Звёзды смотрят вниз

      Элиот пошевелился и открыл глаза. Над головой цвело пёстрое небо, чернотой растекающееся на восток, а к западу разгорающееся рыжими и палево-розовыми красками. Дул сухой ветер. Пахло пылью.       Он поднялся на ноги, и под подошвами ботинок заскрипели мелкие камушки и песок. Оттолкнувшись от красноватой земли руками, Элиот выпрямился и огляделся. Он находился на краю утёса, с которого открывался вид на долину, будто изъеденную ржавчиной. Повсюду виднелись одинокие колонны, обрушенные белокаменные храмы; от руин пролегали длинные тени. Вся долина — перекрестье теней, а вдалеке у горизонта — огромный золотой шар-солнце.       Элиот ощутил чьё-то присутствие за спиной, обернулся, выхватывая из ножен меч и выставляя его перед собой.       — Кто ты? — спросила женщина. Она была высока, бледнокожа и черноволоса. Она стояла, неподвижная, подобная колоннам в долине, и смотрела на Элиота своими удивительными, похожими на ртуть глазами. В ней не чудилось враждебности, равно как и приязни. Только удивление. Расслабившись, Элиот опустил клинок, но не убрал его в ножны.       — Я знаю, кто ты, — продолжила женщина. — Ты — Элиот Найтрей. Мальчик с глазами, подобными небу. Тот, за чью жизнь борется Глен Баскервиль и его слуга с разноцветными глазами.       — Я не понимаю, о чём вы, — ответил Элиот, нахмурившись. — Но я действительно Элиот Найтрей.       — С какой гордостью ты это говоришь… — тихо, с мягким придыханием, будто бы озадаченная, ответила женщина. — Но ты зря гордишься своим именем. Я смотрела в своё зеркало и видела твою семью. Сердца Найтреев чернее безлунной ночи… и твоё — такое же чёрное, только ты этого ещё не понял.       — Кто вы?       Она помолчала, перевела взгляд на панораму за спиной Элиота. Ветер играл с волнами её волос и с полами шёлковой накидки, укрывающей плечи. В складках тёмно-зелёного бархатного платья терялись густые тени.       — Я королева, — ответила она. — Была ею когда-то. Теперь — пленница. Мне обещали свободу в обмен на твою жизнь. Ответь мне на один вопрос, Элиот Найтрей, — она вновь взглянула на него. — Почему тобою так дорожат? Ведь ты убийца. Чем ты лучше меня? Тем, что убийца ты по незнанию? Бедное невинное дитя с чистой и светлой душой, но с червоточиной внутри. Здесь, — она коснулась рукой левой стороны своей груди. — Чувствуешь? Там распускается тьма.       — Подождите, — оборвал её Элиот. — Я не убийца. Не знаю, с кем вы меня спутали, но…       Женщина тихо засмеялась и повела рукой, словно приглашая его куда-то взглянуть.       — Хочешь, покажу тебе кое-что?       Позади неё обрисовалось высокое зеркало в искусной раме. Несколько мгновений оно подрагивало, точно мираж в мареве жаркого полуденного воздуха, а потом обрело форму. Элиот убрал клинок в ножны — женщина была безоружна — и подошёл к зеркалу. В голове, едва он увидел своё отражение, воцарился хаос. Только что он ни о чём не думал, не тревожился, а теперь вспомнил голос, приказавший убить и забыть. Перед ним — люди, одержимые злою силой, в руке — клинок, и клинок этот рассекает воздух, опускается на чужие шеи, вспарывает животы, пронзает грудные клетки. Брызжет кровь. Всё как в тумане, только облик Лео ясен и чёток. И голос твердит: убей и забудь, убей и забудь — ради него, ради Глена, защити его и забудь.       — Я… убил этих людей? — спросил он. Внутри всё сжалось в ком. У него не было выбора, одержимые угрожали Ванессе и Лео, но…       — Да, — ответила женщина. — Твой голос дрожит. Стыдишься содеянного?       — Меч дан мне не в качестве игрушки, — ответил Элиот. — Мне нечего стыдиться.       Меч — оружие, а оружие убивает. Он всегда это знал. Он был готов пустить своё оружие в ход, если того потребует ситуация — ради защиты. И он защитил сестру и слугу. Но он сделал это не по своей воле, чёрт возьми! Кто-то извне приказал ему, и он послушался.       — Оно забрало твою память, — тихо сказала женщина. — Снова. Глен ведь рассказал тебе всё, вспомни.       Элиот положил ладонь на поверхность зеркала, и оно отозвалось жжением, точно он коснулся раскалённого стекла. Да, теперь он вспомнил: истерику Лео, попытки Винсента его успокоить… и рассказ Лео — о пропавших детях, о чудовище, ранившем Элиота, о его крови. Какой же он был дурак. Лео ведь говорил ему обо всём этом не единожды, но Элиот отмахивался, думал, будто то — лишь кошмар.       Королева искоса наблюдала за ним.       — Твой отец знал обо всём, — сказала она. — Он обрёк тебя на медленную смерть задолго до того, как огненная жрица прокляла тебя. Он сам тебя проклял. Кажется… кажется, мне жаль тебя.       — Мне не нужна твоя жалось! — бросил Элиот. — Зачем ты мне всё это говоришь? Почему я должен тебе верить? Мой отец — благородный человек, он бы никогда…       Королева вскинула руку, и Элиот умолк — столько величественности и властности было в каждом её жесте.       — Это, — она обвела рукой окружающее их пространство, — мой сон. Ты в моих владениях. Я хотела встречи с тобой. Ты мне снишься, тебя нет. Почему бы мне не поговорить с порождением своего сна? Веришь ты мне или нет, меня не волнует. Ведь ты — лишь мгновение, секундная мысль моего разума. Правду ли я вижу? — почти шёпотом добавила она, подходя к Элиоту. — Да, я вижу правду. Ты убийца, мальчик. Смотри.       Она коснулась кончиками пальцев зеркала, и Элиот увидел принцессу Серенити. Вдвоём они стояли у лестницы. Она плакала, она дрожала, она говорила о Лео. Называла его чудовищем. Последними её словами было пожелание ему смерти.       Элиот не выдержал и отвернулся. Он слушал крики принцессы Серенити и смотрел на красную землю под ногами. Голос велел ему убить, и он убил. Ради Лео. Потому что Лео — Глен Баскервиль, и он всегда это знал, потому что это знал обладатель голоса. Серебряные волосы и остекленевшие голубые глаза — его худший кошмар. Каждую ночь ему снилась кровь, но он просыпался и, не желая тревожить Лео, молчал. Но память не обманешь.       Элиот поднял глаза к зеркалу, но поверхность его снова стала прежней и отражала теперь только их двоих — самого Элиота и стоящую за его спиной королеву.       — Тебе больно? — спросила она. — Ведь это ты повинен в смерти своих братьев и в смерти девушки с золотыми волосами. Если бы ты не убил принцессу Серенити, огненная жрица не прокляла бы вас. Хм. Или во всём виновен Глен? Ты бросился его защищать. Или вина на твоём отце, который обо всём знал, но ничего не сделал? Как интересно. Куда тянется цепочка и кто первоисточник всех трагедий… Но постой-ка. — Она сжала плечо Элиота, развернула его к себе, всмотрелась в его глаза. — Неужели ты настоящий? Не часть моего сна?       Элиот не ответил. Он всё ещё видел перед собой сцену убийства принцессы Серенити. Голову будто сдавило тисками. Стало тошно.       — Да, ты живой, настоящий… — королева оттолкнула его от себя, вся сжалась, напуганная. — Значит… но я думала, что сплю. Как это всё могло произойти?..       Она вдруг яростно ударила кулаком по зеркалу. Стекло лопнуло, осыпалось крупными осколками под ноги. А потом лопнула сама реальность, и Элиота вышвырнуло куда-то на холодный каменный пол.       Он крепко приложился затылком, и в глазах на миг потемнело. Ещё не видя ничего вокруг, он рывком поднялся на ноги и увидел распростёртых на полу друг подле друга Ванессу и Винсента, а поодаль от них — Лео. Он был без сознания. Элиот стоял, смотрел на его лицо с приоткрытыми губами, на его растрёпанные волосы и испачканный в чём-то фрак, и пытался уложить в голове всё, сказанное королевой. Лео — Глен Баскервиль. Лео — тот, ради которого Цепь заставляла Элиота убивать. Эти две мысли крутились и крутились в голове, внутри нарастала тревога. Он будто должен был осознать нечто важное, способное сломить его и уничтожить. Он отчаянно искал это нечто, не в силах вынести ноющую болезненную тревогу. А потом он вдруг с облегчением понял, что Лео ни в чём не виноват. Он — жертва обстоятельств. Нет ничего хуже, чем оказаться жертвой, бессильной перед ураганом событий. Лео хотел его спасти, Лео паниковал, не знал, что делать, потому послушался импульса, толкнувшего его напоить Элиота кровью Цепи. Он предупреждал Элиота, и Элиот сам виноват, что не прислушался. И Лео — самый невинный среди них всех.       Элиота отпустило. Его гнело чувство беспомощности. Цепь попользовалась им, убила его руками. И он ничего не смог с этим поделать, его воля оказалась слабее её воли. Но в чём Элиот не сомневался — так это в том, что Цепь повелевала им два раза, и лишь эти два раза внушала ему что-то. Не она привязала Элиота к Лео, не она возвела между ними прочный мост тонкой, не многим доступной связи.       И тогда Элиота охватила злость. Ему было, что высказать отцу. И они ещё поговорят, если Элиот доживёт до зимы. Он ведь всегда уважал отца, но события осени показали, что уважать-то его не за что. Все его слова о чести — пустышка. Чёртов лживый интриган. Элиота будто ударили под дых. Всё, во что он верил, оказалось ложью.       Элиот опустился перед Лео на колени и когда тот, резко дёрнувшись, очнулся, склонился над ним.       — Ты цел?       Лео смотрел на него, как испуганная лань смотрит на волка, и молчал. Тогда Элиот привлёк его к себе, обнял за плечи, уткнулся лицом в волосы, поцеловал в макушку.       — Всё хорошо, — сказал он. — Всё хорошо.       Лео судорожно впился пальцами в его руки, прижался к нему, и тогда Элиот понял, что не расскажет Лео правду о смерти принцессы Серенити. Просто не сможет. Может быть, когда-нибудь, когда всё это останется далеко позади и будет казаться страшным сном.       Пошевелилась Ванесса, следом за ней — Винсент. Пока они приходили в себя, Элиот гладил Лео по спине и украдкой целовал кончики его пальцев. Потом он отстранился, одёрнул сюртук, подхватил с пола меч и выглянул в коридор. Было тихо и пусто. Сами они очутились в соседнем от библиотеки помещении.       По дороге обратно в гостевую башню им никто не встретился. Ванесса обогнала Элиота и пошла первой, держа руку на эфесе шпаги. Винсент отстал; он был задумчив и невесел. Элиот и сам чувствовал себя выжатым досуха, измотанным и усталым. Лео плёлся подле него, понурый и будто погружённый в себя. Несколько раз Элиот тихо окликал его, но Лео не реагировал.       В гостиной, стоя у окна, их ожидала леди Минако. Заслышав шаги, она обернулась, глаза её просияли и, вне себя от бурной радости, она бросилась к ним.       — Вас искали, — выпалила она. — Мистер Оз, мистер Брейк и мистер Гилберт в тронном зале. Позвольте, я провожу вас.       Она много улыбалась и болтала, не замечая гнетущей тишины. Сияющая, громкая, живая — так похожая на Оза, — она торопливо шла впереди, придерживая руками юбки. В золотых волосах алел шёлковый бант, волновался подол платья и бился о её обвитые тонкими ремешками сандалий щиколотки.       Двери тронного зала были распахнуты. Леди Минако впорхнула внутрь, отвела взгляд от чьего-то распростёртого у трона тела, приняла в объятия плачущую леди Макото. Она всё так же улыбалась, голос был весел, но в глазах её, прежде чем она отвернулась, Элиот заметил влажный блеск. Он посмотрел на тело внимательнее и узнал в нём леди Харуку. После гибели принцессы Серенити леди Минако вела себя иначе, насколько он помнил, — в ушах по сию пору звенели её несдержанные рыдания. Научилась сдерживать себя?.. или просто сломалась и разучилась демонстрировать горе. Элиот её понимал. Ему хотелось рвать и метать, но всё, что он мог — это, утратив чувство реальности, двигаться по инерции и по инерции же говорить.       К бездыханному телу, окружённому блестящим в свете жаровен озером крови, бросилась Ванесса. Не глядя на застывшую рядом каменным изваянием леди Мичиру, она взяла ладонь леди Харуки и прижалась к ней губами. Элиот в смущении отвернулся, чувствуя некоторую неловкость за столь бурное проявление сопереживания по поводу смерти малознакомого Ванессе человека. Винсент куда-то подевался. Минуту назад стоял по правую руку от Элиота, а потом в мгновение ока растворился, подобно призраку.       Подошёл Оз, за ним чёрной мрачной тенью — Гилберт. В слова Оза Элиот не вслушивался, лишь кивал рассеянно и оглядывался по сторонам. Всё вокруг казалось ему нереальным, а сердце замирало в предчувствии скорого окончания кошмара. Но кошмар всё не кончался. Всюду кровь и трупы, и руки Элита тоже по локоть в крови.       У дверей он приметил знакомую фигуру. Леди Рей стояла, прижавшись к косяку, и неотрывно смотрела на тело леди Харуки. Потом вскинула глаза на Элиота, встретилась с ним взглядами, поманила вдруг рукой и, отвернувшись, проворно юркнула в темноту коридора. Элиот не хотел оставлять Лео на растерзание Озу, но что-то погнало его вслед за ней.       Она ждала Элиота за поворотом. Окутанная вуалью длинных чёрных волос, она стояла, сцепив пальцы в замок и робко прижавшись к стене.       — Харука погибла, — сказала она. — Это, должно быть, кара за то, что я сотворила.       — Вы ждёте, что я пожалею вас? — спросил Элиот. Он остановился напротив неё, сунул руку в карман сюртука. — Если так, то мне нечего вам сказать.       — Я не хотела. Луна свидетельница, я не хотела! Я не знала…       Она замолчала. Взгляд её тёмных глаз бесцельно блуждал по полу. Вся она была как горсть золы. В ней не осталось даже тлеющей искры. Что-то выжгло её дотла, и Элиот предпочёл бы не знать, что именно — ненависть или сожаление. Ненависть была ему чужда, но с сожалением ему придётся жить дальше.       — Я убил принцессу Серенити, — сказал он. Леди Рей подняла глаза, и в них вспыхнул тусклый огонёк. — Я узнал об этом полчаса назад. Цепь повелела мне это сделать, а потом приказала забыть, и я забыл. Но я не ищу вашего прощения. И вы не ждите моего. Моя сестра умирает. Двое моих братьев уже умерли. Это нельзя простить.       — Вы… — она прочистила горло. — Вы говорите правду? Вы не знали?.. как такое может быть?..       — Не вам, проклявшей всю мою семью, спрашивать меня об этом.       Леди Рей выпрямилась, губы её сжались, а брови насупились. Испепеляющим взглядом она смерила Элиота, на миг обретая прежнюю себя, — такую, какой Элиот видел её в последний раз, в Риверре. Но она справилась с гневом.       — Я сожалею о том, что сделала, — сказала она. — Прошу вас, не будьте столь жестоки ко мне. Я… я не знаю, как мне с этим жить. Вы должны мне помочь!       — Это останется с вами, — ответил Элиот, — так же, как то, что совершил я, останется со мной. Живите дальше, вот и всё. Больше ни вам, ни мне ничего не остаётся, — он помолчал. — Но знайте, что я вас прощаю.       Он не знал, в праве ли прощать её, если не мог найти в себе силы простить самого себя. Но он не винил леди Рей. Больше — нет. Слишком много обстоятельств сложилось неправильным образом, и слишком бессильны они все оказались, будучи во власти штормов.       Королева Нехеления стояла, ссутулившись, сжавшись, обняв себя руками и повернувшись спиной к дверям. Её била дрожь. Языки пламени свечей вытянулись и казались теперь неестественно длинными.       — Что вы устроили? — спросил Винсент. Он прикрыл за собой дверь и, заложив руки за спину, прошёлся по помещению. — Лео мог погибнуть. Элиот мог погибнуть. Королева Серенити могла погибнуть, и не видать вам тогда свободы.       — Убирайся, — прохрипела королева Нехеления.       — Нет, — ответил Винсент. — Я не уйду, моя госпожа. Я пришёл сюда за ответами и я их получу.       — Да кто ты такой!.. — она развернулась и припала к стеклу. Лицо её исказила гримаса ярости. — Кто ты такой, чтобы диктовать мне условия?!       — Всего лишь посредник, — пожал плечами Винсент. — Мы нужны друг другу, и это — взаимовыгодное сотрудничество.       Уголки губ королевы Нехелении дрогнули, опустились вниз. Она сжала пальцы в кулак, отчего длинные её ногти проскрежетали по стеклу, и снова отвернулась. Она долго молчала, но Винсент не торопился. Гилберт занят Озом, Оз занят Элиотом, а Ванесса скорбит и льёт слёзы над трупом леди Харуки. Вот, значит, кто перевернул её мир вверх тормашками, кто изменил Ванессу, кто перекроил её и сорвал повязку с её глаз. Леди Харука, женщина с мечом и взглядом, подобным режущей кромке клинка. Хорошо, что она умерла. Хорошо, что она больше не отравит собой разум Ванессы.       — Ты дал мне лазейку, — сказала королева Нехеления. Голос её звучал тускло и глухо, словно она, потерянная и усталая, затруднялась открывать рот и произносить слова. Она, не оборачиваясь, коснулась через плечо трещины на стекле. — Моя сила растеклась по дворцу. А потом я уснула… и погрузилась в кошмарный сон. Что-то пошло не так. Сила моих кошмаров пробудила к жизни зеркала, изваяла из них существа по образу и подобию моему. Она отравила это стекло. Осколок стекла, попавший в человека, гасил его разум и убивал его чувства. Я ведьма, но я не знала, что на такое способна, — она подняла перед собой руки, глядя на раскрытые ладони. — Я думала, что всё это — сон. Я видела мальчика с голубыми глазами. Я рассказала ему правду о его чёрном сердце.       — Вы встречались с Элиотом?       — Да, когда разбился тот шкаф, и вас утянуло в мой сон. Но не ошиблась ли я? — её голос опустился до громкого шёпота. — Не заклеймила ли я его чернотой напрасно? Я вспоминаю его взгляд, и мне становится не по себе. Не от страха перед ним, а из зависти. Его все любят. Он благороден. Он честен. Силён. Он убил принцессу Серенити, но не знал об этом. Мне бы хотелось увидеть его снова. Что это? — она обернулась к Винсенту. — Что это такое?       Винсент улыбнулся. Кто бы мог подумать...       — Мне жаль вас, моя госпожа, — сказал он. — Вы попали в крепкие сети, из которых не выпутаться так просто.       — Мне кажется, я боюсь, — она накрыла ладонью трещину в стекле. — Боюсь свободы. Я так долго бездействовала, а сила моя росла, и теперь, кажется, я больше не властна над самой собой.       — У вас всегда останется выход, — ответил Винсент.       Он не слишком удивился бы, наложи королева Нехеления на себя руки, едва печать спадёт и зеркало разобьётся. Вероятно, она не могла умереть, покуда находилась в заточении. Смерть станет для неё той самой свободой, о которой она мечтала. Винсент даже согласился бы подарить ей эту долгожданную свободу, попроси она, но сам марать руки не станет. Ни к чему гневить ведьму. Винсент не знал, как справиться с новым проклятием. Он слишком много сил потратил на подготовку ритуала — рассчитал время, собрал все необходимые ингредиенты и передал их королеве Нехелении, рассказал обо всём королеве Серенити, рискуя собственной шеей. Но как иначе можно было избавиться от лунной королевы? Обезглавить её при помощи Демиоса? Подозрения бы пали на них в первую очередь, и тогда все труды потеряли бы смысл. Нет, он поступил правильно. И пусть королева Серенити рассказала обо всём Зарксису Брейку — не страшно. Винсент с удовольствием посмотрит, как этот ублюдок будет умирать на жертвенном алтаре.       — Наш договор в силе? — спросил он. — Вы проведёте ритуал жертвоприношения?       — Да, — ответила королева Нехеления. — Помни, что обещал мне свободу.       — А она действительно вам необходима? Ваша сила вышла из-под контроля.       — Не твоё дело. Я буду свободна; ничто иное не имеет значения.       Винсент кивнул. Жертвоприношение состоится, и, действительно, на данный момент ничто более не имело значения. Лишь бы Гилберт держался от всего этого подальше. И, конечно же, Лео — вместе с Элиотом. Только они четверо: Винсент, Брейк, королева Серенити и Ванесса.       Внутри всё сжалось. Должно быть, он просто устал. Чем иначе объяснить его лихорадочные размышления над тем, как ухитриться выменять у Смерти ценой одной жизни — сразу две. Он отчаянно искал решение, и не находил его. Королева Нехеления ясно дала понять: смерть разборчива, любая жизнь не подойдёт. Обмен равноценен. Ванесса умрёт.       Выхода нет.