но в глазах её, светлых и печальных, мелькнуло понимание. Она прильнула к Брейку, прижалась к нему — изящная, хрупкая, нежная, сотканная из серебра и белого лунного света. Брейк позволил себе обнять её и на мгновение коснуться губами серебристых волос. Королева Серенити видела в нём призрака своего погибшего супруга, а он не был против. Он ведь и есть призрак, зажившийся на этом свете. Оба они призраки, смиренно ожидающие благословенной смерти.       Пахло цветами, травой, землёй и немного мёдом. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралось бескрайнее море травы, усыпанное белыми, жёлтыми и красными брызгами-цветами. Вязко разливалась тишина, только ветер чуть слышно шелестел в траве, да гудели пчёлы.       Винсент сидел в окружении зверобоя, колокольчиков, клевера и васильков. На душе было тихо и спокойно. Сюртук лежал, небрежно сброшенный, поодаль, ворот был расстёгнут, а волосы — распущены, и чёрная лента в руках служила ветру забавой, с которой тот любовно играл. В пустых ослепительно синих небесах не было солнца, столь нелюбимого Винсентом. Он предпочёл бы окунуться в ночную темноту, спрятаться за деревьями рощи, но что-то давило в нём чувство тревоги. Едва беспокойство поднимало голову, как на душу накатывались тяжёлые волны умиротворения.       «Что я здесь делаю?» — в тысячный раз спрашивал себя Винсент и в тысячный же раз отвечал, что просто сидит, так как больше делать ему нечего. Он не знал, откуда пришёл и куда направлялся, не знал, как очутился здесь и кто он вообще такой. Знал лишь своё имя, и оно перекатывалось во рту подобно шершавому камешку.       «Я останусь здесь», — решил он. Тяжёлая мысль, неповоротливая, чуждая. Но Винсенту она пришлась по душе. Почему бы ему действительно не остаться в этом чудесном месте, где пахнет пряным горьким мёдом, где шелестит ветер, где такое красивое отвратительное небо, а цветы уродливо совершенны. Правда, ему нравились розы, а не луговые травы, но теперь он полюбит весь этот луг, предоставленный ему от горизонта до горизонта. Здесь он будет счастлив. Здесь к нему придёт гармония. Здесь он обретёт прощение.       «За что меня нужно прощать?» — спросил он у себя, но мысль отозвалась эхом. Он не помнил, а может, никогда и не знал. Показалось вдруг важным узнать, что он такого совершил, от чего бежал, почему пожелал остаться в этом тихом месте, полном покоя и почему не сумел отыскать спокойствие внутри себя.       «Может быть, мне пройтись?» — решил он. Когда он в последний раз двигался, шевелил ногами и руками? Кажется, очень давно, много лет назад. Но тело не ощущало усталости и скованности. Винсент свободно встал, потоптался немного на месте, не зная, куда ему стоит пойти и зачем. Решил пойти налево, до того места, где зелень сольётся с синевой или где луговое полотно оборвётся. Он шёл долго и ни о чём не думал — просто передвигал ноги, вдыхал запахи, подставлял лицо ветру. Вопрос перестал его волновать. Какая разница, в чём состояла его вина. Его не за что прощать. Он… он уже прощён. Теперь он счастлив. Теперь он может сесть обратно в траву и погрузиться в долгое созерцание окружающей его красоты.       В траве он увидел женщину. Чёрные волосы и синие глаза, и точёное лицо, и руки с длинными пальцами. Вся она — красота и безмятежность. Вся она — контраст белизны и черноты. Вся она — его. Осознание этого пришло неожиданно, откуда-то из глубин памяти. Женщина повернулась к нему, улыбаясь. Ей очень шла такая растерянная улыбка и беспечность в искристых глазах. Она протянула руки, и Винсент обнял её. Пахло смородиной. Винсент поднёс к губам её пальцы и поцеловал.       — Ты прощаешь меня? — спросил он, и не узнал собственный голос. Он правда принадлежал ему? Он вообще сам являлся Винсентом? Он существовал?       — Я прощаю тебя, — ответила женщина.       Винсент опустил взгляд. Трава справа от них двоих расступалась, являя взору две могильные плиты с высеченными на них именами. «Это наши имена», — решил Винсент. Он вспомнил: женщину звали Ванессой. Значит, они умерли и лежат теперь в земле, рядом друг с другом. Винсент и Ванесса. Не выпуская руки Ванессы, он наклонился к могильным плитам и скользнул по ним взглядом, вчитываясь в буквы. «Гилберт Найтрей», гласила первая плита. «Элиот Найтрей», гласила вторая. Это их братья. Родной брат Винсента и родной брат Ванессы.       Щекам стало жарко. Винсент выпустил руку Ванессы, опустился на колени и коснулся пальцами имени Гилберта. Янтарь глаз, чёрные кудри, запах табака. Гилберт умер из-за Винсента. Вот за что Винсент желал получить прощение — за сломанную жизнь брата. Ванесса опустилась рядом. Она смотрела на плиту Элиота, не касаясь её.       — Это ведь неправда, — сказала она. — Элиот жив. И Гилберт жив. И мы живы. Почему мы здесь?       — Потому что должны умереть? — пожал плечами Винсент. — Хочешь умереть за Элиота? Это спасёт ему жизнь.       — Я хочу умереть за Элиота, — эхом повторила Ванесса. А потом она подняла голову, взглянула на Винсента, и глаза её наполнились слезами. — Но я не хочу умирать. Не хочу.       — Ты так изменилась, — сказал Винсент. Он не помнил ничего того, о чём говорил, но слова лились из него сами собой. Лились легко, непринуждённо, и его не оставляло чувство, будто никогда раньше он не говорил с Ванессой так свободно, и не было той кристальной чистоты, что сверкала сейчас между ними.       — Меня научили жить, — ответила она. — Там было поле одуванчиков. Я лежала на сотне маленьких солнц, они грели моё тело, а над головой я видела перевёрнутое море, голубое-голубое, с пенными барашками облаков.       Ванесса говорила, и голос её звучал словами песни. Она протянула руку, пальцы её сплелись с пальцами Винсента. Она звала его к себе — звала всегда, жестами и взглядами, даже этого не понимая. А ведь Ванесса была единственной женщиной, которую Винсент отчаянно желал сломать и столь же отчаянно этого боялся. Потому что она уже была сломана. Смел ли он доламывать испорченное и искорёженное? Но кто-то починил её, наполнил мёртвые лёгкие дыханием, завёл сердце, научил ходить и смотреть. Не Винсент. Он способен только разрушать всё, к чему прикасается. Он — ржавчина, разъедающая металл. Он — кислота.       — Мы ведь спим, — сказал он и попытался высвободить ладонь из пальцев Ванессы. Это неправильно — для неё. Она умирает. Она полна жизни, её снедает жажда, незнакомая ей ранее, но она обречена. Если бы только Винсент мог отдать свою жизнь и исправить разом всё то, что плохого произошло вокруг него и по его вине. Каждое зло есть суть продолжения предыдущего зла. В конечном счёте, во всём виновен только он. Всё сложилось бы иначе, позволь он стать Гилберту Гленом, не попытайся его спасти. Всё сложилось бы иначе, не появляйся Винсент на свет вовсе. Его колыбель в далёком прошлом — обитель зла.       И ему не нужны чёртовы цветы, треклятая гармония и иллюзорное чувство счастья. Он не обретёт покой, покуда не получит желаемое. А Ванесса — она уже обрела покой, даже сжимаясь от страха перед смертью. Она получила желаемое — чувство жизни.       Травы вокруг пожухли и растеклись вязкой гнилостной жижей. Небеса поблёкли и утратили цвет. Всё изменялось, всё распадалось. Вскоре под ногами осталась голая земля, из которой торчали надгробия. В небесах словно закончился газ или керосин, и они погасли.       — Мы спим, — сказала, наконец, Ванесса. — Но всё так реально.       — Должно быть, нас утянуло сюда, когда разбился тот шкаф, — ответил Винсент. — В нём отражался этот луг.       — То, что ты сказал насчёт Элиота — правда? — спросила она. — Его можно спасти? Или это — бред спящего?       — Это правда. В башне заперта ведьма, и ведьма знает ритуал. В полнолуние кто-то должен умереть, тогда Элиот будет жить. Кто-то близкий, она уточнила. Кто-то, кому Элиот важен. Смерть не примет нечестных сделок, лишённых самопожертвования.       До чего же нелепы эти слова, процитированные им. Из уст королевы Нехелении они звучали зловеще. Из его же уст — как клоунада, приправленная циничной издёвкой. Но он вовсе не издевался над Ванессой. И он не желал её смерти. Даже ради Элиота. Или желал — сильнее, чем спасение Элиота. Пусть умрёт за брата, тогда ничто больше не станет смущать ум Винсента, ничто не собьёт более его с толку, ничто не обескуражит, ничто не заставит жалеть о своей сути горя и разрушения. Он останется ребёнком несчастья и продолжит приносить людям боль. Но когда-нибудь всё закончится. Когда-нибудь Лео, его новый господин, так похожий на него, точно отражение на тусклой поверхности старого, потемневшего от времени зеркала, исполнит обещание и перечеркнёт это будущее. Винсент — катализатор трагедии. На его совести — тысячи жизней и реки крови. Не Джек Безариус во всём виноват. Только Винсент.       — Тогда я согласна на это, — сказала Ванесса. — Ты должен был сказать мне раньше.       — Я не собирался говорить.       — Почему? Я важна тебе? Знаю, что важна. Можешь сказать, что презираешь меня, или ещё что-нибудь — я не против. Твои слова — пустота. Они не отражают истины. Ты всегда лжёшь, — она придвинулась к нему. — Мы же спим, правда?       — Или находимся в некоем месте, подобном измерению Бездны. Но это не важно. Мы окружены нереальностью.       Ванесса сморгнула слёзы. Её глаза покраснели. Плачущая, она оказалась поразительно красива. Безмятежность, навеянная иллюзией сна, спала с её лица. Теперь она тонула в страхе и отчаянно пыталась не позволить этому страху овладеть собой.       — Я всё равно умру, — сказала она, протягивая руку и касаясь волос Винсента. — Пусть моя смерть не будет напрасной. Но Элиот не должен знать. Он будет винить себя всю оставшуюся жизнь. Знание отравит его, а я хочу его защитить, — она внимательно посмотрела на Винсента. — И ты тоже хочешь. Ты мне не брат, а я тебе не сестра, но Элли — брат и тебе, и мне.       Она поцеловала Винсента солёными от слёз губами, и Винсент снова ощутил перед ней беспомощность, как в тот вечер, когда пришло известие о смерти мисс Ады. Ванесса, такая далёкая, чуждая, непонятная, высокомерная гордячка, не желавшая якшаться с безродными приёмышами, мистическим образом обрела над ним власть и осознавала это. Винсент ненавидел беспомощность, слабость и чьё-то над собой превосходство.       — Да, — сказал Винсент в её губы. — Ты умрёшь ради Элиота. И это хорошо. Потому что я ненавижу тебя сильнее, чем кого-либо.       — Слабак, — ответила Ванесса и снова его поцеловала.       И она была права. Винсент действительно слабак, бессильный не только перед обстоятельствами, вынуждающими его панически метаться в поисках выхода, но и перед самим собой.